Грани скандала: Цикл новелл И.Э. Бабеля «Конармия» в литературно-политическом контексте 1920-х годов | История и литература | История и литература

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная История и литература Грани скандала: Цикл новелл И.Э. Бабеля «Конармия» в литературно-политическом контексте 1920-х годов  
Грани скандала: Цикл новелл И.Э. Бабеля «Конармия» в литературно-политическом контексте 1920-х годов

Ю.В. Парсамов, Д.М. Фельдман

Кавалерийская атака

Скандал начался в ноябре 1924 года. Именно тогда вышел третий номер журнала «Октябрь», где С.М. Буденный опубликовал статью «Бабизм Бабеля из "Красной нови"»[1].

Каламбур был, мягко говоря, не изысканный. Не для печати. И, похоже, что оплошность автора или редактора тут ни при чем. В большинстве своем читатели, знакомые с газетными публикациями, не могли не помнить, что как раз Буденный и был командующим той самой Конармией. Точнее, 1-й Конной Армией, о которой писал Бабель. Значит, откровенно глумливое заглавие – в сочетании с фамилией автора статьи – подсказывало: речь идет о мнении военачальника. Да, сформулировано мнение, что называется, в казарменном духе. Если бы сходным образом шутил критик-профессионал, вмешаться полагалось бы редактору. С командарма же и спрос другой.

Конечно, 1-ю Конной Армии уже не было. Расформировали ее в 1923 году. Но Буденный тогда – еще и заместитель командующего Северо-Кавказским военным округом. Должность сохранил. Вскоре его перевели в Москву. С повышением. В ноябре 1924 года Буденный – инспектор кавалерии Рабоче-крестьянской Красной Армии. Это уровень заместителя народного комиссара по военным и морским делам. Не меньше, если не больше. Ввели его и в состав Революционного Военного Совета СССР.

Можно сказать, что на Бабеля напал Буденный по-кавалерийски стремительно. Атака разворачивалась буквально с первой строки. Сообщалось, что «под громким, явно спекулятивным названием: из книги "Конармия", незадачливый автор попытался изобразить быт, уклад и традиции 1-й Конной Армии в страдную пору ее героической борьбы на польском и других фронтах».

Эпитет «незадачливый» в дальнейшем обосновывался. Если верить статье, Бабель и не мог сказать о конармейцах ничего хорошего: «Для того, чтобы описать героическую, небывалую еще в истории человечества борьбу классов, нужно прежде всего понимать сущность этой борьбы и природу классов, т.е. быть диалектиком, быть марксистом-художником».

Бабель, по словам автора статьи, не обладал такими качествами. Вот и результат: «Несмотря на то, что автор находился в рядах славной Конной Армии, хотя и в тылу, он не заметил, и это прошло мимо его ушей, глаз и понимания, ни ее героической борьбы, ни ее страшных, нечеловеческих страданий и лишений. Будучи по природе мелкотравчатым и чуждым нам, он не заметил гигантского размаха борьбы».

Определение «чуждый нам» звучало уже само по себе угрожающе. Далее автор статьи развивал атаку – на основе каламбура в заглавии: «Гражданин Бабель рассказывает нам про Конную Армию бабьи сплетни, роется в бабьем барахле-белье, с ужасом по-бабьи рассказывает о том, что голодный красноармеец где-то взял буханку хлеба и курицу; выдумывает небылицы, обливает грязью лучших командиров-коммунистов, фантазирует и просто лжет».

Характерно, что автор статьи назвал Бабеля «гражданином», а не «товарищем». Слово «товарищ» не сочеталось бы с предъявленными Бабелю обвинениями. По словам автора статьи, само название цикла – «Конармия» – «понадобилось на то, чтобы ошеломить читателя, заставить его поверить в старые сказки, что наша революция делалась не классом, выросшим до понимания своих классовых интересов и непосредственной борьбы, а кучкой бандитов, грабителей, разбойников и проституток, насильно и нахально захвативших эту власть».

Такие цели, как утверждал автор статьи, некогда ставили противники советской власти, позже оказавшиеся в эмиграции. Знание эмигрантской печати и антисоветской периодики эпохи гражданской войны тут же демонстрировалось. В качестве непримиримо антисоветских публицистов упоминались в статье бывший командующий Вооруженными силами Юга России А.И. Деникин, известный журналист Б.А. Суворин и один из лидеров конституционно-демократической партии П.Н. Милюков. Если верить статье, они «в свое время до хрипоты кричали и шипели по поводу грубооголтелого, вонючего ненавистного им мужичья…».

Не важно соответствовала ли истине эта интерпретация. Важно, что суждения, приписанные эмигрантам, Бабелю тоже были приписаны. Это подразумевало весьма серьезные политические обвинением. Последствия предусматривались действовавшим тогда Уголовным кодексом РСФСР – в редакции 1922 года.

О так называемых «контрреволюционных преступлениях» речь шла. Статья 57 гласила: «Контрреволюционным признается всякое действие, направленное на свержение завоеванной пролетарской революцией власти рабоче-крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР Рабоче-крестьянского Правительства, а также действия в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и т.п. средствами».

Формулировка самого понятия «контрреволюционное преступление», кстати, предложенная В.И. Лениным, предусматривала весьма широкие толкования. По сути неограниченно широкие – с учетом пассажа о «действиях в направлении помощи». Что считать таковыми – законодатели не объяснили. Толковать надлежало правоприменителям[2].

