Документы. Власть и художественная интеллигенция | Власть и художественная интеллигенция | История и культура

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная История и культура Власть и художественная интеллигенция Документы. Власть и художественная интеллигенция  
Документы. Власть и художественная интеллигенция

Документы. Власть и художественная интеллигенция / Культурная элита в советском идеологическом проекте 1920–1980-х годов: Учеб.-метод. материалы / Гос. образоват. учреждение высш. проф. образования «Рос. гос. гуманитарный ун-т»; [авт.-сост.: Т.Ю. Красовицкая, В.А. Хохлов]. М., 2006. 141 с.

ДОКУМЕНТЫ. ВЛАСТЬ И ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

№ 1.

ЗАПИСКА Л. ТРОЦКОГО В ПОЛИТБЮРО ЦК РКП (б) О МОЛОДЫХ ПИСАТЕЛЯХ И ХУДОЖНИКАХ[1]

30 июня 1922 г.

О молодых писателях, художниках и пр[очих]

Мы несомненно, рискуем потерять молодых поэтов, художников и пр., тяготеющих к нам. Никакого или почти никакого внимания к ним нет, вернее сказать, внимание к отдельным лицам проявляется случайно отдельными советскими работниками или чисто кустарным путем. В материальном смысле мы даже наиболее даровитых и революционных толкаем к буржуазным или враждебным нам издательствам, где эти молодые поэты вынуждены равняться по фронту, т. е. скрывать свои симпатии к нам.

Необходимо поставить своей задачей внимательное, вполне индивидуализированное отношение к представителям молодого советского искусства. В этих целях необходимо:

1. Вести серьезный и внимательный учет поэтам, писателям, художникам и пр. Учет этот сосредоточить при Главном цензурном Управлении в Москве и Петрограде. Каждый поэт должен иметь свое досье, где собраны биографические сведения о нем, его нынешние связи, литературные, политические и др. Данные должны быть таковы, чтобы:

а) они могли ориентировать цензуру при пропуске надлежащих произведений;

б) они могли помочь ориентировке партийных критиков в направлении соответствующих поисков, и

в) чтобы на основании этих данных можно было принимать те или другие меры материальной поддержки молодых писателей и пр.

2. Уже сейчас выделить небольшой список несомненно даровитых и несомненно сочувствующих нам писателей, которые борьбой за заработок толкаются в сторону буржуазии и могут завтра оказаться во враждебном или полувраждебном нам лагере, подобно Пильняку <….>

3. Дать редакциям важнейших партийных изданий (газет, журналов) указание в том смысле, чтобы отзывы об этих молодых писателях писались более «утилитарно», т. е. с целью добиться определенного воздействия на данного молодого литератора. С этой целью критик должен предварительно ознакомиться со всеми данными о писателе, дабы яснее представлять линию его развития. <…>

4. Цензура наша также должна иметь указанный выше педагогический уклон. Можно и должно проявлять строгость по отношению к изданиям со вполне оформившимися буржуазными художественными тенденциями литераторов. Необходимо проявлять беспощадность по отношению к таким художественно-литературным группировкам, которые являются фактическим центром сосредоточения меньшевистско-эсеровских элементов. Необходимо в то же время внимательное, осторожное и мягкое отношения к таким произведениям и авторам, которые хотя и несут в себе бездну всяких предрассудков, но явно развиваются в революционном направлении.

Поскольку дело идет о произведения третей категории, запрещать их печатание надлежит лишь в самом крайнем случае. Предварительно же нужно попытаться свести автора с товарищем, который действительно компетентно и убедительно сможет разъяснить ему реакционные элементы произведения с тем, что если автор не убедиться, то его произведения печатается (если нет серьезных доводов против напечатания), но в то же время появляется под педагогическим углом зрения написанная критическая статься.

1. Вопрос о форме поддержки молодых поэтов подлежит особому рассмотрению. Лучше всего, разумеется, если бы эта поддержка выражалась в форме гонорара (индивидуализированного), но для этого нужно, чтобы молодым авторам было где печататься. «Красная новь» ввиду ее чисто партийного характера – недостаточное для них поле деятельности. Может быть, придется создать непартийный чисто художественный журнал под общим твердым руководством, но с достаточным простором для индивидуальных «уклонений».

2. Во всяком случае на это придется, очевидно, ассигновать некоторую сумму денег.

3. Те же меры нужно перенести и на молодых художников. Но здесь нужно особо обсудить вопрос о том, при каком учреждении завести указанные выше досье и на кого персонально возложить работу.

Л. Троцкий

№ 2.

ЗАПИСКА И.В. СТАЛИНА В ПОЛИТБЮРО ЦК РКП (Б) ПО ПОВОДУ ПРЕДЛОЖЕНИЯ Л.Д. ТРОЦКОГО О МОЛОДЫХ ПИСАТЕЛЯХ И ХУДОЖНИКАХ[2]

3 июля 1922 г.

Возбужденный тов. Троцким вопрос о завоевании близких нам молодых поэтов путем материальной и моральной их поддержки является, на мой взгляд, вполне своевременным. Я думаю, что формирование советской культуры (в узком смысле слова), о которой так много писали и говорили одно время некоторые «пролетарские идеологи» (Богданов и другие), теперь только началось. Культура эта, по-видимому, должна вырасти в ходе борьбы тяготеющих к советам молодых поэтов и литераторов с многообразными контрреволюционными течениями и группами на новом поприще. Сплотить советски настроенных поэтов в одно ядро и всячески поддерживать их в этой борьбе – в этом задача. Я думаю, что наиболее целесообразной формой этого сплочения молодых литераторов была бы организация самостоятельного, скажем «Общества развития русской культуры» или чего-нибудь в этом роде. Пытаться пристегнуть молодых писателей к цензурному комитету или к какому-нибудь «казенному» учреждению, значит оттолкнуть молодых поэтов от себя и расстроить дело. Было бы хорошо во главе такого общества поставить обязательно беспартийного, но советски настроенного, вроде скажем Всеволода Иванова. Материальная поддержка вплоть до субсидий, облеченных в ту или иную приемлемую форму, абсолютно необходима.

Для ориентировки прилагаю ответ замзавагитпропа т. Яковлева на мой соответствующий запрос.

И. Сталин

№ 3.

ИЗ ПОСТАНОВЛЕНИЯ ПОЛИТБЮРО ЦК РКП (Б)

О ПОЛИТИКЕ ПАРТИИ В ОБЛАСТИ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ[3]

18 июня 1925 г .

1. Подъем материального благосостояния масс за последнее время, в связи с переворотом в умах, произведенным революцией, усилением массовой активности, гигантским расширением кругозора и т. д., создает громадный рост культурных запросов и потребностей. Мы вступили, таким образом, в полосу культурной революции, которая составляет предпосылку дальнейшего движения к коммунистическому обществу.

2. Частью этого массового культурного роста является рост новой литературы – пролетарской и крестьянской в первую очередь, начиная от ее зародышевых, но в то же время небывало широких по своему охвату форм (рабкоры, селькоры, стенгазеты и проч.) и кончая идеологически осознанной литературно-художественной продукцией.

3. С другой стороны, сложность хозяйственного процесса, одновременный рост противоречивых и даже прямо друг другу враждебных хозяйственных форм, вызываемый этим развитием процесс нарождения и укрепления новой буржуазии; неизбежная, хотя на первых порах не всегда осознанная, тяга к ней части старой и новой интеллигенции; химическое выделение из общественных глубин новых и новых идеологических агентов этой буржуазии, – все это должно неизбежно сказываться и на литературной поверхности общественной жизни.

4. Таким образом, как не прекращается у нас классовая борьба вообще, так точно она не прекращается и на литературном фронте. В классовом обществе нет, и не может быть нейтрального искусства, хотя формы классовой значимости искусства вообще, и литературы в частности, бесконечно более разнообразны, чем, например, формы классовой значимости политики…

6. Пролетариат должен, сохраняя, укрепляя и все расширяя свое руководство, занимать соответствующую позицию и на целом ряде новых участков идеологического фронта. Процесс проникновения диалектического материализма в совершенно новые области (биологию, психологию, естественные науки вообще) уже начался. Завоевание позиций в области художественной литературы точно так же рано или поздно должно стать фактом.

7. Нужно помнить, однако, что эта задача – бесконечно более сложная, чем другие задачи, решающиеся пролетариатом, ибо уже в пределах капиталистического общества рабочий класс мог подготовлять себя к победоносной революции, построить себе кадры бойцов и руководителей и выработать себе великолепное идеологическое оружие политической борьбы. Но он не мог разработать ни вопросов естественнонаучных, ни технических, а равно он, класс культурно придавленный, не мог выработать своей художественной литературы, своей особой художественной формы, своего стиля. Если в руках у пролетариата уже теперь есть безошибочные критерии общественно-политического содержания любого литературного произведения, то у него еще нет таких же определенных ответов на все вопросы относительно художественной формы.

8. Вышесказанным должна определяться политика руководящей партии пролетариата в области художественной литературы. Сюда, в первую очередь, относятся следующие вопросы: соотношение между пролетарскими писателями, крестьянскими писателями и так называемыми «попутчиками» и другими; политика партии по отношению к самим пролетарским писателям; вопросы критики; вопросы о стиле и форме художественных произведений и методах выработки новых художественных форм; наконец, вопросы организационного характера.

9. Соотношение между различными группировками писателей по их социально-классовому или социально-групповому содержанию определяется нашей общей политикой. Однако нужно иметь здесь в виду, что руководство в области литературы принадлежит рабочему классу в целом, со всеми его материальными и идеологическими ресурсами. Гегемонии пролетарских писателей еще нет, и партия должна помочь этим писателям заработать себе историческое право на эту гегемонию. Крестьянские писатели должны встречать дружеский прием и пользоваться нашей безусловной поддержкой. Задача состоит в том, чтобы переводить их растущие кадры на рельсы пролетарской идеологии, отнюдь, однако, не вытравляя из их творчества крестьянских литературно-художественных образов, которые и являются необходимой предпосылкой для влияния на крестьянство.

10. По отношению к «попутчикам» необходимо иметь в виду: 1) их дифференцированность; 2) значение многих из них как квалифицированных «специалистов» литературной техники; 3) наличность колебаний среди этого слоя писателей. Общей директивой должна здесь быть директива тактичного и бережного отношения к ним, т. е. такого подхода, который обеспечивал бы все условия для возможно более быстрого их перехода на сторону коммунистической идеологии. Отсеивая антипролетарские и антиреволюционные элементы (теперь крайне незначительные), борясь с формирующейся идеологией новой буржуазии среди части «попутчиков» сменовеховского толка, партия должна терпимо относиться к промежуточным идеологическим формам, терпеливо помогая эти неизбежно многочисленные формы изживать в процессе все более тесного товарищеского сотрудничества с культурными силами коммунизма.

11. По отношению к пролетарским писателям партия должна занять такую позицию: всячески помогая их росту и всемерно их поддерживая, партия должна предупреждать всеми средствами проявление комчванства среди них как самого губительного явления. Партия именно потому, что она видит в них будущих идейных руководителей советской литературы, должна всячески бороться против легкомысленного и пренебрежительного отношения к старому культурному наследству, а равно и к специалистам художественного слова. Против капитулянтства, с одной стороны, и против комчванства, с другой – таков должен быть лозунг партии. Партия должна также бороться против попыток чисто оранжерейной «пролетарской» литературы; широкий охват явлений во всей их сложности; не замыкаться в рамках одного завода; быть литературой не цеха, а борющегося великого класса, ведущего за собой миллионы крестьян, – таковы должны быть рамки содержания пролетарской литературы…

13. Распознавая безошибочно общественно-классовое содержание литературных течений, партия в целом отнюдь не может связать себя приверженностью к какому-либо направлению в области литературной формы. Руководя литературой в целом, партия так же мало может поддерживать какую-либо одну фракцию литературы (классифицируя эти фракции по различию взглядов на форму и стиль), как мало она может решать резолюциями вопросы о форме семьи, хотя, в общем она, несомненно, руководит и должна руководить строительством нового быта. Стиль, соответствующий эпохе, будет создан, но он будет создан другими методами, и решение этого вопроса еще не наметилось. Всякие попытки связать партию в этом направлении в данную фазу культурного развития страны должны быть отвергнуты.

14. Поэтому партия должна высказываться за свободное соревнование различных группировок и течений в данной области. Всякое иное решение вопроса было бы казенно-бюрократическим псевдорешением. Точно так же недопустима декретом или партийным постановлением легализованная монополия на литературно-издательское дело какой-либо группы или литературной организации. Поддерживая материально и морально пролетарскую и пролетарско-крестьянскую литературу, помогая «попутчикам» и т. д., партия не может предоставить монополии какой-либо из групп, даже самой пролетарской по своему идейному содержанию: это значило бы загубить пролетарскую литературу, прежде всего.

15. Партия должна всемерно искоренять попытки самодельного и некомпетентного административного вмешательства в литературные дела; партия должна озаботиться тщательным подбором лиц в тех учреждениях, которые ведают делами печати, чтобы обеспечить действительно правильное, полезное и тактичное руководство нашей литературой.

16. Партия должна указать всем работникам художественной литературы на необходимость правильного разграничения функций между критиками и писателями-художниками. Для последних необходимо перенести центр тяжести своей работы в литературную продукцию в собственном смысле этого слова, используя при этом гигантский материал современности. Необходимо обратить усиленное внимание и на развитие национальной литературы в многочисленных республиках и областях нашего Союза.

Партия должна подчеркнуть необходимость создания художественной литературы, рассчитанной на действительно массового читателя, рабочего и крестьянского; нужно смелее и решительнее порвать с предрассудками барства в литературе и, используя все технические достижения старого мастерства, выработать соответствующую форму, понятную миллионам. Только тогда советская литература и ее будущий пролетарский авангард смогут выполнить свою культурно-историческую миссию, когда они разрешат эту великую задачу.

№ 4.

ИЗ ПИСЬМА И.В. СТАЛИНА ДРАМАТУРГУ В.Н. БИЛЛЬ-БЕЛОЦЕРКОВСКОМУ[4]

2 февраля 1929 г.

Т. Билль-Белоцерковский!

Пишу с большим опозданием. Но лучше поздно, чем никогда.

1. Я считаю неправильной самую постановку вопроса о «правых» и «левых» в художественной литературе (а значит и в театре). Понятие «правое» или «левое» в настоящее время в нашей стране есть понятие партийное, собственно – внутрипартийное. «Правые» или «левые» – это люди, отклоняющиеся в ту или иную сторону от чисто партийной линии. Странно было бы, поэтому применять эти понятия к такой непартийной и несравненно более Широкой области» как художественная литература, театр и пр. Эти понятия могут быть еще применены к тому или иному партийному (коммунистическому) кружку в художественной литературе. Внутри такого кружка могут быть «правые» и «левые». Но применять их в художественной литературе на нынешнем этапе ее развития, где имеются все и всякие течения, вплоть до антисоветских и прямо контрреволюционных, – значит поставить вверх дном все понятия. Вернее всего было бы оперировать в художественной литературе понятиями классового порядка или даже понятиями «советское», «антисоветское», «революционное», «антиреволюционное» и т. д.

«Бег» Булгакова … нельзя считать проявлением ни «левой», ни «правой» опасности. «Бег» есть проявление попытки вызвать жалость, если не симпатию, к некоторым слоям антисоветской эмигрантщины, – стало быть, попытка оправдать или полуоправдать белогвардейское дело. «Бег», в том виде, в каком он есть, представляет антисоветское явление.

Впрочем, я бы не имел ничего против постановки «Бега», если бы Булгаков прибавил к своим восьми снам еще один или два сна, где бы он изобразил внутренние социальные пружины гражданской войны в СССР, чтобы зритель мог понять, что все эти, по-своему «частные» Серафимы и всякие приват-доценты, оказались вышибленными из России не по капризу большевиков, а потому, что они сидели на шее у народа (несмотря на свою «честность»), что большевики осуществляли волю рабочих и крестьян и поступали, поэтому совершенно правильно.

3. Почему так часто ставят на сцене пьесы Булгакова? Потому, должно быть, что своих пьес, годных для постановки, не хватает. На безрыбье даже «Дни Турбиных» – рыба. Конечно, очень легко «критиковать» и требовать запрета в отношении непролетарской литературы. Но самое легкое нельзя считать самым хорошим. Дело не в запрете, а в том, чтобы шаг за шагом выживать со сцены старую и новую непролетарскую макулатуру в порядке соревнования, путем создания могущих ее заменить настоящих, интересных, художественных пьес советского характера. А соревнование – дело большое и серьезное, ибо только в обстановке соревнования можно будет добиться сформирования и кристаллизации нашей пролетарской художественной литературы.

Что же касается собственно пьесы «Дни Турбиных», то она не так уж плоха, ибо она дает больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: «если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав свое дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь». «Дни Турбиных» есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма.

Конечно, автор ни в какой мере «не повинен» в этой демонстрации. Но какое нам до этого дело?..

...Что касается «слухов» о «либерализме», то давайте лучше не говорить об этом, предоставьте заниматься «слухами» московским купчихам.

№ 5.

ИЗ НЕПРАВЛЕНОЙ СТЕНОГРАММЫ ВЫСТУПЛЕНИЯ И.В. СТАЛИНА НА ВСТРЕЧЕ С УКРАИНСКИМИ ПИСАТЕЛЯМИ[5]

12 февраля 1929 г.

…Взять, например, таких попутчиков, – я не знаю, можно ли строго назвать попутчиками этих писателей, – таких писателей, как Всеволод Иванов, Лавренев. Вы, может быть, читали «Бронепоезд» Всеволода Иванова, может быть, многие видели его, может быть, вы читали или видели «Разлом» Лавренева. Лавренев не коммунист, но я вас уверяю, что эти оба писателя своими произведениями, «Бронепоезд» и «Разлом» принесли гораздо больше пользы, чем 10–20 или 100 коммунистов-писателей, которые пичкают, пичкают, ни черта не выходит: не умеют писать, нехудожественно…

Возьмите Лавренева, попробуйте изгнать человека, он способный, кое-что из пролетарской жизни схватил и довольно метко. Рабочие прямо скажут, пойдите к черту с правыми и левыми, мне нравится ходить на «Разлом» и я буду ходить, – и рабочий прав. Или возьмите Всеволода Иванова «Бронепоезд». Он не коммунист, Всеволод Иванов. Может быть, он себя считает коммунистом (шум, разговоры). Ну, он коммунист липовый (смех). Но это ему не помешало написать хорошую штуку, которая имеет величайшее революционное значение, воспитательное значение бесспорно. Как вы скажете – он правый или левый? Он ни правый, ни левый, потому что он не коммунист. Нельзя чисто партийные мерки переносить механически в среду литераторов.

№ 6.

ЗАЯВЛЕНИЕ М.А. БУЛГАКОВА НАЧАЛЬНИКУ ГЛАВИСКУССТВА А.И. СВИДЕРСКОМУ[6]

30 июля 1929 г.

(Москва, Б. Пироговский, 35 а, кв. 6, т. 2-03-27)

В этом году исполняется десять лет с тех пор, как я начал заниматься литературой в СССР. За этот срок я, ни разу не выезжая за пределы СССР (в Большой Советской Энциклопедии помещено в статье обо мне неверное сведение о том, что я якобы одно время был в Берлине), написал ряд сатирических повестей, а затем четыре пьесы, из которых три шли при неоднократных цензурных исправлениях, запрещениях их и возобновлениях на сценах государственных театров в Москве, а четвертая «Бег» была запрещена в процессе работы над нею в Московском Художественном театре и света не увидала вовсе.

Теперь мне стало известно, что и остальные три к представлению запрещаются.

Таким образом, в наступающем сезоне ни одна из них, в том числе и любимая моя работа «Дни Турбиных» - больше существовать не будут.

Я должен сказать, что в то время, как мои произведения стали поступать в печать, а впоследствии на сцену, все они до одного подвергались в тех или иных комбинациях или сочетаниях запрещению, а сатирическая повесть «Собачье сердце», кроме того, изъята у меня при обыске в 1926 году представителями Государственного Политического Управления.

По мере того, как я писал, критика стала обращать на меня внимание, и я столкнулся со страшным и знаменательным явлением:

Нигде и никогда в прессе в СССР я не получил ни одного одобрительного отзыва о моих работах, за исключением одного быстро и бесследно исчезнувшего газетного отзыва в начале моей деятельности, да еще Вашего и А.М. Горького отзывов о пьесе «Бег».

Ни одного. Напротив: по мере того, как имя мое становилось известным в СССР, пресса по отношению ко мне становилась все хуже и страшнее.

Обо мне писали, как о проводнике вредных и ложных идей, как о представителе мещанства, произведения мои получали убийственные и оскорбительные характеристики, слышались непрерывные в течение всех лет моей работы призывы к снятию и запрещению моих вещей, звучала открытая даже брань.

Вся пресса направлена была к тому, чтобы прекратить мою писательскую работу, и усилия ее увенчались к концу десятилетия полным успехом: с удушающей документальной ясностью я могу сказать, что я не в силах больше существовать как писатель в СССР.

После постановки «Дней Турбиных» я просил разрешения вместе с моей женой на короткий срок уехать за границу – и получил отказ. Когда мои произведения какие-то лица стали неизвестными мне путями увозить за границу и там расхищать, я просил о разрешении моей жене одной отправиться за границу – получил отказ.

Я просил о возвращении взятых у меня при обыске моих дневников - получил отказ. Теперь мое положение стало ясным: ни одна строка моих произведений не пройдет в печать, ни одна пьеса не будет играться, работать в атмосфере полной безнадежности я не могу, за моим писательским уничтожением идет материальное разорение, полное и несомненное.

И, вот, я со всею убедительностью прошу Вас направить Правительству СССР мое заявление: Я прошу Правительство СССР обратить внимание на мое невыносимое положение и разрешить мне выехать вместе с моей женой Любовью Евгеньевной Булгаковой за границу на тот срок, который будет найден нужным.

Михаил Афанасьевич Булгаков. Москва, 30 июля 1929 г.

№. 7.

ЗАПИСКА НАЧАЛЬНИКА ГЛАВИСКУССТВА А.И. СВИДЕРСКОГО СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП (б) О ВСТРЕЧЕ С М.А. БУЛГАКОВЫМ[7]

30 июля 1929 г.

Я имел продолжительную беседу с Булгаковым. Он производит впечатление человека затравленного и обреченного. Я даже не уверен, что он нервно здоров. Положение его действительно безысходное. Он, судя по общему впечатлению, хочет работать с нами, но ему не дают и не помогают в этом. При таких условиях удовлетворение его просьбы является справедливым.

А. Свидерский

№ 8.

ЗАПИСКА СЕКРЕТАРЯ ЦК ВКП (Б) А.П. СМИРНОВА В ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП (Б) О ЗАЯВЛЕНИИ М.А. БУЛГАКОВА[8]

3 августа 1929 г.

Посылая Вам копии заявления литератора Булгакова и письма Свидерского, прошу разослать их всем членам и кандидатам Политбюро. Со своей стороны считаю, что в отношении Булгакова наша пресса заняла неправильную позицию. Вместо линии на привлечение его и исправление – практиковалась только травля, а перетянуть его на нашу сторону, судя по письму т. Свидерского, можно.

Что же касается просьбы Булгакова о разрешении ему выезда за границу, то я думаю, что ее надо отклонить. Выпускать его за границу с такими настроениями – значит увеличить число врагов. Лучше будет оставить его здесь, дав АППО ЦК указания о необходимости поработать над привлечением его на нашу сторону, а литератор он талантливый и стоит того, чтобы с ним повозиться.

Нельзя пройти мимо неправильных действий ОГПУ по части отобрания у Булгакова его дневников. Надо предложить ОГПУ дневники вернуть.

А. Смирнов

№ 9.

ИЗ ДОКЛАДА СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ОГПУ ОБ АНТИСОВЕТСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СРЕДИ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ ЗА 1931 Г.[9]

Не ранее 10 декабря 1931 г.

1931 год характеризуется, в основном, разгромом контрреволюционных организаций интеллигенции, оформившихся в начале реконструктивного периода в к[онтр]р[еволюционные] группы в издательском деле СССР, в кинопромышленности, в краеведении, [в] музейных и археологических обществах и выявлением нового типа к[онтр]р[еволюционных] формирований интеллигенции, для которых, прежде всего, характерен не только глубоко законспирированный метод антисоветской деятельности, но и сознательная, глубокая зашифровка а[нти]с[оветской] деятельности под маской «идеологической непримиримости», «высокой общественной активности», «безоговорочной преданности партии»…

Творческие позиции антисоветской интеллигенции.

В своей творческой практике антисоветские элементы среди интеллигенции (литература, кинематография) становятся на позиции грубого приспособленчества, политического лицемерия – во имя общественной маскировки, а в ряде случаев и материального благополучия. Вместе с тем создается подпольная литература «для себя», для настоящего «читателя-ценителя» капиталистического общества (реже – выпускаются в печать произведения с сознательно зашифрованным к[онтр]р[еволюционным] смыслом).

Для этой творческой установки весьма характерно обращение члена антисоветской группы литературоведов к обрабатываемым им молодым писателям: «Мои идеологические выступления – это проституция. Надо работать, работать. Нужно писать и класть в портфель; про себя надо не забывать, что завтра будет иное положение. Надо ориентироваться на завтра. Нужно накоплять ценности. Когда завтра вас спросят порядочные люди, – что вы сделали? – вы выложите: пожалуйста, вот то-то и то-то. Нужно создать среду тесную, замкнутую, рабочую. Нужно встречаться, проверять друг друга, поддерживать друг друга, форсировать настроение. Будем бороться за идеологию».

Писатель М. Савичев так рисует свою работу над материалом, собранным во время поездки по провинции: «Виденное страшно, голодно и мучительно. Об этом я напишу для себя, это никогда не увидит свет. Для печатания же нужна красная вода, попробую ее предложить издательству».

Нелегальная литература создана ленинградской антисоветской лит[ературной] группой «Шекспир – Банджо», нелегальные антисоветские произведения имеются у ряда московских писателей и антисоветских писательских групп, зачитываются в «своем кругу». Нелегальную литературу имела группа «констромольцев» («Снайпинг»). Систему литературного двурушничества, сочетания приспособленчества «для продажи» и контрреволюционного творчества «всерьез» (подпольного или с зашифрованным к[онтр]р[еволюционным] содержанием) отчетливо вскрыли «констромольцы» в своих показаниях по делу созданной ими нелегальной литературно-политической группы «Снайпинг». Интересно подпольное стихотворение члена группы Ассанова «Козел отпущения», посвященное мотивировке литературного приспособленчества. Приводим краткие выдержки:

«Упасть пред чудовищным богом авана

Восстанье на Яве

Стихи о яванцах

О перевыборах:

Докладом взорван

Завод сиял. Гремели хором

Мозолистые голоса...

Я после закончу поэму мою. Под старость...

Цветите ж бананы на избитых дорожках...

Восстали яванцы. Яванцам права...

Летят бумеранги в сплетенья лиан

Стихи переводят в десятках стран.

Редеют отряды английских войск.

Пять тысяч вперед – любое издательство.

Англичане бегут (своя квартира)

Да здравствует рево (автомобиль)

Открывается съезд (объеду полмира)

Утро вечера мудреней».

Для творческих настроений правой кинорежиссуры характерны следующие высказывания.

Режиссер Гавронский (Ленинград): «Причины провалов и нерабочего настроения художественных кадров в кинематографии – целиком в том ужасном состоянии, в котором находится страна. Подумайте, какие ставить картины – опять классовая борьба, опять вознесение до небес партийных органов. Все режиссеры поэтому рвутся на заграничный материал. Я вот поставил недавно «Темное царство» – пессимистическую картину, которая, бесспорно, разоружает. Картина эта, конечно, несоветская и контрреволюционная. Ее разрешили только в Москве и Ленинграде. На советском материале можно и должно делать только такие картины».

Режиссер Береснев (Ленинград): «Ну и темы, ну и времена. Я не понимаю политики в искусстве, я ненавижу все это. Подумайте, какие темы в кино, в искусстве – тракторостроение, дизелестроение и подобная гадость».

Режиссер Кроль: «Из кино надо бежать. Работать не хочется и невозможно. Ни я, ни один из наших режиссеров не зажигаются этим энтузиазмом – нет его, противно все это. Нам всем надоела классовая борьба».

Носители подобных настроений или проводят «творческий саботаж», или же вступают на путь политического лицемерия, давая творчески бездарные, фальшивые вещи, отталкивающие советского зрителя.

На кинофабрике Белгоскино собралась группа явно антисоветски настроенных режиссеров, политически безграмотных, неталантливых ремесленников. Они достигли «внешнего благополучия», декларируя свою преданность советской власти и ставя псевдореволюционные, «лакированные» картины, внутренне опустошенные и выхолощенные.

Член группы Вейншток так характеризует свою творческую деятельность:

«Вот делаю постановки. Политически на “ура” (как это получается, не знаю, – все вокруг не радует). ГРК доволен. Публика не ходит. Я работаю для ГРК. Сметы и сроки в порядке, при всем этом я – первый ударник и общественник, – вот весело».

Режиссер Кресин: «Вообще хорошо бы бежать от этого всего, но быть режиссером пока не так плохо. Делать культурфильмы, чтобы было много лозунгов, и чтобы кричали: “Ура, да здравствует”, – это я смогу не хуже других. Таким образом, будут и овцы целы, и волки сыты. Я буду революционным режиссером, и не буду иметь тех неприятностей, какие имел. Мой вам совет переходить в режиссеры, сейчас это чудное, теплое дело».

Организованная к[онтр]р[еволюционная] деятельность среди интеллигенции (по материалам о ликвидированных в [19]31 г. групп[ах] и орг[анизациях]).

Для крайне правого крыла реакционных кругов интеллигенции характерны религиозно-мистические настроения, охватывающие значительную ее часть и по содержанию и организационно увязывающиеся с философской мистикой буржуазного Запад.

В Москве вскрыта подпольная организация антропософов, состоявшая, главным образом, из педагогов средней и низшей школы и нескольких биб[лиотечных] работников. Идейным вдохновителем и руководителем организации был писатель-мистик А. Белый.

Политическое лицо организации и ее руководство достаточно характеризуют следующие записи в дневнике А. Белого: «Не гориллам применять на практике идеи социального ритма. Действительность показывает, что понятие общины, коллектива, индивидуума в наших днях – “очки в руках мартышки”, она “то их понюхает, то их на хвост нанижет”... Восток гибнет от безобразия своего невежества. Запад гибнет от опухолей “брюха”, но не невежественному Востоку оперировать эту опухоль... Оперировать может умеющий оперировать. Не умеющий – зарезает, – и мы зарезаем себя и Запад.

...Все окрасилось как-то тупо бессмысленно. Твои интересы к науке, к миру, искусству, к человеку – кому нужны в “СССР”?..

Чем интересовался мир на протяжении тысячелетий... рухнуло на протяжении последних пяти лет у нас. Декретами отменили достижения тысячелетий, ибо мы переживаем «небывалый подъем». Но радость ли блестит в глазах уличных прохожих? Переутомление, злость, страх и недоверие друг к другу таят эти серые, изможденные и отчасти уже деформированные, зверовидные какие-то лица. Лица дрессированных зверей, а не людей.

Ближе к друзьям, страдающим, горюющим, обремененным. Огромный ноготь раздавливает нас, как клопов, с наслаждением щелкая нашими жизнями, с тем различием, что мы – не клопы, мы – действительная соль земли, без которой народ – не народ. Нами гордились во всех веках у всех народов, нами будут гордиться в будущем...

Мы – люди нового сознания – как Ной, должны строить ковчег, и он в усилиях распахнется в космос. Даже гибель земли – не гибель вселенной, а мы – люди вселенной, ибо мы – вселенная».

Организацией было создано несколько подпольных детских кружков, где дети воспитывались в духе мистики. Организация имела связи с заграницей и по Союзу.

В Ленинграде вскрыта антисоветская группа детских писателей, захвативших в свои руки издание детской литературы и под прикрытием «зауми» проводивших мистико-идеалистические установки.

Введенский: «Наша поэтическая заумь, т. е. особая форма стихотворного творчества, принятая в нашей антисоветской группе детских писателей, целиком исходит из мистико-идеалистической философии и активно противопоставлялась нами засилью материализма в СССР. Наша заумь имеет целью отвлечение определенно настроенных кругов от конкретной советской действительности, дает им возможность замкнуться на своих враждебных современному строю позициях». Туфанов: «Поэтическая заумь использовалась мною как форма, при помощи которой я излагал свои контрреволюционные националистические идеи»…

Нач[альник] СПО ОГПУ Г. Молчанов

Нач[альник] 4 отделения Герасимов

№ 10.

СПЕЦСООБЩЕНИЕ СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР «О ХОДЕ ПОДГОТОВКИ К I СЪЕЗДУ СОЮЗА СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ»[10]

Не ранее 10 июля 1934 г.

Отклики на статью Горького «Литературные забавы».

1. Статья в защиту Усиевич:

В редакцию «Литературной газеты» поступила статья Розенталя (из «Литературного критика»), которая, по-видимому, явится попыткой обелить Е. Усиевич в связи с брошенными в отношении ее в статье Горького упреками по поводу покровительства П. Васильеву, Я. Смелякову и др. Статья эта написана, очевидно Розенталем, под давлением самой Усиевич.

Усиевич и сам П. Васильев проявляют большое нетерпение и заинтересованность в напечатании этой статьи в «Л[итературной] г[азете]».

Усиевич неоднократно звонила по этому поводу в редакцию отв[етственному] секретарю Цейтлину и его зам[естителю] Берковичу, но Цейтлин и Болотников пока задерживают статью, согласовывая ее с Юдиным и требуя, видимо, по настоянию Юдина, внесения Розенталем ряда поправок.

П. Васильев в связи с печатанием этой статьи сам приходил в редакцию «Лит[ературной] газеты» справляться о том, когда статья будет пущена, и разговаривал об этом с Цейтлиным.

2. Пастернак о статье Горького:

Борис Пастернак, встретив Павла Васильева в доме Герцена, пожал ему руку и сказал демонстративно громко: «Здравствуй, враг отечества», – и, смеясь, прошел дальше. Затем он сказал по поводу статьи Горького следующее:

«Чувствуется, что в Горьком какая-то озлобленность против всех. Он не понимает или делает вид, что не понимает того значения, которое имеет каждое его слово, того резонанса, который раздается вслед за тем или иным его выступлением. Горьковские нюансы превращаются в грохот грузовика.