Ленинской идее не противоречили и другие статьи, несколько конкретизировавшие характеристики возможных преступлений. Что же касается литераторов, удобна была статья 70, гласившая: «Пропаганда и агитация в направлении помощи международной буржуазии, указанной в ст. 57-й, карается –

изгнанием из пределов Р.С.Ф.С.Р. или лишением свободы на срок не ниже трех лет».

Намек был понятен едва ли не всем советским литераторам. Они в ту пору внимательно читали правовые документы. Слишком велики были ставки, да и примеры весьма памятны[3].

Угроза адресована была не только Бабелю. Автор статьи утверждал: «Меня не это удивляет, меня удивляет то, как мог наш советский журнал, с ответственным редактором-коммунистом во главе, в 1924 г. у нас в СССР допускать петь подобные песни, не проверив их исторического смысла и исторически-правильного содержания».

Осведомленные читатели, конечно, сразу угадали, что имел в виду автор статьи. Редакцию журнала «Красная новь» тогда возглавлял А.К. Воронский. Должность «ответственного редактора» получил он как представитель так называемой «старой гвардии». В 1921 году, когда создавался первый советский «толстый» журнал, партийный стаж Воронского – пятнадцать лет. Журналистский опыт, литературное дарование – факторы второстепенные. Главную роль сыграл, разумеется, статус «ветерана партии»[4].

Воронскому автор статьи лишь грозил, обходясь пока без оскорблений. Зато характеристика писателя была акцентировано оскорбительной: «Гр. Бабель не мог увидеть величайших сотрясений классовой борьбы, она ему была чуждой, противной, но зато он видел со страстью больного садиста трясущиеся груди выдуманной им казачки, голые ляжки и т.д.».

Получалось, что бабелевские новеллы с реальной историей Конармии вообще нельзя соотносить. Это все из области вымысла, и «с таким воображением ничего другого, кроме клеветы на Конармию не напишешь».

Намеки здесь конкретизированы. И про «страсть больного садиста» не случайно было сказано. Автор статьи развивал тезис: «Для нас не ново, что старая, гнилая, дегенеративная интеллигенция грязна и развратна».

В качестве обоснования тезиса приведены были имена весьма известных писателей. Имена, предсказуемо ассоциировавшиеся с таким понятием, как «эротическая литература». Названы были А.И. Куприн и М.П. Арцыбашев. Причем автор статьи упомянул и скандальный арцыбыашевский роман – «Санин», вызвавший с 1908 года ожесточенные споры и получивший репутацию «порнографического»[5].

В большинстве своем читатели «Октября» знали по советским газетам, что Куприн и Арцыбашев – эмигранты, отнюдь не симпатизировавшие советскому режиму. Бабель же с врагами советского режима не сотрудничал, наоборот, служил в Конармии. Но автор статьи утверждал, что противоречия нет: Куприн и Арцыбашев «естественным образом очутились по ту сторону баррикады, а вот Бабель, оставшийся, благодаря ли своей трусости или случайным обстоятельствам здесь, рассказывает нам старый бред, который преломился через призму его садизма и дегенерации…».

Получалось, что Бабелю конармейское прошлое нельзя ставить в заслугу. Он – непримиримый враг советского режима. В указанном аспекте Бабель от эмигрантов мало чем отличается. Все они враги. Ну а редактор «Красной нови» – пособник врагов: «Неужели т. Воронский так любит эти вонючие бабье-бабелевские пикантности, что позволяет печатать безответственные небылицы в столь ответственном журнале, не говоря уже о том, что т. Воронскому отнюдь не безызвестны фамилии тех, кого дегенерат от литературы Бабель обливает слюной классовой ненависти».

Особо примечательно здесь такое определение, как «ответственный» – применительно к журналу. В 1920-е годы «ответственным» обычно называли занимающего должность руководителя. Имелась в виду, прежде всего, характеристика должности. Например, «ответственный редактор», В силу чего обиходным стало понятие «ответственный работник». Обиходным было и понятие «ответственный коммунист», т.е. коммунист, занимающий «ответственную» должность. Но журнал так характеризовать называть было неуместно. Ради каламбура сделано.

Каламбур – «безответственные небылицы» и «ответственный журнал» – опять в духе заглавия статьи. Автор намекал, что журнал должен быть «ответственным», т.е. «руководящим», значит, «коммунистическим», но если там публикуются антисоветские бабелевские новеллы, так вопрос о партийности и редактора, и журнала иначе решается. Акценты были расставлены, вывод формулировался демонстративно грубо, якобы «по-солдатски». Дефицит логических аргументов компенсировался эмоциональным напором. И статусом обвинителя, конечно. Потому статья о Бабеле, размещенная в разделе «Наша трибуна», была охарактеризована как «ценная заметка вождя Красной Конницы».

Таким образом, редакция с новоявленным критиком солидаризовалась. Акцентировав его статус. Масштаб скандала задавался и статусом издания. «Октябрь» – журнал Московской ассоциации пролетарских писателей. Солидаризовавшейся, значит, с «вождем Красной конницы».

Если учитывать эти обстоятельства, скандал должен был обусловить весьма серьезные последствия. Именно административного характера. Но сколько-нибудь заметных административных последствий ‑ не было. Журнал «Красная новь» по-прежнему бабелевские новеллы публиковал. Другие журналы тоже. Выпускались бабелевские книги. Не прошло и двух лет с публикации разгромной статьи, как стал Бабель, по выражению современников, московской знаменитостью. И даже всесоюзной[6].

Журнальные загадки

Результат получился странный. Он явно унижал Буденного. И, конечно, редакцию журнала «Октябрь». Результат был скандальнее, чем сама атака.

Однако факторы, обусловившие атаку и скандальный результат ее, весьма долго оставались вне сферы внимания историков литературы. В СССР наследие Бабеля изучалось академически лишь с 1960-х годов. Иначе быть не могло. Как известно, в 1939 году Бабель арестован по заведомо абсурдным обвинениям. Шпион и диверсант. Затем осужден и расстрелян. Бабелевские публикации оказались в разряде запрещенных. Даже упоминания были запрещены. Сняли запреты, когда Бабель официально был объявлен «жертвой репрессий» – наряду со многими другими осужденными литераторами. Воронский тоже был арестован – в 1937 году. Тоже осужден и расстрелян, а впоследствии объявлен «незаконно репрессированным». Ответственным за «репрессии» был в первую очередь признан И.В. Сталин. Тему «репрессий»на том признали исчерпанной[7].

Вопрос о публикациях « незаконно репрессированных» решался ценой больших усилий – родственников, энтузиастов и т.п. Необходимость публикаций Бабеля обосновывалась ссылками на невиновность, абсолютную лояльность писателя, чему буденовские инвективы явно противоречили. С точки зрения «проходимости» бабелевских публикаций было б нецелесообразно лишний раз привлекать внимание к скандалу, который с именем Буденного соотносился. И скандал признали курьезом. Если последствий не было, спорить, вроде бы, не о чем. Так и формировалась отечественная традиция бабелеведения.

Курьез, не объясненный толком, стал темой анекдотов. Они получили широкое распространение в литературных и окололитературных кругах. Мемуаристы порою фиксировали анекдоты, но большинству читателей подобного рода свидетельства доступны стали не ранее, чем утратили актуальность советские цензурные установки.

Рассказывали, например, что Буденный – на каком-то официальном приеме – грозил Бабелю шашкой. Даже гонялся за Бабелем вокруг стола[8],

Оценивать степень достоверности здесь вряд ли нужно. Анекдот этот лишь в силу контекстуальной специфики интересен. С одной стороны – искренний, хоть и не в меру вспыльчивый командарм. Такой вот «старый рубака». Его поступок забавен. С другой стороны – явно струсивший литератор, что, конечно, не лучшим образом его характеризует. Заставляет усомниться в искренности ‑ писательской.

В том же аспекте интересен и другой анекдот, Буденный, проезжая как-то в открытом автомобиле мимо Воронского, крикнул: «И тебя, и твоего Бабеля надо выдрать арапником!»[9].

Оценивать степень достоверности опять вряд ли уместно. Зато оба анекдота свидетельствуют, пусть и косвенно, что статья в «Октябре» выражала личное отношение Буденного к Бабелю. Командарм гневался.

Но есть и другие свидетельства. Тоже из мемуаров современников. На исходе 1950-х годов А.Б. Мариенгоф записал в ту пору еще свежий анекдот: «Вам не нравится Бабель? – спросили маршала Буденного. Смотря какая бабель – ответил он»[10].

Здесь из подтекста следует, что Буденный вообще не знал о скандале и даже о существовании Бабеля. Это противоречит логике, но отражает общую тенденцию осмысления советской истории.

Распространение анекдот получил, когда вопрос о статусе Бабеля как «жертвы репрессий» считался решенным окончательно. Вскоре Бабель официально был признан и «классиком советской литературы». А деятельность Буденного ассоциировалась с гражданской войной. Мифологизированной – в советской культуре – эпохой борьбы за свободу и справедливость. Буденный стал тогда символом «героической эпохи». Символом не только официальным, но и на уровне массового сознания утвержденным. Буденный – «герой гражданской войны». Причем один из немногих уцелевших в «период сталинских репрессий» И не должен был «герой гражданской войны» способствовать гибели «классика советской литературы». Не должен был иметь отношение к «репрессиям».

Анекдот показывает, что в массовом сознании отделен «старый рубака» от скандала. Не виноват в гибели писателя. Такова прагматика анекдота. Кто виноват – подразумевалось. Не случайно и Мариенгоф записал: «Исаак Бабель тоже погиб в сталинской каторжной тюрьме»[11].

Характерно, что в буденовских мемуарах скандал не анализируется. Признан, что называется, «по умолчанию» малозначительным эпизодом. Было это решением Буденного или редактора – уже не выяснить. Но итог подведен[12].

Биографы маршала – и в советское время, и в постсоветское – тоже не анализировали скандал. Констатацией ограничивались: бабелевский цикл новелл Буденный оценивал резко отрицательно. Биографы настаивали, что осуждение Бабеля в печати – не порочит Буденного. Имел право. Административных последствий не было, что и существенно[13].

Однако существенно не только это. Заглавием журнальной статьи акцентируется: Бабель – именно и только «из "Красной нови"». Такое указание современники не могли не воспринять как явную и грубую ошибку.

С января 1923 года «конармейские» новеллы печатала газета «Известия Одесского Губисполкома, Губкома КП (б) Украины и Губпрофсовета». Вполне официальное издание.

В Москве публикацию начал с августа 1923 года журнал группы «Левый фронт искусства», возглавляемой В.В. Маяковским. «Леф» к официальным изданиям не относили, но лефовцы постоянно акцентировали свою лояльность[14].