Что касается Павла Васильева, то на него горьковская статья никак не отразится. Его будут так же печатать и также принимать в публике.

По отношению к Александру Прокофьеву Горький был слишком резок: “Кажется, поэт”, – причем слово “кажется” в кавычках, – все это слишком мелко для Горького».

Переходя к вопросу о приеме в союз и о письме Шагинян, в котором она снимает с себя звание члена союза, Пастернак сказал: «Оказывается, теперь в моде героические жесты. Я не вовремя сделался советским. Мне надо бы оставаться таким, каким я был 2 года тому назад. В то время я кипел и бушевал, способен был на всякие жесты. Потом мне начало казаться, что это – неверная позиция, что я – гнилой интеллигент, что перестраиваются же все вокруг, и что мне тоже надо перестроиться. И я искренне перестроился, и вот теперь оказывается, что можно было обойтись без этого. Я опять не попал в точку. Все это я говорю смеясь, но в этом, серьезно, есть своя правда. Один разговор с человеком, стоящим на вершине, – я не буду называть его фамилии, – убедил меня в том, что теперь, как я сказал, мода на другой тип писателя. Когда я говорил с этим человеком в обычном советском тоне, он вдруг заявляет мне, что так разговаривать нельзя, что это приспособленчество. Я чувствую, что теперь многим на вершине нравилось бы больше, если бы я был таким, как прежде, до перестройки»…

Пом[ощник] нач[альника] СПО ОГПУ Горб

№ 11.

ИЗ СПЕЦСООБЩЕНИЯ СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР О ХОДЕ ПОДГОТОВКИ К I ВСЕСОЮЗНОМУ СЪЕЗДУ СОЮЗА СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ[11]

12 августа 1934 г.

Характеристика состава прибывающих делегаций на съезд.

…3. Делегация Союза советских писателей БССР.

От Союза советских писателей БССР прибыла делегация в следующем составе: делегаты с решающим голосом: Коник, Климкович, Лынько, Бронштейн, Дунец, Александрович, Купала, Колас, Чарот, Черный, Крапива, Харик, Романовская, Крапачев, Головач, Бровко. Гости: Кульбак, Гурский, Бядуля, Шаповалов, Мурашко, Хведорович, Вайшнорес, Самуйленок, Вольский, Бровкович, Цишка Гартный и Зускинд Лев.

…1) Александрович А.И. – 1906 г[ода] р[ождения], белорус, член КП(б)Б. В прошлом являлся автором ряда пасквильных антисоветских стихотворений, которые им нелегально распространялись. Совместно с писателями Жилуновичем и Дударем … выступал открыто против влияния русской культуры на белорусскую. Был в весьма близких отношениях с осужденным по делу «СВБ» известным нацдемом Адамовичем Алесем.

2) Купала Янка – Луцкевич И.Д., белорусский народный поэт, беспартийный. Активный лидер нац[ионального] демократизма… Его квартира была местом постоянных сборищ нацдемов. Находился в тесной связи с осужденными членами «Б[елорусского] н[ационального] ц[ентра]» Рак-Михайловским, Жиком и др. … Группирует вокруг себя нацдемовски настроенных.

3) Якуб Колас – Мицкевич, белорус, б[ес]п[артийный], народный поэт БССР. Бывш[ий] член Белорусского национального комитета; в 1921 г. подписал в числе других воззвание «Православным белорусам» об автокефалии белорусской церкви. Автор ряда ярких нацдемовских произведений…

4) Чарот (Куделько) М.С., белорус, член КП (б) Б, белорусский писатель. Бывший офицер царской армии, быв[ший] чл[ен] Белорусского национального комитета. Вместе с Купалой, Зарецким и Жилуновичем в 1925 г. ездил за границу в Чехословакию и Польшу, где имел встречи с видными заграничными бел[орусскими] нацдемами. Будучи ответственным редактором газеты «Савецкая Беларусь», напечатал статью члена «СВБ» Зайца, провокационно освещающую работу белорусского студенчества в Праге и восхваляющую белую пражскую эмиграцию; провокационное к[онтр]р[еволюционное] письмо 3 белорусских писателей (Александровича, Дударя и Зарецкого) о зажиме и гонении на белорусских писателей; к[онтр]р[еволюционное] письмо 7 писателей; нацдемовские статьи Дударя по вопросам театра, Жилуновича, Зарецкого и др.

5) Крапива (Атрахович) К.К., б[ес]п[артийный], быв[ший] лидер литературного объединения «Узвыша»… В последнее время написал идеологически выдержанную пьесу «Конец дружбы».

6) Харик И.Д., 1898 г[ода] р[ождения], сын кустаря, еврейский писатель, кандидат [в члены] КП (б) Б. В узком кругу высказывает недовольство политикой партии. В его произведениях проскальзывают националистические нотки и идеализация Бунда («Минские болота»).

7) Головач П.Р., белорус, член КП (б) Б, сын полицейского, в 1934 г. во время чистки исключался из партии за нац[иональный] демократизм. Бывший генеральный секретарь Бел[орусского] АППа. В 1930 году, в связи с арестами по делу «СВБ», подавал заявление о выходе из партии. Редактировал и пропустил в печать 6-й том нацдемовских произведений Янки Купалы и к[онтр]р[еволюционную] статью Сидоренко в журнале «Беларусь Калгаская»…

8) Бровко П.У., б[ес]п[артийный], сын полицейского, белорусский поэт. Ярый нацдем. Близко стоял к осужденному члену «СВБ» Адамовичу Алесю.

9) Кульбак М.Ш., б[ес]п[артийный], еврейский писатель. Прибыл в 1928 г. нелегально из Польши в БССР. Будучи в Польше, состоял зам[естителем] председателя национал-фашистской еврейской литературной организации. Группирует вокруг себя националистически настроенных еврейских писателей, выходцев из социально чуждой среды, имеющих связи с заграницей.

10) Бядуля (Плавник) Израиль, 1886 г[ода] р[ождения], сын торговца, белорусский писатель. Бывш[ий] чл[ен] партии белорусских эсеров, быв[ший] нашанивец, в 1919–[19]20 гг. сотрудничал в белогвардейской газете «Беларусь»; был весьма близок к осужденным членам «СВБ» Ластовскому, Лесику и др. На нацдемовских позициях стоит до последнего времени.

11) Мурашко Г.Д., белорус, чл[ен] КП(б)Б, в 1934 г. во время чистки исключался из партии за нац[иональный] демократизм. Нацдемовски настроен, был в близких отношениях с осужденными членами «СВБ».

12) Хведорович (Чернушевич) Н.Ф., чл[ен] КП(б)Б, в 1934 г. во время чистки исключался из партии за нац[иональный] демократизм. Хведорович рос под влиянием брата своего, нацдема Чернушевича Никифора, осужденного по делу «СВБ», с которым он поддерживает систематическую письменную связь и помогает ему материально. Будучи редактором журнала «Чырвоная Беларусь», поместил в нем ряд ярых нацдемовских произведений Сидоренко, Никоновича и др.

13) Бровкович Фаддей – зав[едующий] Белгосиздатом, чл[ен] КП(б)Б, близко стоял к осужденным членам «СВБ» Лесику, Некрашевичу, Ластовскому и др.

14) Цишка Гартный (Жилунович) – 1887 г[ода] р[ождения], ур[оженец] Копыля, бывш[ий] чл[ен] Белорусской социалистической Громады, б[ес]п[артийный], с 1918 по 1930 г. член КП (б) Б. Входил в руководящий центр «СВБ». Убежденный нацдем. В 1925 г. совместно с Якубом Коласом, Чаротом и Зарецким посетил Чехословакию и Польшу, где имел ряд встреч с видными бел[орусскими] нацдемами.

15) Зискинд Лев – еврейский писатель, прибыл в БССР из Германии в феврале мес[яце] 1934 г., где находился, якобы, в концлагере как коммунист…

Зам[еститель] нач[альника] 4 отделения В. Петровский

№ 12.

ПОДПОЛЬНАЯ ЛИСТОВКА, ПЕРЕХВАЧЕННАЯ СОТРУДНИКАМИ СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР В ДНИ РАБОТЫ ВСЕСОЮЗНОГО СЪЕЗДА ПИСАТЕЛЕЙ[12]

Не позднее 20 августа 1934 г.

Мы, группа писателей, включающая в себя представителей всех существующих в России общественно-политических течений, вплоть до коммунистов, считаем долгом своей совести обратиться с этим письмом к вам, зарубежным писателям. Хотя численно наша группа и незначительна, но мы твердо уверены, что наши мысли и надежды разделяет, оставаясь наедине с самим собой, каждый честный (насколько вообще можно быть честным в наших условиях) русский гражданин. Это дает нам право и, больше того, это обязывает нас говорить не только от своего имени, но и от имени большинства писателей Советского Союза. Все, что услышите и чему вы будете свидетелями на Всесоюзном писательском съезде, будет отражением того, что вы увидите, что вам покажут, и что вам расскажут в нашей стране! Это будет отражением величайшей лжи, которую вам выдают за правду. Не исключается возможность, что многие из нас, принявших участие в составлении этого письма или полностью его одобрившие, будут на съезде или даже в частной беседе с вами говорить совершенно иначе. Для того, чтобы уяснить это, вы должны, как это [ни] трудно для вас, живущих в совершенно других условиях, понять, что страна вот уже 17 лет находится в состоянии, абсолютно исключающем какую-либо возможность свободного высказывания. Мы, русские писатели, напоминаем собой проституток публичного дома с той лишь разницей, что они торгуют своим телом, а мы душой; как для них нет выхода из публичного дома, кроме голодной смерти, так и для нас... Больше того, за наше поведение отвечают наши семьи и близкие нам люди. Мы даже дома часто избегаем говорить так, как думаем, ибо в СССР существует круговая система доноса. От нас отбирают обязательства доносить друг на друга, и мы доносим на своих друзей, родных, знакомых... Правда, в искренность наших доносов уже перестали верить, так же как не верят нам и тогда, когда мы выступаем публично и превозносим «блестящие достижения» власти. Но власть требует от нас этой лжи, ибо она необходима как своеобразный «экспортный товар» для вашего потребления на Западе. Поняли ли вы, наконец, хотя бы природу, например, так называемых процессов вредителей с полным признанием подсудимыми преступлений ими совершенных? Ведь это тоже было «экспортное наше производство» для вашего потребления.

Вы устраиваете у себя дома различные комитеты по спасению жертв фашизма, вы собираете антивоенные конгрессы, вы устраиваете библиотеки сожженных Гитлером книг, – все это хорошо. Но почему мы не видим вашу деятельность по спасению жертв от нашего советского фашизма, проводимого Сталиным; этих жертв, действительно безвинных, возмущающих и оскорбляющих чувства современного человечества, больше, гораздо больше, чем все жертвы всего земного шара вместе взятые со времени окончания мировой войны...

Почему вы не устраиваете библиотек по спасению русской литературы, поверьте, что она много ценнее всей литературы по марксизму, сожженной Гитлером. Поверьте, ни итальянскому, ни германскому фашизму никогда не придет в голову тот наглый цинизм, который мы и вы можете прочесть в «Правде» от 28 июля [19]34 г. в статье, посвященной съезду писателей: крупнейшие писатели нашей страны показали за последние годы заметные успехи в деле овладения высотами современной культуры – философией Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина! Понимаете ли вы всю чудовищность подобного утверждения и можете ли сделать отсюда все необходимые выводы, принимая во внимание наши российские условия?

Мы лично опасаемся, что через год-другой недоучившийся в грузинской семинарии Иосиф Джугашвили (Сталин) не удовлетворится званием мирового философа и потребует по примеру Навуходоносора, чтобы его считали, по крайней мере, «священным быком».

Вы созываете у себя противовоенные конгрессы и устраиваете антивоенные демонстрации. Вы восхищаетесь мирной политикой Литвинова. Неужели вы, действительно, потеряли нормальное чувство восприятия реальных явлений? Разве вы не видите, что весь СССР – это сплошной военный лагерь, выжидающий момент, когда вспыхнет огонь на Западе, чтобы принести на своих штыках Западной Европе реальное выражение высот современной культуры – философию Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина.

То, что Россия нищая и голодная, вас не спасет. Наоборот, голодный, нищий, но вооруженный человек – самое страшное...

Вы не надейтесь на свою вековую культуру, у вас дома тоже найдется достаточно поборников и ревнителей этой философии, она проста и понятна может быть многим...

Пусть потом ваши народы, как сейчас русский народ, поймут всю трагичность своего положения, – поверьте, будет поздно и, может быть, непоправимо!

Вы в страхе от германского фашизма – для нас Гитлер не страшен, он не отменил тайное голосование. Гитлер уважает плебисцит... Для Сталина – это буржуазные предрассудки. Понимаете ли вы все, что здесь написано? Понимаете ли вы, какую игру вы играете? Или, может быть, вы так же, как мы, проституируете вашим чувством, совестью, долгом? Но тогда мы вам этого не простим, не простим никогда. Мы – проститутки по страшной, жуткой необходимости, нам нет выхода из публичного дома СССР, кроме смерти. А вы?..

Если же нет, а мы верим, что этого действительно нет, то возьмите и нас под свою защиту у себя дома, дайте нам эту моральную поддержку, иначе ведь нет никаких сил дальше жить...

№ 13.

ИЗ СПЕЦСООБЩЕНИЯ СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР О ХОДЕ ВСЕСОЮЗНОГО СЪЕЗДА СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ[13]

31 августа 1934 г.

…К прениям по докладу Бухарина.

Доклад т. Бухарина и заключительное слово по нему продолжают оживленно комментироваться писательскими группами.

…Петр Орешин: «Все выступления на съезде стоят друг друга. Смехотворные речи, над которыми следующие поколения будут издеваться. Выступление Бухарина, которое всем нравится, не представляет ничего примечательного. Что можно ожидать от Бухарина, если он провозглашает первым поэтом бессмысленного и бессодержательного Пастернака? Надо потерять последние остатки разума для того, чтобы основой поэзии провозгласить формальные побрякушки. А то, что кругом кипит борьба, что революция продолжается, – об этом совершенно забыли. Нельзя так подходить к поэзии, как подходит Бухарин. Это на руку тем, кто хочет, чтобы поэзия была у нас “изысканным блюдом” для немногих»…

«И я, и Клычков поставлены в ужаснейшие условия. Разве можно назвать нашу жизнь жизнью. Мы доживаем наши дни в литературной блевотине. Нас из милости пустили в союз с молчаливым условием, чтобы мы сидели и молчали. Но после съезда, вероятно, будут в союзе писателей какие-нибудь совещания о поэзии. Тогда я выступлю и так их распотрошу, что от них останется одно мокрое место».

Лавренев: «Доклад Бухарина поверхностный, но талантливый и темпераментный. А в прениях вылезли все пауки из банки и начали его кусать за то, что он не отозвался о них положительно».

…На банкете поэтов в Доме писателя 30 августа доклад Бухарина продолжал очень горячо обсуждаться. Следует отметить разговор, имевший место между поэтом Зенкевичем и Бродским.

Зенкевич: «Съезд со всей полнотой показал, что аппарат Оргкомитета состоял из обюрократившихся людей, что работа по подготовке съезда велась бюрократически, что огромное количество писателей рассматривалось Оргкомитетом как принудительный ассортимент, что в некоторых случаях писатель мог попасть в такое скверное материальное и общественное положение, в какое он не мог попасть в самые худшие времена РАПП».

Бродский: «Кто-то должен делать отсюда оргвыводы. Но если Бухарин будет в правлении союза, то это мало что изменит. Этот человек, несмотря на всю остроту ума, хорош только с формальной стилистической стороны».

Зенкевич: «За все время съезда не было ни одного выступления, которое можно было считать решающим в творческом отношении. Таков же по сути дела и доклад Бухарина. Он не открывает никаких путей».

Борисов: «Заключительное слово Бухарина – это пощечина всему съезду. То, что он назвал поэтов, каких бы то ни было, безграмотными и достойными быть сосланными в Болшевскую коммуну ОГПУ, – это хамство. Это значит, что все мы – ничто, и что съезд устроен только ради политической бутафории».

Смеляков: «Собственно говоря, здесь устроили банкет затем, чтобы поэты могли договориться о мести „Николаю угоднику Бухарину“«.

Жаров прочел следующую эпиграмму:

«Наш съезд был радостен и светел,

И день был этот страшно мил –

Старик Бухарин нас заметил

И, в гроб сводя, благословил».

Зам[еститель] нач[апьника] 4 отд[еления] СПО ГУГБ В. Петровский

№ 14.

ИЗ СПРАВКИ СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР ОБ ОТНОШЕНИИ ПИСАТЕЛЕЙ К ПРОШЕДШЕМУ СЪЕЗДУ ПИСАТЕЛЕЙ И К НОВОМУ РУКОВОДСТВУ СОЮЗА СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ[14]

Не ранее 9 сентября 1934 г.

…Непосредственно после съезда писатели занялись устройством своих личных дел: покупкой машин, строительством дач, многие до окончания или непосредственно после окончания съезда уехали в творческие командировки или в отпуск и т. д. Поэтому в ожидании, что к зиме, когда все вернутся, положение выяснится, писатели вяло реагируют на складывающуюся после съезда общественно-литературную обстановку.

Более всего поражает то, что после съезда писателей очень мало говорят о нем. Словно все сговорились хранить молчание.

На днях состоялся просмотр нового фильма. Присутствовали В. Лидин, С. Третьяков, Г. Санников, В. Шкловский, Славин, Лапин, Хацревин, Никулин, но никто из них в ожидании просмотра и после [н]его ни разу не затронул темы съезда.

5 [сентября] состоялся в Доме сов[етского] писателя небольшой вечер, на котором встретились грузинские и русские писатели. Присутствовавшие Т. Табидзе, К. Лордкипанидзе, Г. Леонидзе, Б. Буачидзе, Т. Гейшвили и Леонов, Вс. Иванов, С. Третьяков, П. Павленко, П. Антокольский, Ш. Сослани и другие опять-таки ни в разговорах до начала этого небольшого банкета, ни во время его о съезде ничего не говорили…

Приводим наиболее характерные высказывания писателей, зафиксированные в первые дни после съезда.

Л. Леонов: «Все мы слишком опытны и искушены для того, чтобы можно было ждать каких-то неожиданных поворотов в литературе, надо жить и действовать в пределах сущего. Ничего нового не дал съезд кроме доклада Бухарина, который всколыхнул болото и вызвал со стороны Фадеевых-Безыменских такое ожесточенное сопротивление.

Ничего особенного не приходится ждать и от нового руководства, в котором будут задавать тон два премированных аппаратчика Щербаков и Ставский (Ставский ведь тоже официальное лицо). Поскольку Щербаков – человек не искушенный в литературе, инструктировать будет Ставский, а литературная политика Ставского нам хорошо известна. Следовательно, в союзе, – типично чиновничьем департаменте, – все остается в порядке».

М. Шагинян: «На Горького теперь будут нападать. Доклад его на съезде неверный, неправильный, отнюдь не марксистский, это богдановщина, это всегдашние ошибки Горького. Горький – анархист, разночинец, народник, причем народник-мещанин, не из крестьян, а именно народник из мещан. И в докладе это сказалось. Докладом все недовольны, и даже иностранцы. Я знаю, что на него будут нападать, что немецкая компартия будет разбирать и прорабатывать его доклад. Доклад будет дезавуирован и Сталиным. Сталин не читал доклада, так как Горький его закончил к самому съезду.

Для Горького большой козырь статья Гронского, но статья неверная. Единственное произведение Горького, которое можно назвать пролетарским, – это “Мать”. Горький – не марксист, а разночинец. Как ни разны они с Достоевским, но, безусловно, Горький продолжает начатую Достоевским линию в литературе разночинцев.

В союзе будет опять двоевластие, так как Горький хочет монополии, а партия ему монополии не дает, и опять будут два течения, что, конечно, прежде всего, отразится на нас, т. е. пострадаем и страдать будем мы – писатели.

Щербаков очень хороший человек, культурный, нас, писателей, знает, но у него мягкий характер. В этом отношении он будет слабее Юдина. Юдин, хотя глуповат, грубоват, дубоват, но как партиец сильнее. Щербаков мягче, а для нас это хуже».

Новиков-Прибой: «Съезд прошел под знаком “да здравствует Горький”. Все, что съезд вообще дал: “да здравствует Горький”».

Бор. Пильняк: «Я не политик, но скажу, что мера во всем должна быть. И даже в части похвал. Мне в писательской среде созданы такие условия, что я даже говорить не могу. На съезде со мной многие боялись здороваться. Я напишу Сталину письмо. Он всюду говорит: “Пусть писатели пишут правду”. Я хочу работать в правлении союза. Я буду работать, я буду работать честно, но боюсь, что они не создадут деловой обстановки. На пленуме правления два раза аплодировали Горькому. Дело, очевидно, будет обстоять так, что, когда кто-нибудь вдвоем будет оставаться с Горьким, то тоже будут ему аплодировать. Как вы думаете, Фадеев и Панферов смирились и любят Горького? Я не допускаю даже этой мысли. Они увидели, что им не под силу, и на ходу перестроились. Всеволод Иванов никого не любит. Он сделал ставку на Алексея Максимовича и думает стать его преемником, но этого никогда не случится».

Л. Сейфуллина: «Обстановка тяжелая, кругом хищники, предатели. Работать могу, только отвлекшись от обстановки. В союзе чиновники, бонзы, презирающие писателей.

Съезд не дал конкретных результатов – вот, например, договор с Правдухиным издательство аннулировало, другая книга Правдухина разобрана, – где же ставка на мастерство?

Обиженных много. На днях у Льва Гумилевского была пьянка. Повез Пильняк. Я думала – просто поболтать, а там, оказывается, собралась фракция обиженных и устроили пьянку. Есть всякие способы поправлять свои дела, но такой способ мне противен. Как они смеют думать, что я стану заступаться за “Собачий переулок”? Я и Пильняка выругала, зачем он лезет в эти дела. Ему-то чего обижаться. Он получил моральное удовлетворение. Его новый рассказ мне не понравился – в нем что-то вроде пародии на съезд писателей, хотя Пильняк это отрицает. И этот рассказ уже принят в “Новый мир” и, конечно, пойдет, а хорошие авторы, как Правдухин, в загоне».

Ник. Погодин (на вопрос: почему он не избран в президиум правления ССП): «Надо знать всю сложную и неприятную машину протаскивания кандидатур в президиум СП, чтобы судить об истинном положении вещей. Что из себя представлял Афиногенов на съезде? Пустое место. Смотреть было даже неприятно, как он слонялся из угла в угол недотыкомкой. На съезде он – ничто. Из журнала выгнали. И члена президиума ему дали как компенсацию – нельзя же его окончательно уничтожить. Да и при том, как его компенсировали? Нашлись “добрые дяди”, звонили своим людишкам, надоедали, просили, обещали, где можно давили. И только таким образом и протащили Афиногенова в президиум»…

П. Слетов: «Я никогда не принадлежал к оптимистам, но сейчас, после съезда, должен сказать, что дышать нашему брату будет как будто полегче. Правда, 90 процентов того, что говорилось на съезде, – обычная казенная пошлость: за это так хорошо говорит полупустой зал. Но все это искупается действительно историческим значением изумительного доклада Бухарина. Значение этого доклада не преуменьшит никто: ни его “извинение”, ни его частичное дезавуирование со стороны Стецкого. Это – огромное принципиальное дело: ребром поставлен вопрос о двух борющихся в литературе силах – об официальной “бездарности, возносимой на щит” (Безыменские, Жаровы и, логически продолжая, Ставские-Панферовы), и о свободно-независимых мастерах (Пастернак, Васильев, Олеша и др.). Характеристик, данных Безыменскому и Демьяну [Бедному], не выжжешь из сознания миллионных читателей ничем, как ничем не заглушить оваций по адресу тех же Пастернака и Олеши. Вот единственно ценный результат съезда. В этом наше, писательское, право на дальнейшую работу».

Илья Сельвинский: «На съезде в речах одних и тех же ораторов была странная смесь искренности и казенщины. Радек боялся в своем докладе острот и вольностей, которых от него ждали, чтобы они не сошли за оппозиционность, и говорил тускло, без обычного блеска. А Бухарин решил, что можно говорить, как думаешь, – и вот его заставили извиняться и никуда не выбрали, хотя он сам мне говорил, что ему прежде предлагали. Что будет дальше, пока Горький у власти, – трудно сказать. Ведь вся беда в том, что стараются не как бы сделать лучше для литературы, а как бы понравиться вышестоящему. Динамов делает не так, как нужно, а как, по его мнению, должно понравиться Стецкому. Стецкий – то же самое по отношению к Жданову. Политиканство. Фадеев зажат потому, что его не любит Авербах, а Авербаха любит Горький.

Горький является рассадником групповщины худшей, чем при РАППе, потому что вкусовщина играет еще большую роль. Развивается подлейшее местничество. Вс. Вишневский был на банкете у Горького и рассказывает, что там имело значение даже, кто дальше и кто ближе сидит от Горького. Он говорит, что это зрелище было до того противно, что Пастернак не выдержал и с середины банкета удрал. (Тут же нужно отметить, что Сельвинский считает Горького виною всех своих злоключений.)

Ставский – не талантливый человек. Но он – член ЦКК. И вот он будет одним из главных вершителей. Черт его знает – если он честный парень, то, может быть, это и не плохо. Важно вот что – прежде, когда у нас не ладилось, мы имели право думать (на примере РАППа), что, мол, это шалят наши руководители, а партия об этом не знает, а как узнает, не погладит по головке. Сейчас, если будет плохо, мы этого сказать не сможем, потому что в лице Щербакова нами будет руководить уже сама партия».

Бескин: «Съезд совершенно оплевал критику. Ведь никому, кроме Юзовского по драматургии, не дали выступить. Доклад Бухарина возмутителен. Маяковского назвать устарелым. Лучшее стихотворение Светлова “Гренаду” охаять. Правда, его речь превратилась в триумф Маяковского, но Горький сейчас же это «исправил» своей фразой “оригинальный и влиятельный”. Почти не отметить такого крупнейшего поэта, как Прокофьев. Сказать про Асеева, ведущего поэта, что он “отчасти” принадлежит к ведущим поэтам».

Вера Инбер: «Критики смертельно обижены. Подумать только: ни Усиевич, ни Ермилов никуда не выбраны. Интересно, останется ли Щербаков зам[естителем] зав[едующего] Орготдела [ЦК ВПК (б)], – навряд ли, а, между тем, это очень важно. Ведь теперь важно не то, что скажет Юдин или этот толстый дурак и бездарность Кирпотин, а что скажут наверху. Горький, может быть, опять будет распоряжаться, как хочет. Политиканство будет продолжаться».

Борис Лапин: «Горькому теперь будет труднее хозяйничать в литературе, особенно если Щербаков останется работать в ЦК. Юдин мог быть на побегушках и вызвать недовольство Горького, а Щербаков вряд ли будет мальчишкой».

С. Буданцев: «Единственное, чем замечателен съезд, – доклад Бухарина: великолепная ясность и смелость. После его доклада можно было ждать каких-то действительных перемен... но, увы, засилье Панферовых и Безыменских, очевидно, настолько сильно, что все, даже решительные попытки к курсу на подлинно художественную литературу, а не на ее суррогат оказываются “пресеченными в зародыше”. Ждать пока нечего – все пойдет своим порядком. А литературная атмосфера удушливая. Утешает только то, что подобно тому, как пришло в свой срок 23 апреля [1932 г.], когда за решение литературных вопросов впервые взялся лично Сталин, придет опять момент, когда литература потребует авторитетного вмешательства. Мне рассказывал Нович, что Сталин пока воздерживается от коренного вмешательства в литературу, допуская там дискуссию, и, в результате, в литературе все время идет борьба двух линий – Фадеева и Ставского и Горького, который как раз их не переваривает.

Триумвират Щербаков – Иванов – Ставский и является, очевидно, компромиссом между этими двумя линиями. Но, поскольку Горький только “икона”, а Иванов человек в организационном отношении бездарный, мы опять-таки остаемся под “эгидой” Ставского, худшего из всех рапповцев»…

Л. Кассиль: «Непрерывные “смены кабинетов” в Оргкомитете не давали никаких творческих результатов. Теперь организована более или менее “твердая” власть. Что выйдет – посмотрим, особенно, конечно, не обольщаясь. При верховном руководстве Горького обольщаться вообще трудно. Если у него есть своя политика, то она определяется исключительно личными моментами: какой все-таки это мелко-мстительный старик. Он никогда не простит, например, покойному В.В. Маяковскому его стихов о нем. Слышали, как попытался он “снизить” его в заключительном слове: “влиятельный и оригинальный поэт”. Он вообще не прощает ничего и никому: стоило Прокофьеву когда-то выступить с критическим отзывом о нем, и пожалуйте, в том же заключительном слове он глупо, без всякого предлога, обрушился на Прокофьева».

Н. Шкляр: «Что бы там ни говорили, а основное дело сделано: поскольку с трибуны съезда прозвучали на весь мир такие замечательные речи, как речи Эренбурга, Олеши и Пастернака, доказывающие, что настоящая литература, наперекор стихиям, жива, постольку в дальнейшем эта струя живого, неказенного слова будет пробиваться, все крепче противостоя мертвящему шаблону того, что называется “пролетарской литературой”. Жалко только, что Горький не нашел в себе такого же мужества, как Бухарин, снять размалеванные маски с дутых знаменитостей. Будем надеяться, что процесс пойдет своим чередом: возьмет верх ставка на мастерство, на настоящих писателей. Будем вообще надеяться на то, что у нас, в конце концов, возродится литература, которая не делается по приказам».

Пакентрейгер: «Щербаков – фигура никому из писателей не известная. Расчет очевиден – дать писателям руководителя, не запятнанного никакой литературной дракой, вкусовщиной и личными связями. Может быть, это и целесообразно...»

Иохвед (отвечая Пакентрейгеру): «Не делают же этого в автомобильной или текстильной промышленности? Разве для того, чтобы руководить литературой, так уж необходимо ничего в ней не понимать?..»

Поповский: «Щербаков, Каменев, Иванов, Сидоров, – что это может изменить? Меня так же, как и прежде, не будут печатать. А больше или меньше будет чиновников над литературой – это безразлично».

Сергей Третьяков: «Сейчас не может быть и речи ни о каких литературных событиях. Все так устали от съезда, выступлений, что идет определенный “спуск на тормозах”. Сейчас после съезда не будут печатать ничего возбуждающего литературную общественность, да это и не надо никому. Несмотря на все уважение к Горькому, по основной линии ему не делается никаких уступок, хотя Горький ставит много условий. Ему делаются уступки в мелочах, и они никоим образом не могут влиять на изменение общей линии в литературе. Так, например, по настоянию Горького устранен от активного руководства союзом Юдин, но это не может называться какой-то крупной победой Горького».

Юрий Никулин: «Я смотрю на вещи так, что мы должны соперничать не с мертвецами Фадеевым, Ставским и др., а с живыми, с Пушкиным, Толстым, поэтому – что мне съезд? Это был съезд людей, уже затронутых разложением. Разве мы должны были ждать от него пользы? Поговорите со всей массой писателей – разве один из них ждал чего-нибудь от съезда и разве кто-нибудь получил что-нибудь от него? Это только пощекотало самолюбие людей, сидящих в президиуме».

Вас. Саянов: «Я насчитал 12 хороших поэтов, которых забыл Бухарин. Это все поэты не хуже Антокольского, тоже забытого. Все эти люди выброшены за борт корабля. Я предлагаю написать за общими нашими подписями письмо в “Правду”. Если на это не пойдут, я сам напишу открытое письмо Бухарину. Но надо поговорить со всеми».

Ив. Катаев (выражающий настроение «перевальцев»): «Мне лично, да и большинству моих товарищей по “Перевалу” обижаться грешно: мы, как-никак, из гонимых и преследуемых превратились в “легальных”, а частично и почитаемых советских писателей, прочно обосновавшись в ряде журналов, в том числе и в горьковских “Наших достижениях”. Выпускаем вместе с Зарудиным специальный номер, посвященный художникам-кустарям. Мы даже можем гордиться – мы пришли к признанию, никак не кривя душой, никак не меняя наших творческих установок и принципов. Приятно было слышать на съезде горячие речи о мастерстве, о новом гуманизме и т. д. – знакомые речи. Руководство же в союзе будет сейчас, вероятно, вполне приемлемым: мы, не доверяя Авербахам, всегда доверяли опыту и мудрости того старого партийного поколения, к которому принадлежит тов. Щербаков»…

Для характеристики послесъездовских настроений в группе Панферова приводим следующее сообщение…

«Настроение у Панферова и писателей, группирующихся около него, очень подавленное. “Из наших”, – как говорил Черненко, – “в правление союза вошел только Панферов. Ильенков очень удручен тем, что он оказался в стороне”. Черненко также очень рассчитывал попасть в правление как “представитель Ленинграда”. В Ленинграде вокруг него группируются Лаврухин (отказавшийся ехать на съезд), Осипов, Капица. Вообще настроения такие, что организационно “панферовская” группа окончательно разбита. Характерно, что на обсуждение романа Черненко, которое происходило 7.IX, пришли только Ильенков, Нович и Черняк. Обещали еще быть на обсуждении Динамов и Беспалов, но не пришли. Тогда как обычно такие собрания у Панферова были гораздо более многочисленными.

О съезде разговоров в редакции журнала “Октябрь” никаких нет, словно его не было. Нович сказал, что нарочно дожидался в Малеевке, когда кончится съезд, чтобы после этого приехать в Москву. Суть высказываний о съезде сводится к тому, что было очень скучно, очень декларативно и никому не интересно. 9.IX Панферов и Ильенков уехали в ЦЧО. Горбатов уже уехал на Урал. Черненко на днях уезжает в Ленинград. Насколько не уверены они сейчас в своей судьбе, может показать такая фраза Исбаха, которую он на прощанье сказал: “Надеюсь, что к моему приезду все будет на своих местах. Хотя в наши дни всего можно ожидать”. В Москве сейчас по существу “полпредом группы” остается один Нович. Панферов первоначально собирался ехать сразу после съезда, числа 2–3-го [сентября] и задерживался, очевидно, в связи с соображениями организационного порядка. Жена Панферова рассказывала, что ГИХЛ не выпускает сейчас книг Панферова, ссылаясь на то, что, якобы, нет бумаги, в то время как “Советская литература” передала на издание Панферова необходимое количество оттисков. А книги сейчас дематрицированы и неизвестно, когда выйдут»…

Приводим сообщение… указывающее на проявление враждебных, великодержавно-шовинистических настроений среди группы поэтов-переводчиков с национальных языков.