Журнал «Прожектор» тоже печатал «конармейские новеллы». Выпускался он в качестве литературного приложения к газете ЦК ВКП (б) – «Правде»[15].

«Красная новь» – не первое и не единственное периодическое издание, где печатались «конармейские» новеллы. Воронский лишь продолжал начатое до него. Другие тоже продолжали. В августе 1924 года и «Правда» напечатала одну из «конармейских» новелл [16].

Стоит подчеркнуть: мы не ставим задачу оправдания Бабеля. Речь идет о том, что до статьи в журнале «Октябрь» не вызвали «конармейские» новеллы каких-либо серьезных претензий к Бабелю. Претензий идеологического характера. Что и подтверждается публикацией одной из «конармейских» новелл в главной партийной газете.

Значит, автор статьи в «Октябре», атакуя Бабеля, атаковал не только «Красную новь». Атаковал все издания, где публиковались «конармейские» новеллы. Все журналы и газеты, включая «Правду». Сказанное о Воронском отнести можно было ко всем прочим «ответственным редакторам», допустившим публикацию «клеветы на Конармию».

Атакованы были и критики.

О Бабеле советские критики отзывались вполне благожелательно. Хвалил даже Г.Л. Лелевич, считавшийся ортодоксом из ортодоксов. Рассуждениям о «конармейских» новеллах уделено немало места в его обзоре «1923 год. Литературные итоги». А напечатан обзор журналом Российской ассоциации пролетарских писателей «На посту» в майском номере 1924 года[17].

Прямо с похвал и начал Лелевич. В «конармейских» новеллах, по словам критика, есть «все признаки огромного таланта и мастерства: изумительный лаконизм, умение немногими словами дать законченный, навсегда врезывающийся в память образ, яркая оригинальность, полное неразрывное соответствие между содержанием и формой, несравненный, красочный, сочный, выразительный народный язык, причем автор пользуется различными аргонами не как экзотическими прикрасами слога, а как основным словесным материалом. Все это невольно заставляет с огромным интересом и вниманием присмотреться к молодому художнику».

Лелевич подчеркнул, что бабелевские новеллы отнюдь не порочат конармейцев. Скорее, наоборот, восхваляют: «Никто не передал еще так в художественной литературе буденовцев с их героизмом с их инстинктивной революционностью, с их бесшабашным, партизанским казацким духом. Ни малейшей идеализации напротив сплошь и рядом – тонкая усмешка, и в то же время впечатление огромной революционной мощи».

Таким образом, «конармейские» новеллы получили высшую оценку – из возможных. Бабель все же не имел отношения к МАПП или РАПП. И Лелевич отметил это: «Следует, однако, оговориться, что пока еще рано признать Бабеля пролетарским писателем».

Значит, возникла перспектива – статус пролетарского писателя Бабелю присвоить. Если верить Лелевичу. Весной 1924 года такой вариант рассматривали, только признали, что «еще рано». А позже – возможно. Заслуги-то уже есть. Соответственно, критик утверждал, что «фрагменты из книги «Конармия», останутся навсегда ярким образцом действительной, а не мнимой революционной литературы».

В ноябре 1924 года мапповский журнал предложил совсем другую оценку. Атакованы были не только партийные издания. Журналом МАПП атакован был и журнал РАПП. И, конечно, Лелевич, расхваливавший «клеветнические» новеллы.

Допустим, «вождь Красной конницы» был далек от литературы. Ознакомился лишь с публикациями в журнале «Красная новь». Это допустить можно, когда речь идет о военачальниках такого ранга. Если же о редакции журнала «Октябрь» – исключено. Там не могли не знать, где публиковался Бабель. Равным образом, не могли не знать, кто о Бабеле статьи писал.

Ситуация вообще комическая сложилась. Лелевич был одним из руководителей журнала «На посту». И в редакции журнала «Октябрь» ‑ тот же Лелевич. Сам атаковал себя. А заодно – других напостовских руководителей.

Понятно, что кавалерийская атака была санкционирована напостовским руководством. И не только напостовским. Командарм – не литератор. Не имел он права в печати выступить без санкции своего наркомата. Военная дисциплина, субординация. Кроме того, командарм – фигура политическая. Значит, подготовку кавалерийской атаки согласовали и с функционерами Отдела печати ЦК партии.

Но если атака была на всех уровнях согласована, то и последствия административные заранее предусматривались. Командарму не положено было выступать попусту. И вдруг – атака остановлена. Без каких-либо объяснений.

Вторая атака

30 сентября 1928 года «Правда» опубликовала фрагмент выступления М. Горького перед начинающими литераторами. Четырехлетней давности «конармейский» скандал характеризовался там весьма иронически[18].

Само по себе выступление не сводилось к полемике с командармом. Рассуждал маститый писатель о литературной технике. Приводил различные примеры, ссылался на опыт Н.В. Гоголя и.т.п. В общем, привычный тогда жанр беседы «мэтра» с начинающими литераторами.

О командармовских инвективах сказано было немного. И словно бы  мимоходом: «Товарищ Буденный охаял «Конармию» Бабеля, – мне кажется, что это сделано напрасно…».