«Внимание, уделенное съездом национальным литературам, вызвало своеобразные, шовинистически окрашенные настроения среди переводчиков. Общий тон таков: нац[иональные] писатели плохи. Писателями, собственно, их делаем мы, жертвуя собственным творчеством. За это – не только не видим благодарности, но сталкиваемся с вечным неудовольствием, закулисными обвинениями и т. п. Этих писателей у нас широко издают, окружают почетом, избирают в центральные органы союза и т. п., а мы – на задворках. Бродский характеризовал эту ситуацию как “историческую несправедливость” и предсказывал, что затея Горького (6 альманахов в год) сорвется за недостатком доброкачественного материала. Гатов негодовал на армян, которые писали ему восторженные письма по поводу его переводов, а на съезде обошли их полным молчанием, ибо позавидовали грузинам, которых переводил Пастернак, и теперь за спиною шепчутся, что его (Гатова) книга плоха. Упомянув, что Тихонов и Пастернак больше не будут переводить и что оба тяготятся принятыми обязательствами, закончил, что и он переводить не будет или “заставит их походить и покланяться”. Гусев сказал тоже, что, поработав с узбеками, он убедился в глубокой бездарности их творчества, в неискренности их отношения, в гнилости их литературной среды, где все друг друга ненавидят и друг на друга доносят, и что переводами он больше заниматься не будет. Н.Ушаков говорил с горечью, что националы требуют переводы, но сами никого переводить не желают и держатся, «как в завоеванной стране». Он закончит взятые переводы, а дальше “будет голодать, но писать свое”. В этом же духе высказался и Тарловский.

Все эти лица, а также Зенкевич и Нарбут говорили, что съезд не дал ничего, что “по настоящему” побеседовать, – о подлинных задачах, – не пришлось, что “там” (в ЦК – Зенкевич) никак не поймут, что нельзя литературной работой командовать, что в порядке приказа ничего создать нельзя и что надо махнуть рукой на союз, работать “в стол”.

В частности, Нарбут заявил, что писатели, которых не пускали в зал и третировали, никогда не забудут этого издевательства; далее возмущался дезавуированием Бухарина, который “посмел иметь свое мнение”. Рассказывал, что Д. Бедный, уже после бухаринского письма, говорил Безыменскому и Жарову: “не бойтесь, ребята, со мной не пропадете”».

Нач[альник] секр[етно]-полит[ического] отдела ГУГБ Молчанов

Зам[еститель] нач[альника] 4 отд[еления] СПО ГУГБ Петровский

№ 15.

ДОНЕСЕНИЕ 1 ОТДЕЛЕНИЯ СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР О НАСТРОЕНИЯХ И.Э. БАБЕЛЯ В СВЯЗИ С АРЕСТАМИ БЫВШИХ ОППОЗИЦИОНЕРОВ[15]

5 июля 1936 г.

27.VI Эммануэль позвонил на службу А.Н. Пирожковой (инженер Метропроекта, жена И.Э. Бабеля, беспартийная). Она ему по телефону сказала: «Я страшно рада слышать Ваш голос. Я очень беспокоилась за Вас. Хотела позвонить, но просто не рискнула, так как была уверена, что мне ответят, что Вас нет». Эммануэль условился в тот же день зайти за нею после работы. Он зашел и пошел ее провожать домой. Эммануэль спросил, почему она так беспокоилась. Пирожкова сказала: «Как, неужели Вы ничего не знаете? Я прямо поражена, что Вас не тронули. Арестована масса народу. У меня такое впечатление, что арестованы все поголовно, кто имел хоть какое-нибудь отношение к троцкистам». На вопрос, кто же это арестован, Пирожкова ответила: «Из моих приятелей взяты Маруся Солнцева, Ефим и Соня Дрейцеры, последняя жена Охотникова Шура Соломко, Ляля Гаевская, кроме того, снова арестован Яша Охотников». У Пирожковой сложилось такое впечатление, что арестовывают поголовно всех, и она даже забеспокоилась за себя и Бабеля.

Пирожкова рассказывает, что спросила Бабеля: «А Вас не могут арестовать?» На это Бабель ей ответил: «При жизни старика (Горького) это было невозможно. А теперь это все же затруднительно». Об аресте Ефима Дрейцера им рассказала Соня Дрейцер, об аресте Сони Пирожкова убедилась сама, придя к ней в гости и застав комнату опечатанной. Об аресте Маруси Солнцевой Бабелю сообщил ее теперешний муж Джанго Гоглидзе (Гогоберидзе). Этот последний – член партии, он очень возмущен арестом Солнцевой и несколько раз просил Бабеля вмешаться в это дело. Он (Гоглидзе) говорил Бабелю: «Солнцеву все время рассматривают как придаток – то к Охотникову, то к Ломинадзе. А она – сама по себе».

Пирожкова рассказала, что Бабель советовался с нею и решил вмешаться в это дело. Бабель решил для вмешательства выбрать конкретно Марию Солнцеву, в невинности которой он уверен более чем в отношении остальных. Бабель решил поехать в Горки, когда там будет т. Ягода, и поговорить с ним в присутствии Надежды Алексеевны Пешковой, к которой Ягода хорошо относится.

Пирожкова рассказала, что у них (у Бабеля) 26 июня с. г. обедал Андре Жид. Кроме него обедали Эйзенштейн и какой-то французский писатель. На квартире у Бабеля живет брат Андре Мальро Роллан Мальро, оставшийся на работе в СССР как кинорежиссер.

Эм[мануэ]ль спросил: «А что, Жид и другие приятели Бабеля – французы знают об этих арестах?» Пирожкова ответила, что она думает, что не знают. Андре Жид, по словам Пирожковой, в течение всего обеда говорил о своем восхищении перед тем, как он в СССР увидел, говорил обо всем с восторгом. После его ухода Бабель спросил у Пирожковой, поняла она, о чем говорил Жид (она учится французскому языку). Пирожкова ответила, что поняла, как он восхищался всем, что здесь делается. Бабель ей тогда сказал: «Вы не верьте этому восхищению. Он хитрый, как черт. Еще не известно, что он напишет, когда вернется домой. Его не так легко провести. Горький по сравнению с ним сельский пономарь. Он (Жид) по возвращении во Францию может выкинуть какую-нибудь дьявольскую штуку».

Эммануэль и Пирожкова, ведя этот разговор на пл[ощади] Ногина, неожиданно встретили Бабеля, ожидавшего трамвай. Пирожкова сказала Бабелю: «Это Роман, который, оказывается, не арестован». Бабель спросил Эмм[ануэ]ля шутливо: «Как это Вам не стыдно, что Вы не арестованы?» Он спросил Эмм[ануэ]ля, работает ли он. Эмм[ануэ]ль ответил, что не работает. Он спросил: «Не дают или сами не ищете?». Эмм[ануэ]ль ответил, что никак не может устроиться. Тогда Бабель сказал: «Может быть, это Вас и спасает, так как Вы нигде не состоите на учете». Втроем они дошли до квартиры Бабеля, и он пригласил Эмм[ануэ]ля зайти к ним пообедать. Бабель начал расспрашивать Эмм[ануэ]ля об арестах. Эмм[ануэ]ль ответил, что он ни с кем не видится уже давно и об арестах узнал только сегодня от Пирожковой. Бабель спросил, знает ли Эмм[ануэ]ль кого-либо из бывших троцкистов, кто не был бы арестован до сих пор. Эмм[ануэ]ль ответил, что по соседству и по старой дружбе он заходит иногда к Н.В. Полуян и знает, что она не арестована.

Бабель расспросил Эммануэля о Смилге, где он и на сколько лет осужден. Бабель сказал, что никак не может узнать или понять причин последних массовых арестов, но если даже на это имеются веские причины, то какое же могли иметь отношение к этим делам такие люди, как Яшка Охотников и Ной Блискавицкий, – ведь они эти три года просидели в изоляции. Для Охотникова и для Ноя Блискавицкого новый арест и новый приговор означают выключение из жизни, – сказал Бабель. «По существу – это медленный расстрел».

«Если надо заселять Колыму, – сказал Бабель, – то можно было просто предложить ехать им туда на работу в такой форме, чтобы они не могли отказаться».

Когда Бабель ушел в свою комнату, Пирожкова рассказала со слов Бабеля ряд гнусных сплетен о руководстве ВКП (б) в связи со смертью Горького. Бабель сейчас же после обеда ушел к себе спать и на прощание пригласил Эмм[ануэ]ля заходить. На вопрос Бабеля, не знает ли он про судьбу А.К. Воронского, Бабель ответил: «Как же, конечно, знаю. Воронский из партии исключен, но тоже не арестован и даже квартиру ему оставили».

Пом[ощник] нач[альника] 1-го отд[еления] СПО ГУГБ

Ст[арший] лейтенант государств[енной] безопасности Боген

№ 16.

СВОДКА СЕКРЕТНО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР О НАСТРОЕНИЯХ И.Э. БАБЕЛЯ ПОСЛЕ ЗАВЕРШЕНИЯ ПРОЦЕССА НАД «АНТИСОВЕТСКИМ ОБЪЕДИНЕННЫМ ТРОЦКИСТСКО-ЗИНОВЬЕВСКИМ ЦЕНТРОМ»[16]

22 сентября 1936 г.

После опубликования приговора Военной Коллегии Верх[овного] суда над участниками троцкистско-зиновьевского блока источник, будучи в Одессе, встретился с писателем Бабелем в присутствии кинорежиссера Эйзенштейна. Беседа проходила в номере гостиницы, где остановились Бабель и Эйзенштейн. Касаясь главным образом итогов процесса, Бабель говорил: «Вы не представляете себе и не даете себе отчета в том, какого масштаба люди погибли и какое это имеет значение для истории. Это страшное дело. Мы с вами, конечно, ничего не знаем, шла и идет борьба с “хозяином” из-за личных отношений ряда людей к нему. Кто делал революцию? Кто был в Политбюро первого состава?»

Бабель взял при этом лист бумаги и стал выписывать имена членов ЦК ВКП (б) и Политбюро первых лет революции. Затем стал постепенно вычеркивать имена умерших, выбывших и, наконец, тех, кто прошел по последнему процессу. После этого Бабель разорвал листок со своими записями и сказал: «Вы понимаете, кто сейчас расстрелян или находится накануне этого: Сокольникова очень любил Ленин, ибо это умнейший человек. Сокольников, правда, „большой скептик“ и кабинетный человек, буквально ненавидящий массовую работу. Для Сокольникова мог существовать только авторитет Ленина и вся борьба его – это борьба против влияния Сталина. Вот почему и сложились такие отношения между Сокольниковым и Сталиным.

А возьмите Троцкого. Нельзя себе представить обаяние и силу влияния его на людей, которые с ним сталкиваются. Троцкий, бесспорно, будет продолжать борьбу и его многие поддержат.

Из расстрелянных одна из самых замечательных фигур – это Мрачковский. Он сам рабочий, был организатором партизанского движения в Сибири; исключительной силы воли человек. Мне говорили, что незадолго до ареста он имел 11-часовую беседу со Сталиным.

Мне очень жаль расстрелянных потому, что это были настоящие люди. Каменев, например, после Белинского – самый блестящий знаток русского языка и литературы. Я считаю, что это не борьба контрреволюционеров, а борьба со Сталиным на основе личных отношений. Представляете ли вы себе, что делается в Европе, и как теперь к нам будут относиться. Мне известно, что Гитлер после расстрела Каменева, Зиновьева и др[угих] заявил: “Теперь я расстреляю Тельмана”.

Какое тревожное время! У меня ужасное настроение!»

Эйзенштейн во время высказываний Бабеля не возражал ему.

Зам[еститель] нач[альника] секр[етно]-полит[ического] отдела ГУГБ

старший майор государствен[ной] безопасности В. Берман

№ 16.

ИЗ ДНЕВНИКА ПРЕЗИДЕНТА АКАДЕМИИ НАУК СССР С.И. ВАВИЛОВА[17]

5 июля – октябрь 1943 г.

Йошкар-Ола. 5 июля 1943 г.: Страшная телеграмма от Олега о смерти Николая, из смертей всех родных самая жестокая...

Москва. 10 октября 1943 г. Олег из Саратова вернулся. Николай умер 26 января 1943 г. До 20.4 в камере смертников. Смерть, вероятно, от цинги.

Йошкар-Ола. Октябрь 1943 г. Пришла бумага из НКВД о смерти Николая. Прочитал и расписался.

№ 17.

ПИСЬМО М.М. ЗОЩЕНКО И.В. СТАЛИНУ[18]

26 ноября 1943 г.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Только крайние обстоятельства позволяют мне обратиться к Вам.

Мною написана книга – «Перед восходом солнца».

Это – антифашистская книга. Она написана в защиту разума и его прав. Помимо художественного описания жизни, в книге заключена научная тема об условных рефлексах Павлова.

Эта теория основным образом была проверена на животных. Мне, видимо, удалось доказать полезную применимость ее и к человеческой жизни.

При этом с очевидностью обнаружены грубейшие идеалистические ошибки Фрейда.

И это еще в большей степени доказало огромную правду и значение теории Павлова – простой, точной и достоверной.

Редакция журнала «Октябрь» не раз давала мою книгу на отзыв академику А.Д. Сперанскому и в период, когда я писал эту книгу, и по окончании работы. Ученый признал, что книга написана в соответствии с данными современной науки и заслуживает печати и внимания.

Книгу начали печатать. Однако, не подождав конца, критика отнеслась к ней отрицательно. И печатанье было прекращено.

Мне кажется несправедливым оценивать работу по первой ее половине, ибо в первой половине нет разрешения вопроса. Там приведены лишь материалы, поставлены задачи и отчасти показан метод. И только во второй половине развернута художественная и научная часть исследования, а также сделаны соответствующие выводы.

Дорогой Иосиф Виссарионович, я не посмел бы тревожить Вас, если б не имел глубокого убеждения, что книга моя, доказывающая могущество разума и его торжество над низшими силами, нужна в наши дни. Она, может быть, нужна и советской науке.

Ради научной темы я позволил себе писать, может быть, более откровенно, чем обычно принято. Но это было необходимо для моих доказательств. Мне думается, что эта моя откровенность только усилила сатирическую сторону – книга осмеивает лживость, пошлость, безнравственность.

Я беру на себя смелость просить Вас ознакомиться с моей работой, либо дать распоряжение проверить ее более обстоятельно и, во всяком случае, проверить ее целиком.

Все указания, какие при этом могут быть сделаны, я с благодарностью учту.

Сердечно пожелаю Вам здоровья.

Мих. Зощенко

Москва, гостиница «Москва»,

№ 1038. Михаил Михайлович Зощенко

№. 18.

ИЗ ИНФОРМАЦИИ НАРКОМА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП (б) А.А. ЖДАНОВУ О ПОЛИТИЧЕСКИХ НАСТРОЕНИЯХ И ВЫСКАЗЫВАНИЯХ ПИСАТЕЛЕЙ[19]

31 октября 1944 г.

По поступившим в НКГБ СССР агентурным сведениям, общественное обсуждение и критика политически вредных произведений писателей Сельвинского, Асеева, Зощенко, Довженко, Чуковского и Федина вызвали резкую, в основном враждебную, реакцию со стороны указанных лиц и широкие отклики в литературной среде.

Поэт Асеев Н.Н. по поводу своего вызова в ЦК ВКП (б), где его стихи были подвергнуты критике, заявил: «Написанная мною последняя книжка не вышла из печати. Меня по этому поводу вызвали в ЦК, где ругали за то, что я не воспитываю своей книжкой ненависти к врагу. Нашли, что книжка получилась вредной... Я, конечно, соглашался с ними, но сам я считаю, что они не правы. Вступать с ними в борьбу я не видел смысла. Мы должны лет на пять замолчать и научить себя ничем не возмущаться. Все равно молодежь с нами, я часто получаю письма от молодежи с фронта, где меня спрашивают: долго ли им еще читать “Жди меня” Симонова и питаться “Сурковой массой”».

«Я знаю, что написал те стихи, которые нужны сегодня народу... Надо перетерпеть, переждать реакцию, которая разлилась по всей стране»…

«Слава богу, что нет Маяковского. Он бы не вынес. А новый Маяковский не может родиться. Почва не та. Не плодородная, не родящая почва...

Писатель Зощенко М.М. считает, что критика и осуждение его повести «Перед восходом солнца» были направлены не против книги, а против него самого.

«Мне было ясно дано понять, что дело здесь не только в повести. Имела место попытка “повалить” меня вообще как писателя, так как вся моя писательская работа, а не только повесть “Перед восходом солнца”, была осуждена “вверху”».