Слово «охаял» в данном контекстве ‑ маркированное. Указывающее, что после брани и оскорблений, санкционированных редакцией «Октября», невозможна серьезная полемика. А к политическим инвективам, подчеркивал Горький, относиться всерьез и вовсе не стоит, ведь «сам товарищ Буденный любит извне украшать не только своих бойцов, но и лошадей, Бабель украсил его бойцов изнутри и, на мой взгляд, лучше, правдивее, чем Гоголь запорожцев».

Любовно украшающий лошадей и подчиненных военачальник – фигура комическая. Высмеяв командарма, Горький по сути дезавуировал все инвективы, опубликованные журналом «Октябрь».

Сравнение «Конармии» с гоголевской повестью «Тарас Бульба» тоже контекстуально обусловлено. Как бы ни относился сам Гоголь к своим героям, для многих горьковских современников запорожцы ‑ не только удальцы, готовые на любые жертвы во имя веры или воинского братства. Запорожцы – еще и грабители, погромщики. Автор статьи в журнале «Октябрь» отвергал любые сопоставления конармейцев с «бандитами, грабителями, разбойниками». Настаивал, что такие параллели недопустимы. А Горький демонстрировал, что вполне допустимы. Если, конечно, соответствуют задаче – воспитанию: «Человек все еще во многом зверь, но вместе с этим он культурно все еще подросток и приукрасить его, похвалить весьма полезно...».

Отсюда с необходимостью следовало, что бабелевские новеллы задачам воспитания соответствуют, а буденовские инвективы ‑ нет. В интерпретации Горького кавалерийская атака была лишь недоразумением. Забыть о ней следовало, как и обо всех подобных недоразумениях. Современникам подтекст был ясен: высмеял Горький не только командарма, но и руководителей журнала, санкционировавших кавалерийскую атаку.

Впрочем, горьковское выступление мало что меняло в оценке скандала четырехлетней давности. С Горьким ли, без него, скандал этот считался давно закончившимся, утратившим актуальность.

Но вскоре скандал продолжился.

26 октября 1928 года «Правда» напечатала буденовское «Открытое письмо Максиму Горькому». Автор настаивал, что мнение свое о Бабеле менять не собирается[19].

На этот раз начинал автор с определения бабелевского статуса в Конармии. Объяснял, почему не считает писателя конармейцем: «Прежде всего, чтобы лучше знать первоисточники «Конармии» Бабеля, я должен оговориться, что Бабель никогда не был и не мог быть подлинным и активным бойцом 1-й Конной армии. Мне только известно, что он где-то плелся с частицей глубоких тылов, к нашему несчастью всегда отягощавших боевую жизнь 1-й Конной армии, ‑ вернее, Бабель был "на задворках" Конармии».

Далее копировалась четырехлетней давности «ценная заметка вождя Красной Конницы», опубликованная в журнале «Октябрь». Копировалась с незначительными вариациями. Объявлялось вновь, что Бабель не имел права на заглавие «Конармия». Разве что обошлось на этот раз без явных оскорблений. Ни «дегенератом от литературы», ни «больным садистом» Бабель не был назван. Подчеркивалось только, что не имеет отношения к реальности «фабула его очерков, уснащенных обильно впечатлениями эротоманствующего автора…».

Если верить «открытому письму», 1-я Конная Армия тут вообще ни при чем. Соответственно, постулировалось: «Я полагал бы, что Бабель, с полным соответствием жанру и стилю бытописаний, мог бы скорее назвать (и это было бы правильнее) свои очерки: «"На задворках Конармии"».

Демонстрируя уважительное отношение к Горькому, автор «открытого письма» демонстрировал и готовность стоять на своем. Вновь, хоть и с вариациями, повторял сказанное в «ценной заметке»: «Я думаю, что и Вы, Алексей Максимович, со мной согласитесь в том, что для того, чтобы описывать героическую, небывалую еще в истории человечества борьбу классов, нужно прежде всего понимать сущность этой борьбы и природу классов, т. е. быть хотя бы и не вполне осознающим себя диалектиком, марксистом-художником. А как раз ни того, ни  другого у Бабеля нет. Вот почему его попытка изобразить быт, уклад и традиции 1-й Конной армии получилась в карикатурно-пасквильном виде, и вся его повесть пронизана мещански-обывательской точкой зрения с чистейшей мелкобуржуазной идеологией».

Горькому предлагалось такие оценки признать справедливыми – в качестве марксистских. Заодно был снят и вопрос о понимании художественной специфики: «Конечно, героические бойцы 1-й Конной ‑ обыкновенные, простые и часто малограмотные люди, и поэтому такие "художества" ‑ в пору, когда самой историей поставлены перед фактом вступления в фазис решающих боев труда с капиталом, ‑ я думаю, не только не нужны, но и весьма вредны».

Далее автор «открытого письма» подчеркивал, что резкие суждения в адрес Бабеля обусловлены вовсе не горячностью. С ними солидаризовались другие конармейцы: «Вот почему я охаял «Конармию» Бабеля, и не только я, но и вся та революционная масса, силами которой мы на ваших глазах строим социализм».

Горькому были возвращены иронические упреки. Автор «открытого письма» тоже открыто иронизировал в связи с горьковскими аргументами: «Можно ли после этого говорить, что Бабель украсил бойцов 1-й Конной армии изнутри лучше и правдивее, чем Гоголь запорожцев? Неужели вы, Алексей Максимович, такой чуткий и тонкий, не заметили того, что Гоголь, описывая даже "красивую неправду" о запорожцах, как великий художник избегал пасквильного тона, а Бабель, "художник-реалист", так "украсил изнутри"» бойцов 1-й Конной армии, что я до сего времени получаю письма с самым категорическим протестом против явной, грубой, я бы сказал, сверхнахальной бабелевской клеветы на Конную армию».

Подразумевалось, что автор «открытого письма» готов представить документальные подтверждения ссылок на мнения конармейцев. Опубликовать такие свидетельства, если спор продолжится. Но тут же акцентировалось, что спор не только о бабелевской «Конармии»: «Работу Бабеля мы давно осудили, расценивая ее как пасквиль, и я не стал бы к ней возвращаться, если бы о нем не было упомянуто вами именно в том месте, где Вы, Алексей Максимович, учите наших пролетарских начинающих литераторов».

Горький, по словам автора «открытого письма», ошибся. Нельзя было пасквилянта ставить в пример начинающим литераторам: «И думается мне, что так, как это сделал Бабель, описывать героику наших дней не надо».

Примечательно, что и в 1924 году «ценная заметка вождя Красной конницы» завершалась требованием признать ошибкой публикации «конармейских новелл». Это, по сути, было требованием запретить публикации. Требование подкреплялось угрозами, пусть имплицитными, но вполне понятными современникам. Четыре года спустя выводы формулировались не столь категорично. «Открытое письмо» можно было трактовать как предложение завершить спор, оставив за конармейцами и, конечно, их командиром право на особое мнение о бабелевских новеллах. Ведь конармейцы не обязаны свои мнения согласовывать даже с весьма уважаемым писателем. Что и акцентировалось финальной строкой: «С глубоким уважением С. Буденный».

Такой компромисс был, вроде бы, приемлемым решением. Горький и Буденный поспорили, а полярность суждений показала, что консенсус недостижим. Полемика в подобных случаях обычно прекращалась.

Но, как известно, принято было другое решение.

Конфуз

27 ноября «Правда» напечатала «Ответ С. Буденному». Горький отверг предложение командарма. Безоговорочно отвергалось все,  что утверждалось в «открытом письме»: «Не могу согласиться с Вами в оценке «Конармии» Бабеля и решительно протестую против Вашей квалификации этого талантливого писателя»[20].

Доказывать, что Буденный ошибся, заявляя, что автор «Конармии» в боях не участвовал, Горький не стал. Он подчеркнул, что вопрос о конармейском статусе вообще не имеет отношения к литературе: «Вы говорите, что Бабель "плелся где-то с частицей глубоких тылов"». Это не может порочить ни Бабеля, ни его книгу. Для того, чтобы сварить суп, повар не должен сам сидеть а кастрюле. Автор "Войны и мира" лично не участвовал в драках с Наполеоном, Гоголь не был запорожцем».

Характеристику Бабеля как «эротоманствующего» Горький тоже необъективной признал. И вообще неуместной: «Вы говорите об "эротомании" автора, Я только что прочитал книжечку Бабеля еще раз и не нашел в ней признаков этой болезни у автора, но, разумеется, не отрицаю наличия эротических деталей в его очерках».

Реальность, по словам Горького противоречила суждениям командарма. А вот Бабель, будучи «писателем-реалистом», изображал соответствующее реальности. Имплицитно ссылаясь на известные многим газетные публикации, относящиеся к событиям мировой войны, Горький подчеркивал, что «война всегда возбуждает бешеную эротику – об этом говорит нам всякая война, это подтверждается поведением немцев в Бельгии, русских в Восточной Пруссии. Я склонен считать это естественным – хотя и не нормальным – повышением "инстинкта  продолжения рода", инстинкта жизни у людей, которые стоят лицом к лицу со смертью».

Адресованные Бабелю обвинения в клевете на конармейцев Горький объявил необоснованными. Тоже противоречащими реальности: «Читатель внимательный, я не нахожу в книге Бабеля ничего "карикатурно-пасквильного", наоборот; его книга возбудила у меня к бойцам "Конармии" и любовь и уважение, показав мне. их действительно героями – бесстрашные, они глубоко чувствуют величие своей борьбы. Такого красочного и живого изображения единичных бойцов, которое давало бы мне ясное представление о психике всего коллектива, всей массы "Конармии" и помогло бы мне понять силу, которая позволила ей совершить исторический, изумительный ее поход, – я не знаю в русской литературе».

Горький отказал Буденному в праве рассуждать от имени всех конармейцев. Согласно Горькому, командарм принизил своих подчиненных: «Не соглашусь с вами и в том, что ваши бойцы – "простые, обыкновенные люди", я не посчитал бы их такими, даже не зная очерков Бабеля, который талантливо дополнил мое представление о героизме первой за всю историю армии, которая знает, за что она бьется, и ради чего будет биться».

Характерно, что обвинения в клевете Горький вернул автору «открытого письма». По сути назвал клеветническими инвективы командарма: «Тов. Буденный, разрешите сказать вам, что резким и неоправданным тоном вашего письма вы наносите молодому писателю оскорбление, не заслуженное им».

По словам Горького, «вредной» была не публикация «конармейских новелл. «Вредной» была неразумная критика. Она препятствовала участию писателей в решении задач государственной важности. Горький настаивал, что писателям, «живущим в сложнейших условиях, в стране, где не меньше 20 миллионов собственников-индивидуалистов и только два миллиона марксистов, из которых, может быть, половина говорит по Марксу так же сознательно, как попугаи по-человечески – в этих условиях ко всем писателям нашего времени невозможно предъявлять требования строгой идеологической выдержанности».