Зощенко подробно и настойчиво рассказывает, что его повесть до осуждения, якобы, вызывала всеобщее восхищение, ее одобряло руководство Союза советских писателей; академик Сперанский и психиатр Тимофеев согласились с «научными» выводами Зощенко. Некоторые работники аппарата ЦК ВКП (б) разрешили ее печатать, а во время «проработки» большинство этих лиц «предали» его и выступали против книги.

Зощенко дает следующую оценку состояния советской литературы: «Я считаю, что советская литература сейчас представляет жалкое зрелище. В литературе господствует шаблон. Поэтому плохо и скучно пишут даже способные писатели. Нет зачастую у руководителей глубокого понимания задач искусства».

«Творчество должно быть свободным, у нас же – все по указке, по заданию, под давлением». По вопросу о своих планах на будущее Зощенко заявляет: «Мне нужно переждать. Вскоре после войны литературная обстановка изменится, и все препятствия, поставленные мне, падут. Тогда я буду снова печататься. Пока же я ни в чем не изменюсь, буду стоять на своих позициях. Тем более, потому, что читатель меня знает и любит».

По полученным из Ленинграда сведениям, Зощенко, внешне подчеркивая стремление перестроить свое творчество на актуальные темы, продолжает писать и выступать перед слушателями с произведениями, отражающими его пацифистское мировоззрение (рассказы «Стратегическая задача», «Щи» и др.).

Писатель Чуковский К.И. по поводу своей сказки «Одолеем Бармалея» заявил, что еще год тому назад президиум Союза советских писателей дал хорошую оценку книге, потому что это – настоящее произведение детской литературы, и ему непонятно резкое изменение отношения к ней. Положение в советской литературе Чуковский определяет с враждебных позиций: «...В литературе хотят навести порядок. В ЦК прямо признаются, что им ясно положение во всех областях жизни, кроме литературы. Нас, писателей, хотят заставить нести службу, как и всех остальных людей. Для этого назначен тупой и ограниченный человек, фельдфебель Поликарпов. Он и будет наводить порядок, взыскивать, ругать и т. д. Тихонов будет чисто декоративной фигурой...

В журналах и издательствах царят пустота и мрак. Ни одна рукопись не может быть принята самостоятельно. Все идет на утверждение в ЦК, и поэтому редакции превратились в мертвые, чисто регистрационные инстанции. Происходит страшнейшая централизация литературы, ее приспособление к задачам советской империи».

«В демократических странах, опирающихся на свободную волю народа, естественно, свободно расцветают искусства. Меня не удивляет то, что сейчас произошло со мной. Что такое деспотизм? Это воля одного человека, передоверенная приближенным. Одному из приближенных я не понравился. Я живу в антидемократической стране, в стране деспотизма и поэтому должен быть готовым ко всему, что несет деспотия»…

«...Всей душой желаю гибели Гитлера и крушения его бредовых идей. С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией. Будем ждать».

Узнав о том, что в журнале «Новый мир» не пойдут его «Воспоминания о Репине», Чуковский возмущенно заявил: «Я испытываю садистическое удовольствие, слушая, как редакции изворачиваются передо мной, сообщая, почему не идут мои статьи. За последнее время мне вернули в разных местах 11 принятых, набранных или уже заверстанных статей. Это – коллекция, которую я буду хранить. Когда будет хорошая погода, коллекция эта пригодится как живой памятник изощренной травли... Писатель Корней Чуковский под бойкотом... Всюду ложь, издевательство и гнусность»…

Писатель К.А. Федин, в связи с появлением в свет и критикой его последней книги «Горький среди нас», говорил: «До меня дошел слух, будто книгу мою выпустили специально для того, чтобы раскритиковать ее на всех перекрестках. Поэтому на ней нет имени редактора – случай в нашей литературной действительности беспрецедентный. Если это так, то ниже, в моральном смысле, падать некуда. Значит, я хладнокровно и расчетливо и, видимо, вполне официально был спровоцирован. Одно из двух. Если книга вредна, ее надо запретить. Если она не вредна, ее нужно выпустить. Но выпустить для того, чтобы бить оглоблей вредного автора, – этого еще не знала история русской литературы».

По поводу статьи в «Правде», критиковавшей его книгу, Федин заявляет: «Юрий Лукин, написавший статью под суфлера, формально прав. Под формальной точкой зрения я разумею точку зрения нашего правительства, которая, вероятно, прогрессивна в деле войны, понуждая писателей служить, как солдат, не считаясь с тем, что у писателей, поставленных в положение солдат, ружья не стреляют. Ведь это извечный закон искусства: оно не терпит внешнего побуждения, а тем более принуждения.

Смешны и оголенно ложны все разговоры о реализме в нашей литературе. Может ли быть разговор о реализме, когда писатель понуждается изображать желаемое, а не сущее? Все разговоры о реализме в таком положении есть лицемерие или демагогия. Печальная судьба литературного реализма при всех видах диктатуры одинакова. Реалистические портреты Ремизова и Сологуба толкуются как искажение действительности. Даже о далеком прошлом нельзя писать реалистически, а то, что требует Лукин, – явно инспирировано; это требование фальсификации истории. Горький – человек великих шатаний, истинно русский, истинно славянский писатель со всеми безднами, присущими русскому таланту, – уже прилизан, приглажен, фальсифицирован, вытянут в прямую марксистскую ниточку всякими Кирпотиными и Ермиловыми. Хотят, чтобы и Федин занялся тем же!»…

Поэт Сельвинский И.Л. в связи с обсуждением в Секретариате ЦК ВКП (б) его стихотворения «Кого баюкала Россия» заявил: «Я не ожидал, что меня вызовут в Москву для проработки. Стихотворение “Кого баюкала Россия” для меня проходящее. Я ожидал, что, наконец, меня похвалят за то, что я все же неплохо воюю. За два года получил два ордена и представлен к третьему. Меня вызывали в ЦК, ругали не очень, сказали, что я молодой коммунист, ничего, исправлюсь. Я думаю, что теперь меня перестанут прорабатывать, не сразу, конечно, а через некоторое время... Мне очень не везет уже 15 лет, со времени “Пушторга”. Бьют и бьют. На особый успех я не надеюсь. Видно такова уж моя писательская биография». Обобщая свои мысли о положении в советской литературе, Сельвинский говорит: «Боюсь, что мы – наша сегодняшняя литература, как и средневековая, – лишь навоз, удобрение для той литературы, которая будет уже при коммунизме. ...Сейчас можно творить лишь по строгому заказу, и ничего другого делать нельзя...

На особое улучшение (в смысле свободы творчества) после войны для себя я не надеюсь, так как видел тех людей, которые направляют искусство, и мне ясно, что они могут и захотят направлять только искусство сугубой простоты».

Последнее время Сельвинский усиленно работает над исторической поэмой и заявляет о своем стремлении занять ведущее место в советской литературе.

Обсуждение и критика в печати произведений указанных выше авторов вызвали широкие отклики в среде писателей и послужили поводом к обобщающим оценкам современного состояния и задач советской литературы.

Ряд писателей положительно реагирует на критику политически вредных произведений и осуждает творческие позиции их авторов.

Писатель Леонов Л.М.: «Книга Федина о Горьком плохая. Недопустимо опубликование писем и высказываний Горького без учета, что это в итоге исказит образ Алексея Максимовича. Горький не сразу стал тем писателем и учителем жизни, которого высоко чтит советская страна. И бестактно сейчас, в интересах личной писательской биографии, публиковать то, что было сказано Горьким совсем в другое время, на иной стадии нашей общественной и литературной жизни. У меня тоже есть письма Горького, воспоминания о беседах с ним, но я не предаю и не предам этот материал гласности в интересах сохранения в народе цельного образа великого писателя, пришедшего к полному единению со своим народом, с партией, с советским государством».

Писатель Сергеев-Ценский С.Н. на заявление одного из писателей о невозможности создавать реалистические произведения в условиях советской действительности сказал: «Подлинный писатель всегда, при всех препятствиях, проявит себя, свой талант. Реализм – это вовсе не все, без разбору, подробности жизни, какие наблюдает писатель. Писатель находит нужную дистанцию для изображения и показывает основное в жизни. Раньше, до революции, существовала власть денег, страсть к накоплению и рабство нестойких писателей перед модой, перед требованиями публики, искавшей острых, скажем, половых проблем. Настоящий писатель был тогда в меньшинстве, – это заставляло меня жить в уединении и быть раньше всего художником. Теперь есть возможность писать и печатать, и я этому пример».

Драматург Волков И.Д.: «Федина критиковали слабо, о его книге можно было бы написать сильнее. У нее два больших порока. Во-первых, с каждой страницы веет высокомерным отношением автора к советской власти, а, во-вторых, автор разделяет жизнь и литературу и старается доказать, что литература может развиваться своими самостоятельными, независимыми от жизни страны путями. Взгляд этот абсолютно ошибочен и вреден. Возмутительно то, что себя и “Серапионовых братьев” Федин как бы противопоставляет всей остальной литературе СССР, и не только литературе, но и общественно-политической жизни государства»…

Отдельные писатели, считая правильным осуждение произведений Асеева, Зощенко, Федина и других, выражают резкое недовольство системой руководства литературой, осуществляемого, по их мнению, некомпетентными лицами, отсутствием авторитетных указаний в области направления творчества, строгостью цензуры и неудовлетворительной воспитательной работой среди писателей.

Литературный критик Лежнев И.Г.: «Наша литература ограничена определенными историческими условиями – международными, внутриполитическими. Эти условия не позволяют развернуть искусство, подобное искусству прошлого, с его критикой и проповедничеством. Это следует признать как неизбежное. Может ли в условиях вышеотмеченных развиваться наша литература? Да, может. Однако она введена в круг более узкий и более ограниченный, нежели тот большой историко-социальный круг…

Я говорю не о тех враждебных книгах, которые были осуждены, я говорю о другом. Сейчас многие писатели дезориентированы. Всеволод Иванов говорил мне, что писать невозможно, так как “нет камертона”. Он готов идти с партией, но он привык получать указания, а не дубину.

Вместо того чтобы объяснить писателю, в чем смысл событий и какие проблемы нужно ставить, его дергают и фактически помогают антипартийным двуруким людям…

Произносятся патетические речи на собраниях, писателей зовут писать, но ведь над этими речами смеются, потому что знают – в ЦК всякое свежее слово задержат. В результате люди устают от битья, перестают писать и разлагаются. В этом я вижу главную причину того, что наша литература не развивается. Она и не может развиваться в этом узком круге, который ее душит. Люди боятся писать, потому что их могут “проработать”.

Растет какая-то беспартийщина. Всякое слово о классовой борьбе приходится протаскивать контрабандой»…

Писатель Лидин В.Г.: «Совершаются грандиозные дела. Нашим вождям не до литературы, не до наших личных судеб, не до того, что в могучей стране литератор не обеспечен заработком и служит литературе как подвижник.

Но я мечтаю о том, что когда-нибудь Сталин позовет писателей для душевного разговора. Только выйдет ли разговор? Шагинян в качестве партийной неофитки произнесет трактат с цитатами из Маркса, а Павленко скажет, что все мы, советские писатели, не стоим ломаного гроша. Плохо то, что под гнетом РАППа, в бюрократических методах работы Союза писателей мы потеряли великий дар литератора – дар откровенности».

«Население в нашей стране 180 миллионов, писателей действительно пишущих – не более полутораста человек. При таком позорном для нас соотношении, говорящем о низком уровне гуманистической культуры, партия, казалось бы, как зеницу ока должна беречь свой крохотный золотой фонд. А сколько за годы войны выведено писателей из строя, сколько совершено моральных убийств! Я не говорю о Чуковском, за которым, возможно, водятся политические грехи. Но вот Зощенко, написавший одну плохую повесть... Достаточная ли это причина, чтобы человеку переломить хребет, похоронить его морально, ославить на весь мир?.. Нет, литературу у нас не любят. С писателями обращаются как с принципиальными врагами или поденщиками, казня их лютой казнью за всякую вольную или невольную ошибку.

Литературу можно поднять, предоставив ей относительную независимость в рамках советской идеологии и вернув писателям чувство собственного достоинства. Вернуть же его – это, значит, вывести писателей из такого положения, когда любая статья в “Правде” категорически определяет ту или иную судьбу писателя. Писатель не должен быть беззащитным перед лицом критики...»

Несколько своеобразную позицию занимает писатель Илья Эренбург, осуждающий антивоенные стихи Асеева и одновременно высказывающий недовольство существующей системой цензуры и критики: «Нам придали большое значение и за нами бдительно следят. Вряд ли сейчас возможна правдивая литература, она вся построена в стиле салютов, а правда – это кровь и слезы.

Очень показательна история с Зощенко, Сельвинским, Чуковским, Фединым. В ней виден административный произвол. Другое дело Асеев, он написал во время войны антивоенные вещи, и ему за это влетело.

Однако случаи с Зощенко, Сельвинским, Чуковским, Фединым иное. Они носят очень грубую форму. Лет десять назад обо мне могли писать самые отрицательные статьи, называть буржуазным писателем и одновременно печатать. Ныне другое – раз Зощенко или Чуковский уничтожены в «Правде» или «Большевике», их уже никто не печатает, и это ставит писателей в страшное положение общественного остракизма без видимой вины.

Мы, писатели, предали искусство, и пошли на время войны в газету. Это была общественная необходимость, жертва, но этого никто не оценивает. С писателями обращаются черт знает как. Я – Эренбург, и мне позволено многое. Меня уважают в стране и на фронте. Но и я не могу напечатать своих лучших стихов, ибо они пессимистичны, недостаточно похожи на стиль салютов. А ведь война рождает в человеке много горечи. Ее надо выразить»…

Антисоветски настроенные элементы из числа писателей критику и осуждение вредных произведений, а также положение в советской литературе оценивают с враждебных позиций, заявляя, что в условиях советской действительности литература существовать и развиваться не может.

Поэт Уткин И.П.: «Руководство идеологической областью жизни доверено людям не только не любящим мысли, но равнодушным к ней. Все поэты похожи друг на друга, потому что пишут политическими формулами. Образ изгоняется потому, что он кажется опасным, ведь поэтический образ – это не таблица умножения…

Управление литературой, управление поэзией! Поэзией нельзя управлять, для нее можно создавать благоприятные условия, и тогда она цветет, но можно надеть на нее смирительную рубашку, и тогда она есть то, что печатается в наших журналах. Она обращается в казенную свистульку.

При проработке Федина “мясорубка”, кажется, испортилась. Что-то не сделали из Федина котлету. Вишневский и Тихонов даже его хвалили. А после всего устроили банкет, и пили с Фединым за его здоровье. Я рассматриваю такое поведение как носоутиранье “Правде”.

А может быть, решили, ввиду безрезультатности массового кровопускания, применявшегося к Чуковскому, Асееву и Зощенко, отказаться от этого впредь и пробуют иначе разговаривать. Все равно нас не исправишь. Они не могут, как мы, а мы не хотим, как они. Ну и что они с нами сделают? Печатать не будут? – все равно не платят! Кормить не будут? – будут, им невыгодно, чтобы мы издыхали».

Писатель Шкловский В.Б.: «В литературе, особенно в военной журналистике, подбираются кадры людей официально-мыслящих, готовых написать под диктовку. Существует болезнь свежей мысли. Даже Эренбург мне жаловался, что установки становятся все более казенными».

«Проработки, запугивания, запрещения так приелись, что уже перестали запугивать, и люди по молчаливому уговору решили не обращать внимания, не реагировать и не участвовать в этом спектакле. От ударов все настолько притупилось, что уже не чувствительны к ударам. И, в конце концов, чего бояться? Хуже того положения, в котором очутилась литература, уже не будет. Так зачем стараться, зачем избивать друг друга – так рассудили беспартийные и не пришли вовсе на Федина. Вместо них собрали служащих Союза [советских писателей] и перед ними разбирали Федина, и разбирали мягко, даже хвалили, а потом пошли и выпили и Федина тоже взяли с собой.

Союз стал мертвым, все настолько омертвело, что после Асеева, после Зощенко, после Сельвинского, после Чуковского – Федин уже не произвел действия. Довольно! Хватит! Надоело! Можно и не пойти – так почувствовали люди и не пошли. С проработками больше не выйдет. Пусть придумывают другое»…

Писатель Кассиль Л.А.: «Все произведения современной литературы – гниль и труха. Вырождение литературы дошло до предела. Союз писателей надо немедленно закрыть, писателям же предоставить возможности собираться группами у себя на квартирах и обсуждать написанное сообразно своим творческим симпатиям и взглядам. Это – единственный путь...».

По полученным агентурным данным, чуждые советской идеологии произведения писателей Сельвинского, Асеева, Зощенко, Чуковского, Федина и Довженко нашли одобрение среди антисоветски настроенных студентов литературного института Союза писателей, которые превращают осужденные произведения в «шедевры» современной литературы, отвергают принципы социалистического реализма и пытаются разрабатывать «новые теории» развития литературы и искусства.

Народный комиссар

государственной безопасности Союза ССР Меркулов

№ 19.

ИЗ ЗАЯВЛЕНИЯ М.М. ЗОЩЕНКО В ЦК ВКП (Б) А.С. ЩЕРБАКОВУ[20]

8 января 1944 г.

…Мою книгу «Перед восходом солнца» я считал полезной и нужной в наши дни. Но печатать ее не стремился, полагая, что книга эта не массовая, ввиду крайней ее сложности. Высокая, единодушная похвала многих сведущих людей изменила мое намерение.

Дальнейшая резкая критика смутила меня – она была неожиданной.

Тщательно проверив мою работу, я обнаружил, что в книге имеются значительные дефекты. Они возникли в силу нового жанра, в каком написана моя книга. Должного соединения между наукой и литературой не произошло. Появились неясности, недомолвки, пробелы. Они иной раз искажали мой замысел и дезориентировали читателя. Новый жанр оказался порочным. Соединять столь различные элементы нужно было более осмотрительно, более точно.

Два примера:

Мрачное восприятие жизни относилось к болезни героя. Освобождение от этой мрачности являлось основной темой. В книге это сделано недостаточно ясно.

Труд и связь с коллективом во многих случаях приносит больше пользы, нежели исследования психики. Однако тяжелые формы психоневроза не излечиваются этим методом. Вот почему показан метод клинического лечения. В книге это не оговорено.

Сложность книги не позволила мне (и другим) тотчас обнаружить ошибки. И теперь я должен признать, что книгу не следовало печатать в том виде, как она есть.

Я глубоко удручен неудачей и тем, что свой опыт произвел несвоевременно. Некоторым утешением для меня является то, что эта работа была не основной. В годы войны я много работал в других жанрах. Сердечно прошу простить меня за оплошность – она была вызвана весьма трудной задачей, какая, видимо, мне не под силу.

Я работаю в литературе 23 года. Все мои помыслы были направлены на то, чтобы сделать мою литературу в полной мере понятной массовому читателю. Постараюсь, чтобы и впредь моя работа была нужной и полезной народу. Я заглажу свою невольную вину.

В конце ноября я имел неосторожность написать письмо т. Сталину.

Если мое письмо было передано, то я вынужден просить, чтобы и это мое признание стало бы известно тов. Сталину. В том, конечно, случае, если Вы найдете это нужным. Мне совестно и неловко, что я имею смелость вторично тревожить тов. Сталина и ЦК.

Мих. Зощенко

Если потребуется более обстоятельное разъяснение ошибок, допущенных в книге – я это сделаю. Сейчас я побоялся затруднять Вас обширным заявлением. М.З.

Москва, гостиница «Москва»,

№ 1038. Мих. Зощенко

№ 20.

ПРОТОКОЛ БЕСЕДЫ М.М. ЗОЩЕНКО С СОТРУДНИКОМ ЛЕНИНГРАДСКОГО УПРАВЛЕНИЯ НКГБ СССР[21]

20 июля 1944 г.

Во время беседы с М.М. Зощенко 20 июля 1944 с.г. ему был поставлен ряд вопросов, ответ на которые дает представление о его настроениях и взглядах.

1. Каковы были причины первого выступления против вашей повести «Перед восходом солнца»?

Ответ: «… Мне было ясно дано понять, что дело здесь не только в повести. Имела место попытка “повалить” меня вообще, как писателя».

2. Кто был заинтересован в этом? Ваши литературные враги?

Ответ: «…Нет, тут речь могла идти о соответствующих настроениях “вверху”. Дело в том, что многие мои произведения перепечатывались за границей. Зачастую эти перепечатки были недобросовестными. Под рассказами, написанными давно, ставились новые даты. Это было недобросовестно со стороны «перепечатчиков», но бороться с этим я не мог. А так как сейчас русского человека описывают иначе, чем он описан в моих рассказах, то это и вызвало желание «повалить» меня, так как вся моя писательская работа, а не только повесть “Перед восходом солнца”, была осуждена “вверху”. Потом в отношениях ко мне был поворот».

3. Как вы относитесь к статье Еголина, напечатанной в «Большевике»?

Ответ: «… Считаю ее нечестной, т.к. Еголин в отношении моей повести – до критических выступлений печати – держался другого взгляда. Юнович (ред[актор] “Октября”) может подтвердить это. Еголин одобрял повесть. Но когда ее начали ругать, Еголин струсил. Он боялся, что я “выдам” его, рассказав о его мнении на заседании президиума Союза писателей, где меня ругали. Видя, что я в своей речи не “выдал” его, Еголин подошел ко мне после заседания и тихо сказал: “повесть хорошая”».

4. Говорили ли вы кому-нибудь впоследствии о поведении Еголина?

Ответ: «Говорил Поликарпову».

5. Как отнесся к вашим словам Поликарпов?

Ответ: «Он необычайно заинтересовался моими словами, сказал, что у него есть и другие материалы, подтверждающие мои слова и свидетельствующие о том, что некоторые партийные руководящие работники проводят неправильную линию. Поликарпов потребовал, чтобы я написал об этом, подал заявление о поведении Еголина.

6. Зачем он потребовал от вас письменного заявления?

Ответ: «Он сказал, что перешлет его Щербакову».

7. Подали ли вы это заявление?

Ответ: «Нет, мне стало жаль Еголина».

8. Настаивал ли все-таки Поликарпов на подаче заявления?

Ответ: «Он кричал на меня, требуя подать заявление, но я этого не сделал».

9.Как вы намерены держать себя в отношении Еголина?

Ответ: «Я напишу повесть, в которой расскажу всю историю своей повести “Перед восходом солнца”. В этой повести я выведу Еголина – и выведу во всей неприглядности его поведения».

10. Узнает ли он себя в той повести?

– «Бесспорно, узнает, так как я обо всем напишу откровенно».

11. Были ли еще примеры такой двурушнической оценки вашего произведения?

– «Были. В частности, могу назвать Шкловского – Булгарина нашей литературы – до “разгрома” повести он ее хвалил, а потом на заседании президиума союза ругал. Я его обличил во лжи, тут же на заседании.

12. Как оценивает вашу повесть Тихонов?

– «Он хвалил ее. Потом на заседании президиума объяснил мне, что повесть “приказано” ругать, и ругал, но ругал не очень зло. Потом, когда стенограмма была напечатана в “Большевике”, я удивился, увидев, что Тихонов меня так жестоко критикует. Я стал спрашивать его, чем вызвана эта «перемена фронта»? Тихонов стал “извиняться”, сбивчиво объяснил, что от него “потребовали” усиления критики, “приказали” жестоко критиковать, – и он был вынужден критиковать, исполняя приказ, хотя с ним и не согласен».

13. Как вы расцениваете снятие ваших рассказов в «Ленинграде»?

– «Объясняется все тем, что в Ленинграде все делают с оглядкой на Москву, в данном случае на статью Еголина, не зная истинного отношения Москвы ко мне».

14. А какое к вам теперь отношение в Москве?

– «Хорошее. Об этом я сужу на основании слов Тихонова. Когда я его видел в Москве, Тихонов сказал, что я уже “вышел из штопора”. Потом, в последний свой приезд, он снова сказал мне, что статья Еголина – пустяки, и отношение ко мне, независимо от этой статьи – наилучшее».

15. Речь шла об отношении писателей или об официальном отношении?

– «Тихонов намекал на отношение “верхов”».

16. Есть ли факты, подтверждающие слова Тихонова?

– «Да, есть. В последнее время ко мне обратились “Известия” с просьбой регулярно давать острый сатирический фельетон в моем старом плане. Ясно, что это согласовано с ЦК – иначе были бы не объяснимы ежедневные звонки с просьбой дать скорее фельетоны».

17. Какрй материал вы им собираетесь дать?

– «Очень острый, в моей старой сатирической манере, бичующей наши недостатки. Один из этих фельетонов – острый рассказ о начинающем писателе и плохом редакторе, портящем произведение, – стало быть, – об искусстве и его задачах.

В рассказе этого начинающего писателя рассказывается о том, как погиб пароход, а редактор, боясь того, чтобы было сказано о гибели у нас парохода, правит рукопись, заменяя повествование о гибели парохода рассказом о гибели лодки».

18. Пропустят ли такой фельетон?

– «В Ленинграде его не пропустили бы, так как не знают еще новых установок, проводящихся в Москве: зло бичевать наши недостатки».

19. Как вы оцениваете общее состояние нашей литературы?

– «Я считаю, что литература советская сейчас представляет жалкое зрелище. В литературе господствует шаблон, все пишется по шаблону. Поэтому плохо и скучно пишут даже способные писатели»…

№ 21.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ОРГБЮРО ЦК ВКП (Б) «О ЖУРНАЛАХ “ЗВЕЗДА” И “ЛЕНИНГРАД”»[22]

14 августа 1946 г.

ЦК ВКП (б) отмечает, что издающиеся в Ленинграде литературно-художественные журналы «Звезда» и «Ленинград» ведутся совершенно неудовлетворительно. В журнале «Звезда» за последнее время, наряду со значительными и удачными произведениями советских писателей, появилось много безыдейных, идеологически вредных произведений. Грубой ошибкой «Звезды» является предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе. Редакции «Звезды» известно, что Зощенко давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой безыдейности, пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодежь и отравить ее сознание. Последний из опубликованных рассказов Зощенко «Приключения обезьяны» («Звезда», № 5–6 за 1946 г.) представляет пошлый пасквиль на советский быт и на советских людей. Зощенко изображает советские порядки и советских людей в уродливо карикатурной форме, клеветнически представляя советских людей примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами. Злостно хулиганское изображение Зощенко нашей действительности сопровождается антисоветскими выпадами. Предоставление страниц «Звезды» таким пошлякам и подонкам литературы, как Зощенко, тем более недопустимо, что редакции «Звезда» хорошо известна физиономия Зощенко и недостойное поведение его во время войны, когда Зощенко, ничем не помогая советскому народу в его борьбе против немецких захватчиков, написал такую омерзительную вещь как «Перед восходом солнца», оценка которой, как и оценка всего литературного «творчества» Зощенко, была дана на страницах журнала «Большевик».

Журнал «Звезда» всячески популяризирует также произведения писательницы Ахматовой, литературная и общественно-политическая физиономия которой давным-давно  известна советской общественности. Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии. Ее стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадочничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей  на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, «искусстве для искусства», не желающей идти в ногу со своим народом наносят вред делу воспитания нашей молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе.

Предоставление Зощенко и Ахматовой активной роли в журнале, несомненно, внесло элементы идейного разброда и дезорганизации в среде ленинградских писателей. В журнале стали появляться произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада…

ЦК отмечает, что особенно плохо ведется журнал «Ленинград», который постоянно предоставлял свои страницы для пошлых и клеветнических выступлений Зощенко, для пустых и аполитичных стихотворении Ахматовой. Как и редакция «Звезды», редакция журнала «Ленинград» допустила крупные ошибки, опубликовав ряд произведений, проникнутых духом низкопоклонства по отношению ко всему иностранному. Журнал напечатал ряд ошибочных произведений («Случай над Берлином» Варшавского и Реста, «На заставе» Слонимского). В стихах Хазина «Возвращение Онегина» под видом литературной пародии дана клевета на современный Ленинград. В журнале «Ленинград» помещаются преимущественно бессодержательные низкопробные литературные материалы.

Как могло случиться, что журналы «Звезда» и «Ленинград», издающиеся в Ленинграде, городе-герое, известном своими передовыми революционными традициями, городе, всегда являвшемся рассадником передовых идей и передовой культуры, допустили протаскивание в журналы чуждой советской литературе безыдейности и аполитичности?

В чем смысл ошибок редакций «Звезды» и «Ленинграда»?

Руководящие работники журналов и, в первую очередь, их редакторы тт. Саянов и Лихарев, забыли то положение ленинизма, что наши журналы, являются ли они научными или художественными, не могут быть аполитичными. Они забыли, что наши журналы являются могучим средством советского государства в деле воспитания советских людей и в особенности молодежи и поэтому должны руководствоваться тем, что составляет жизненную основу советского строя, – его политикой. Советский строй не может терпеть воспитания молодежи в духе безразличия к советской политике, в духе наплевизма и безыдейности.

Сила советской литературы, самой передовой литературы в мире, состоит в том, что она является литературой, у которой нет, и не может быть других интересов, кроме интересов народа, интересов государства. Задача советской литературы состоит в том, чтобы помочь государству правильно воспитать молодежь, ответить на ее запросы, воспитать новое поколение бодрым, верящим в свое дело, не боящимся препятствий, готовым преодолеть всякие препятствия.

Поэтому всякая проповедь безыдейности, аполитичности, «искусства для искусства» чужда советской литературе, вредна для интересов советского народа и государства и не должна иметь места в наших журналах.

Недостаток идейности у руководящих работников «Звезды» и «Ленинграда» привел также к тому, что эти работники поставили в основу своих отношений с литераторами не интересы правильного воспитания советских людей и политического направления деятельности литераторов, а интересы личные, приятельские. Из-за нежелания портить приятельских отношений притуплялась критика. Из-за боязни обидеть приятелей пропускались в печать явно негодные произведения. Такого рода либерализм, при котором интересы народа и государства, интересы правильного воспитания нашей молодежи приносятся в жертву приятельским отношениям и при котором заглушается критика, приводит к тому, что писатели перестают совершенствоваться, утрачивают сознание своей ответственности перед народом, перед государством, перед партией, перестают двигаться вперед.

Все вышеизложенное свидетельствует о том, что редакции журналов «Звезда» и «Ленинград» не справились с возложенным делом и допустили серьезные политические ошибки в руководстве журналами.

ЦК устанавливает, что Правление Союза советских писателей и, в частности, его председатель т. Тихонов, не приняли никаких мер к улучшению журналов «Звезда» и «Ленинград» и не только не вели борьбы с вредными влияниями Зощенко, Ахматовой и им подобных несоветских писателей на советскую литературу, но даже попустительствовали проникновению в журналы чуждых советской литературе тенденций и нравов.

Ленинградский горком ВКП (б) проглядел крупнейшие ошибки журналов, устранился от руководства журналами и предоставил возможность чуждым советской литературе людям, вроде Зощенко и Ахматовой, занять руководящее положение в журналах.

…ЦК ВКП (б) постановляет:

Примечания

1. Обязать редакцию журнала «Звезда», Правление Союза советских писателей и Управление пропаганды ЦК ВКП (б) принять меры к безусловному устранению указанных в настоящем постановлении ошибок и недостатков журнала, выправить линию журнала и обеспечить высокий идейный и художественный уровень журнала, прекратив доступ в журнал произведений Зощенко, Ахматовой и им подобных.

2. Ввиду того, что для издания двух литературно-художественных журналов в Ленинграде в настоящее время не имеется надлежащих условий, прекратить издание журнала «Ленинград», сосредоточив литературные силы Ленинграда вокруг журнала «Звезда».

3. В целях наведения надлежащего порядка в работе редакции журнала «Звезда» и серьезного улучшения содержания журнала, иметь в журнале главного редактора и при нем редколлегию. Установить, что главный редактор журнала несет полную ответственность за идейно-политическое направление журнала и качество публикуемых в нем произведений.

4. Утвердить главным редактором журнала «Звезда» тов. Еголина А.М. с сохранением за ним должности заместителя начальника Управления пропаганды ЦК ВКП(б).

5. Поручить Секретариату ЦК рассмотреть и утвердить состав редакторов отделов и редколлегии.

6. Отменить решение Ленинградского горкома от 26 июня с.г. о редколлегии журнала «Звезда», как политически ошибочное. Объявить выговор второму секретарю горкома тов. Капустину Я.Ф. за принятие этого решения.

7. Снять с работы секретаря по пропаганде и заведующего отделом пропаганды и агитации Ленинградского горкома тов. Широкова И.М., отозвав его в распоряжение ЦК ВКП (б).

8. Возложить партруководство журналом «Звезда» на Ленинградский обком. Обязать Ленинградский обком и лично первого секретаря Ленинградского обкома и горкома тов. Попкова принять все необходимые меры по улучшению журнала и по усилению идейно-политической работы среди писателей Ленинграда.

9. За плохое руководство журналом «Ленинград» объявить выговор тов. Лихареву Б.М.

10. Отмечая, что журнал «Звезда» выходит в свет со значительными опозданиями, оформляется крайне небрежно (обложка имеет неприглядный вид, не указывается месяц выхода очередного номера), обязать редакцию «Звезды» обеспечить своевременный выход журнала и улучшить его внешний вид.

11. Возложить на Управление пропаганды ЦК (т. Александрова) контроль за выполнением настоящего постановления.

12. Заслушать на Оргбюро ЦК через 3 месяца отчет главного редактора «Звезды» о выполнении постановления ЦК.

13. Командировать т. Жданова в Ленинград для разъяснения настоящего постановления ЦК ВКП (б).

№ 22.

ЗАПИСКА ЛЕНИНГРАДСКОГО ОБКОМА КПСС В ОТДЕЛ НАУКИ И КУЛЬТУРЫ ЦК КПСС О ВСТРЕЧЕ ЛЕНИНГРАДСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ С УЧАСТИЕМ М.М. ЗОЩЕНКО И А.А. АХМАТОВОЙ С ДЕЛЕГАЦИЕЙ АНГЛИЙСКИХ СТУДЕНТОВ[23]

27 мая 1954 г.