Осведомленные читатели легко могли догадаться, кого имел в виду Горький, рассуждая о говорящих «по Марксу так же сознательно, как попугаи по-человечески». Тем не менее, нормы вежливости были соблюдены. Заяви командарм, что оскорблен сравнением – не избежал бы насмешек.

Литературная деятельность интерпретировалась Горьким как борьба. Потому, настаивал Горький, «мы, в наших интересах, обязаны относиться бережно и терпимо ко всякому человеку, который способен помочь нам в борьбе против загнивших, но еще крепких устоев проклятой, позорной старины. Бабель – способен. Нас вовсе не так много, чтобы мы могли беззаботно отталкивать от себя талантливых и полезных людей. Вы не правы, тов. Буденный. Вы ошибаетесь. И вы забыли, что к вашим суждениям прислушиваются не только десятки тысяч ваших бойцов. Для правильной и полезной критики необходимо, чтобы критик был объективен и внимателен к молодым литературным силам».

Горький не отказал конармейцам в праве на особое мнение о бабелевских новеллах. Зато напомнил командарму, что военачальник столь высокого ранга должен понимать задачи политические, решаемые партией с помощью литераторов. А если понять не способен, так от публичных выступлений по литературным поводам следует отказаться. Заниматься только своим делом. Кстати,. весьма уважаемым. Что и акцентировалось финальной строкой «Ответа С. Буденному»: «С полным уважением  к вам. М. Горький ».

Как известно, дискуссия в «Правде» тогда же и прекратилась – к недоумению современников[21].

Дело было не в том, что Горький дважды за Бабеля заступился. Многие знали, что Горький протежировал Бабелю еще с досоветских времен. А в 1928 году напомнил о своем к Бабелю отношении, коль скоро такую возможность главная партийная газета предоставила. Горьковские поступки были вполне объяснимы. Соответствовали и статусу, и репутации. А вот поступки Буденного – не соответствовали.

Во-первых,  не слишком убедительной была причина новой атаки.

Можно допустить, что командарм обиделся на Горького. Как, допустим, раньше – на Бабеля. Вспылил. Однако военачальник такого ранга должен был бы контролировать свои эмоции. Ну, пошутил Горький. Так не он первый. Да, Горький шутил менее осторожно, чем прочие. Так на то он и писатель с мировым именем. А Буденный четыре года игнорировал возражения литераторов. Мог, вроде бы, и в дальнейшем игнорировать. Ниоткуда, вроде бы, не следовало, что полемика с Горьким – обязательна.

Во-вторых, командарм, инициируя продолжение скандала, должен был бы учитывать, что обстановка изменилась. Условия для новой атаки – гораздо хуже, чем  осенью 1924 года. Должен был учитывать командарм, что не о дебютанте спорить придется. К тому же бабелевский авторитет подкреплен горьковским. А мнение Горького – статусом «Правды». Кстати, статусом «Известий», газеты, считавшейся правительственным официозом, тоже подкреплено. Командарм, учтя изменения обстановки, должен был бы тщательнее подготовить атаку. Подготовив же – упорно стремиться к успеху, преодолевая сопротивление противника.

Атака была подготовлена. «Открытое письмо» – лишь видимая часть сделанного предварительно. Лишь инструмент. Прежде, чем использовать его, надлежало провести весьма сложные переговоры.

Сама по себе публикация «открытого письма», даже санкционированная ЦК партии, существенной роли не сыграла бы. Тут нужно было учесть, что Горький может и не согласиться прекратить спор. И тогда ситуация выходила бы из-под контроля. Сколько б ни атаковал командарм, столько же раз Горький бы отвечал, вновь и вновь дискредитируя оппонента. Лишь в одном случае полемика имела смысл: если бы последнее слово осталось за командармом. Если бы редакция «Правды» это гарантировала – вне зависимости от намерений Горького. На что опять нужно было получить санкцию в ЦК партии.

Значит, на всех этапах получены были санкции. Вторая атака началась. За нею последовала контратака. И спор прекратился. Не Горький, а Буденный отвечать не стал. Уступил. Был высмеян вторично, однако с конфузом, вроде бы, смирился. Прекратил атаку, словно и не понимал, зачем готовил ее. Словно и не стремился к успеху. Вот что странно выглядело.

Чужие планы

Завершилась вторая атака еще более скандально, чем первая. Почему и анекдот о «старом рубаке», про Бабеля вообще не слышавшем, в какой-то мере отражал реальную ситуацию.

Нет, сомневаться, что Буденный о Бабеле слышал, не приходилось. Однако у многих современников и не только современников впечатление сложилось, что командарм – лишь карта в чужой игре. Не был он автором «ценной заметки» и «открытого письма». И не контролировал их содержание. Соответственно, обе атаки начались и прекратились не по инициативе Буденного[22].

Это позволяло многое объяснить. Прежде всего – сразу же замеченное несоответствие эрудиции командарма – его биографии.