5 мая в Доме писателей им. Маяковского г. Ленинграда была организована встреча ленинградских писателей с делегацией английских студентов. Делегация выразила пожелание, чтобы на встрече присутствовали писатели Зощенко и Ахматова. На беседе с английскими студентами присутствовали: Саянов, Чирсков, Дымшиц, Катерли, Панова, Орлов, Чепурнов, секретарь парторганизации Ленинградского отделения Союза советских писателей Луговцов, секретарь горкома ВЛКСМ Бусько и несколько работников обкома и горкома комсомола. Беседа продолжалась в течение трех с половиной часов. В ходе беседы один из студентов Англии заявил, что он не является сторонником советского строя. Далее был задан ряд вопросов, носивших провокационный характер. Например, почему в Советском Союзе всюду висят портреты руководителей и плакаты, призывающие к повышению производительности труда, рекордам в спорте и т. д., не надоело ли это все народу? Почему не издаются произведения такого крупного писателя, как Достоевский? Какие взаимоотношения писателей и правительства? Как пишутся литературные произведения: по заданиям или как хочет писатель? Почему так узко знают английскую литературу советские студенты? Один из делегатов поставил вопрос в такой форме: «Где бы я ни был, всюду видел плакаты, лозунги, призывающие к чему-то. Все это надоедает человеку, он ищет легкого, бежит от всего этого. Так было после войны. Не кажется ли вам, что социалистический реализм также надоедает?» Руководитель делегации английских студентов, ссылаясь на статьи Ольги Бергольц и Ильи Эренбурга о задачах советской поэзии, опубликованных в «Литературной газете» и прокомментированных английской радиостанцией Би-Би-Си, заявил, что из статей, якобы, явствует, что в нашей поэзии наметились новые тенденции, объясняющиеся некоторым послаблением в политике.

На все эти вопросы были даны четкие и правильные ответы и показано последнее издание произведений Достоевского в Советском Союзе.

Затем был задан вопрос Ахматовой и Зощенко в таком плане: вот в докладе Жданова вас критиковали – как вы считаете, не вступая в сделку со своей совестью, эта критика была правильной или нет? Зощенко ответил, что с критикой был не согласен, о чем он и написал в свое время письмо И.В. Сталину. Затем он путано доказывал, почему не согласен с критикой, что якобы в двадцатых годах не было советского общества, было мещанство, против которого он и боролся. «Сейчас снова остро поставлен вопрос о сатире. Но этим оружием надо пользоваться осторожно. Теперь я буду снова писать, как велит мне совесть». Ответ Зощенко был встречен аплодисментами со стороны английской делегации.

Второй выступила Ахматова. Она лаконично заявила, что постановление ЦК правильное и критика тоже. «Так я поняла раньше. Понимаю и теперь». В ответ аплодисментов не было.

На вопрос одного из писателей; почему ответ т. Ахматовой не был удостоен аплодисментов, как ответ Зощенко, члены делегации английских студентов ответили, что выступление Ахматовой для них неприемлемо и не импонирует их взглядам, а Зощенко они аплодировали за исключительную «искренность». Далее они заявили, что, может быть, Ахматова и Зощенко обидятся на них, но их произведения чтят на Западе. На вопрос, какие произведения Зощенко издаются на Западе? – английские студенты ответили, что читали сборник рассказов «Когда поет соловей» на русском языке.

На партийном собрании Ленинградского отделения Союза советских писателей, состоявшемся 25 мая, писатели строго осудили выступление Зощенко как антипатриотическое, который никаких выводов не сделал из постановления ЦК КПСС «О журналах “Звезда” и “Ленинград”».

Необходимо также отметить, что к вопросу организации встречи писателей Зощенко и Ахматовой с антисоветски настроенной делегацией английских студентов партийная организация правления Ленинградского отделения Союза советских писателей отнеслась безответственно.

Эта встреча не была согласована с областным комитетом партии. Работники областного комитета комсомола, зная о настроениях делегации английских студентов, также безответственно отнеслись к организации встречи с писателями. В дальнейшем предложено установить более строгий контроль за проведением мероприятий, связанных с приемом иностранных делегаций в Ленинграде.

Секретарь Ленинградского обкома КПСС Казьмин

№ 23.

ПИСЬМО Б.Л. ПАСТЕРНАКА В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ «ПРАВДА»[24]

5 ноября 1958 г.

Я обращаюсь к редакции газеты «Правда» с просьбой опубликовать мое заявление. Сделать его заставляет меня мое уважение к правде.

Как все происшедшее со мною было естественным следствием совершенных мною поступков, так свободны и добровольны были все мои проявления по поводу присуждения мне Нобелевской премии. Присуждение Нобелевской премии я воспринял как отличие литературное, обрадовался ей и выразил это в телеграмме секретарю Шведской Академии Андерсу Эстерлингу. Но я ошибся. Так ошибиться я имел основание, потому что меня уже раньше выставляли кандидатом на неё, например, пять лет назад, когда моего романа еще не существовало. По истечении недели, когда я увидел, какие размеры приобретает политическая кампания вокруг моего романа, и убедился, что это присуждение шаг политический, теперь приведший к чудовищным последствиям, я по собственному побуждению, никем не принуждаемый, послал свой добровольный отказ.

В своем письме к Никите Сергеевичу Хрущеву я заявил, что связан с Россией рождением, жизнью и работой и что оставить ее и уйти в изгнание на чужбину для меня немыслимо. Говоря об этой связи, я имел в виду не только родство с ее землей и природой, но, конечно, также и с ее народом, ее прошлым, ее славным настоящим и ее будущим.

Но между мною и этой связью стали стеной препятствия по моей собственной вине, порожденные романом.

У меня никогда не было намерений принести вред своему государству и своему народу.

Редакция «Нового мира» предупредила меня о том, что роман может быть понят читателями как произведение, направленное против Октябрьской революции и основ советского строя. Я этого не осознавал, о чем сейчас сожалею.

В самом деле, если принять во внимание заключения, вытекающие из критического разбора романа, то выходит, будто я поддерживаю в романе следующие ошибочные положения. Я как бы утверждаю, что всякая революция есть явление исторически незаконное, что одним из таких беззаконий является Октябрьская революция, что она принесла России несчастья и привела к гибели русскую преемственную интеллигенцию.

Мне ясно, что под такими утверждениями, доведенными до нелепости, я не в состоянии подписаться. Между тем мой труд, награжденный Нобелевской премией, дал повод к такому прискорбному толкованию, и это причина, почему, в конце концов, я от премии отказался.

Если бы издание книги было приостановлено, как я просил моего издателя в Италии (издания в других странах выпускались без моего ведома), вероятно, мне удалось хотя бы частично это поправить. Но книга напечатана, и поздно об этом говорить.

В продолжение этой бурной недели я не подвергался преследованию, я не рисковал ни жизнью, ни свободой, ничем решительно. Я хочу еще раз подчеркнуть, что все мои действия совершаются добровольно. Люди, близко со мною знакомые, хорошо знают, что ничто на свете не может заставить меня покривить душой или поступить против своей совести. Так было и на этот раз. Излишне уверять, что никто ничего у меня не вынуждал и что это заявление я делаю со свободной душой, со светлой верой в общее и мое собственное будущее, с гордостью за время, в которое живу, и за людей, которые меня окружают.

Я верю, что найду в себе силы восстановить свое доброе имя и подорванное доверие товарищей.

Б. Пастернак

К подлиннику приложена записка: «Срочно. Разослать членам Президиума ЦК КПСС и кандидатам в члены Президиума ЦК КПСС. 5.ХI-58 г. В. Малин».

№ 24.

ЗАПИСКА ОТДЕЛА КУЛЬТУРЫ ЦК КПСС О ПРЕДЛОЖЕНИИ ПОСОЛЬСТВА СССР В ШВЕЦИИ ПОВЛИЯТЬ НА Б.Л. ПАСТЕРНАКА С ЦЕЛЬЮ ПЕРЕДАЧИ ЕГО ЗАРУБЕЖНЫХ ГОНОРАРОВ ВСЕМИРНОМУ СОВЕТУ МИРА[25]

20 января 1959 г.

Советское посольство в Швеции (т. Гусев) сообщает о том, что в шведской прессе публикуются информации о поступлении в адрес итальянского издателя Фельтринелли больших сумм денег за издание романа Б. Пастернака «Доктор Живаго». По сообщению газеты «Дагенс нюхетер», Фельтринелли заявил, что до 31 декабря 1958 года на специальный счет, открытый им в Швейцарии, поступило 900 тыс. долларов (360 тыс. долларов из США, 70 тыс. долларов из Англии, около 440 тыс. долларов из других стран) в качестве гонорара, предназначаемого Б. Пастернаку. По мнению посольства, накапливающиеся суммы гонорара за роман «Доктор Живаго» могут быть использованы антисоветскими организациями для создания фонда во враждебных Советскому Союзу целях. Учитывая это обстоятельство, посольство предлагает попытаться повлиять на Б. Пастернака в том направлении, чтобы он передал принадлежащий ему гонорар Всемирному Совету Мира.

Отдел культуры ЦК КПСС считает, что следует поставить этот вопрос перед Пастернаком.

Поскольку Б. Пастернак не является членом Союза писателей СССР, полагали бы целесообразным поручить ведение переговоров с ним Всесоюзному управлению по охране авторских прав.

Просим согласия.

Зав. Отделом культуры ЦК КПСС Д. Поликарпов

Инструктор Отдела В. Баскаков[1]

На документе имеются пометы:

«Тов. Поликарпову известно. В. Горбунов, 22 января 1959 г.»;

«В дело. Е. Фурцева».

№ 25.

ЗАПИСКА ГЕНЕРАЛЬНОГО ПРОКУРОРА СССР С ПРЕДЛОЖЕНИЕМ ПРИНЯТИЯ МЕР К Б.Л. ПАСТЕРНАКУ В СВЯЗИ С ПУБЛИКАЦИЕЙ ЕГО СТИХОТВОРЕНИЯ «НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ»[26]

20 февраля 1959 г.

Ознакомившись с материалами ТАСС и Главлита о передаче Пастернаком Б.Л. своего антисоветского стихотворения «Нобелевская премия» корреспонденту газеты «Дейли мейл» А. Брауну, полагал бы необходимым принять следующие меры:

1) вызвать Пастернака в Прокуратуру СССР для официального допроса;

2) перед началом допроса заявить Пастернаку, что его действия, выразившиеся в сочинении и распространении за границей антисоветских литературных произведений – романа «Доктор Живаго» и стихотворения «Нобелевская премия», которые содержат клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй и стали орудием международной реакции в проведении враждебной деятельности против СССР, – несовместимы с нормами поведения советского гражданина, образуют состав особо опасного государственного преступления и в силу закона влекут уголовную ответственность;

3) одновременно заявить Пастернаку, что имеющиеся в распоряжении Прокуратуры Союза материалы свидетельствуют о том, что он злоупотребил гуманным отношением, проявленным к нему со стороны Советского правительства, и, несмотря на публичные заверения в патриотизме и осуждение своих «ошибок и заблуждений», он (Пастернак), встав на путь обмана и двурушничества, тайно продолжал антинародную деятельность, сознательно и умышленно направленную во вред советскому обществу;

4) в ходе допроса предъявить Пастернаку номер газеты «Дейли мейл», в котором опубликовано его стихотворение с воспроизведением факсимиле;

5) показания Пастернака полностью отразить в протоколе допроса и дать ему подписать;

6) по окончании допроса объявить Пастернаку, что Прокуратурой Союза будет произведено надлежащее расследование его действий;

7) полагал бы к уголовной ответственности Пастернака не привлекать и судебного процесса по его делу не проводить. Организация такого процесса представляется во всех отношениях нецелесообразной. Советская общественность, осудив действия Пастернака как изменнические, требовала лишить его гражданства и удалить из пределов СССР. Ни того, ни другого по действующему законодательству суд сделать не может;

8) поскольку Пастернак совершил акт предательства по отношению к советскому народу и в результате политического и морального падения поставил себя вне советского общества, – было бы целесообразнее принять решение о лишении его советского гражданства и удалении из СССР. Такое решение может быть принято Президиумом Верховного Совета СССР в соответствии с п. «б» ст. 7 Закона о гражданстве СССР от 19 августа 1938 года;

9) основанием для рассмотрения этого вопроса Президиумом Верховного Совета СССР могло бы служить представление Генерального Прокурора СССР.

Проект соответствующего Указа прилагаю.

Прошу рассмотреть.

Генеральный прокурор СССР Р. Руденко

К документу приложена записка: «Разослать членам Президиума ЦК КПСС и кандидатам в члены Президиума ЦК КПСС. 21.II.59 г. В. Малин».

№ 26.

ИЗ ПОСТАНОВЛЕНИЯ ПРЕЗИДИУМА ПРАВЛЕНИЯ СП СССР, БЮРО ПРАВЛЕНИЯ СП РСФСР И ПРЕЗИДИУМА ПРАВЛЕНИЯ МОСКОВСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ СП РСФСР О Б.Л. ПАСТЕРНАКЕ[27]

29 октября 1958 г.

...Начав когда-то с деклараций о «чистом искусстве», Б. Пастернак кончил тем, что стал орудием буржуазной пропаганды, выгодным объектом спекуляции для тех кругов, которые организуют «холодную войну», стараются оболгать все прогрессивные и революционные движения. Реакционные круги встретили морально-политическое падение Пастернака с одобрением совсем не потому, что ценят в нем какой-то писательский талант, а потому, что он присоединился к их ожесточенной, но безнадежной борьбе против поступательного движения истории.

Литературная деятельность Пастернака давно иссякла в эгоцентрическом затворничестве, в самоизоляции от народа и времени. Роман «Доктор Живаго», вокруг которого поднята пропагандистская возня, обнаруживает только непомерное самомнение автора при нищете мысли, является воплем перепуганного обывателя, обиженного и устрашенного тем, что история не пошла по кривым путям, которые он хотел бы ей предписать. Идея романа фальшива и ничтожна, вытащена с декадентской свалки.

Б. Пастернак порвал последние связи со своей страной и ее народом, превратил свое имя и свою деятельность в политическое орудие в руках реакции. Присуждение Пастернаку Нобелевской премии, по существу, за роман «Доктор Живаго», наспех прикрытое высокопарными фразами о его лирике и прозе, в действительности подчеркивает политическую сторону нечистоплотной игры реакционных кругов.

...Учитывая политическое и моральное падение Б. Пастернака, его предательство по отношению к советскому народу, к делу социализма, мира, прогресса, оплаченное Нобелевской премией в интересах разжигания холодной войны, – Президиум правления СП СССР, бюро Оргкомитета СП РСФСР и Президиум правления Московского отделения СП РСФСР лишают Пастернака звания советского писателя, исключают его из числа членов СП СССР (принято единогласно).

Примечания


[1] Опубл.: Власть и художественная интеллигенция: документы. Документы ЦК РКП (б) – ВКП (б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 / Под ред. А.Н. Яковлева; Cост. А.Н. Артизов, О.В. Наумов М.: Международный фонд «Демократия». 1999. С. 36–37. (Далее: Власть и художественная интеллигенция).

[2] АП РФ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 185. Л. 5. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 38.

[3] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 646. Л. 26–27. Цит.по: «Счастье литературы». Государство и писатели. 1925–1938. М., 1997. С. 15–16.

[4] Сталин И.В . Соч.: В 13 т. М., 1955. Т. 11. С. 326–329.

[5] РЦХИДНИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4490. Л. 3–17. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 104.

[6] Источник. 1996. № 5. С. 115–116.

[7] АП РФ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 239. Л. 6–8. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 114–115.

[8] Там же Л. 6–8. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 114–115.

[9] ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 9. Д. 518. Л. 1–25. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 160–163.

[10] Там же. Ф. 3. Оп. 1. Д. 54. Л. 231–233. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 215–216.

[11] Там же. Д. 56. Л. 125–131. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 223–226.

[12] Там же. Л. 160–163. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 227–228.

[13] Там же. Л. 272–277. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 223–226.

[14] Там же. Л. 70–93. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 238–250.

[15] Там же. Оп. 3. Д. 65. Л. 225–228. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 316–318.

[16] РГАСПИ. Ф. 57. Оп. 1. Д. 64. Л. 93–94. Цит. по: Власть и художественная интеллигенция. С. 316–318.

[17] С.И. Вавилов. Мысль об эволюции мира – единственное абсолютное, за что еще можно зацепиться сознанием. (Дневники 1939–1951 гг.). Публикация В.В. Вавиловой // Вопросы истории естествознания и техники. 2004. № 2. С. 18–19.

[18] Власть и художественная интеллигенция. С. 501–502.

[19] Родина. 1992. № 1. С. 92–96.

[20] Власть и художественная интеллигенция. С. 509–510

[21] Власть и художественная интеллигенция. С. 513–517

[22] Правда. 1946. 21 авг.

[23] Вопросы литературы. 1993. Вып. II. С. 229–232.

[24] АП РФ. Ф. З. Оп. 34. Д. 269. Л. 66, 67–68. Цит. по: Правда. 1958. 6 нояб.

[25] РГАНИ. Ф. 5. Оп. 36. Д. 93. Л. 13. Цит. по: Электронный альманах «Россия. XX век». 2002. № 7.

[26] АП РФ. Ф. З. Оп. 34. Д. 269. Л. 107–108. Цит. по: Источник. 1993. № 4. С. 110–111.

[27] Известия. 1958. 29 окт.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.