Стоит подчеркнуть еще раз, что уже в 1924 году биография командарма была многим современникам известна по газетным публикациям. А в 1928 году – не только по газетным. Писали о Буденном историки и литераторы. Биография командарма отлично иллюстрировала советские пропагандистские установки. Родился в 1883 году. Крестьянский сын. В детстве учиться было некогда, успел лишь грамоту освоить. С двадцати лет – на военной службе. Участник русско-японской войны. Остался на сверхсрочную службу. Далее – мировая война и война гражданская. Старший унтер-офицер Буденный к большевикам примкнул. Возглавил кавалерийский отряд, затем полк, бригаду и т.д. Успешно противодействовал войскам, которыми генералы русской армии командовали. Вот и стал бывший вахмистр «красным генералом», как тогда говорили. И авторы всех официальных биографий командарма подчеркивали, что лишь советская власть предоставила крестьянскому сыну немыслимые ранее возможности социальной реализации. Характерно, что биография командарма вошла и в Большую советскую энциклопедию. Соответствующий том был в 1927 году издан. В энциклопедической статье опять подчеркивалось, что Буденный – «из крестьян Донской обл<асти>. Грамоте обучался самоучкой».[23].

Если верить официальным источникам, до службы у Буденного было мало времени на художественную литературу. А позже досуг и вовсе сократился. Даже после гражданской войны командарму – не до беллетристики. Опять другие познания требовались. Потому и удивляли попытки щегольнуть литературной эрудицией. Например, знакомством с публикациями Куприна, Деникина, Арцыбашева, Милюкова и Суворина.

Кстати, рассуждения Буденного о задачах «диалектика», равным образом, «марксиста-художника» – не удивляли. Подразумевалось, что командарм знаком с официальной интерпретацией марксизма – хотя бы в рамках дежурной газетной фразеологии, позже высмеянной Горьким. Но попытки щегольнуть литературной эрудицией выглядели попросту нелепо. Они должны были вызвать – и вызвали – сомнения в авторстве командарма. Не мог он этого не понимать, не предвидеть.

Иное дело – если публикации готовились без участия командарма. Кем-то другим (или другими) были подготовлены. Без особой заботы о достоверности, коль скоро полемика не планировалась.

Такая версия подтверждается и материалами Российского государственного архива социально-политической истории. Относящиеся к буденовским атакам документы ‑ заявления письма и т.п. – в фонде К.Е. Ворошилова[24].

Как известно, Ворошилов с 1924 года возглавлял Московский военный округ. Ранее – Северо-Кавказский. Буденный, соответственно, был тогда его подчиненным. В период советско-польской войны, когда «ветеран партии» Ворошилов руководил РВС Конармии, Буденный тоже был, по сути, его подчиненным. В ЦК партии Ворошилов с 1921 года, так что Буденный был его подчиненном и на уровне партийном.

Судя по материалам ворошиловского фонда, Буденный вообще не участвовал в подготовке антибабелевских кампаний. Но и Ворошилов лично для этих кампаний документы не готовил.

Занимался этим С.Н. Орловский, один из ближайших ворошиловских сотрудников. Юрист, выпускник Московского университета 1914 года, он был в начале мировой войны мобилизован, окончил школу прапорщиков. К большевикам примкнул в 1917 году. Ворошиловский подчиненный с 1919 года. Секретарь РВС Конармии. После гражданской войны был прокурором Северо-Кавказского военного округа. С 1924 года – прокурор Московского военного округа[25].

Орловский, в отличие от Буденного и Ворошилова, был не чужд литературе. Он и обратил внимание своего начальника на бабелевские публикации. Наиболее эффектные цитаты подобрал. А 28 сентября 1924 года закончил подготовку разгромной статьи – для публикации в «Правде». Орловский ставил задачу героизации Конармии, выступал как своего рода летописец-конкурент. Сохранился один из черновых вариантов его статьи, точнее, одна из машинописных копий с правкой автора. Устранены были некоторые опечатки, однако заглавие не изменилось – «На задворках Конармии (Критический этюд)»[26].

Связь «критического этюда» с «ценной заметкой» и «открытым письмом» очевидна. Это документ исходный.

Для начала Орловский инкриминировал Бабелю тенденциозность: «Есть категория людей, которые, присутствуя при величайших событиях современности, ухитряются пройти мимо главнейшего, замечая самое отрицательное, так сказать, оборотную сторону события. Это бывает вольно или невольно. Вольно по консерватизму, невольно по глупости».

Но принципиальных различий, по словам Орловского, здесь нет. И «консерваторы», и «глупцы» опасны: «Вся разница меду первой и второй группами, таким образом, сведется к тому, что первая группа людей, несмотря на сознание достижений Пролетарской Революции, сознательно ведет свою контрреволюционную линию поведения, вторая же группа находится в оппозиции к власти рабочих и крестьян, даже не сознавая, не понимая и не замечая великих достижений, и замечая только теневое. Общее же это противореволюционная оценка».

Орловский тоже акцентировал, что по отношению к Бабелю обращение «товарищ» неуместно. «Гражданин» – в лучшем случае. Причем нужно еще выяснить, сознательно ли он подготовил «изображение в карикатурно-пасквильном виде одной из лучших частей нашей Красной Армии…».

Если верить «критическому этюду», дело было не только в злонамеренности. Сомнительно и психическое состояние Бабеля, на что указывала «фабула его очерков, уснащенных обильно впечатлениями эротоманствующего автора»…».

Орловский уже в «критическом этюде» утверждал, что у Бабеля нет права на заглавие «Из книги "Конармия"». Подчеркивал: «Я полагаю, Бабель с полным соответствием жанру и стилю бытописаний мог бы назвать (а это было правильно) свои очерки "На задворках Конармии"».

Заканчивался «критический этюд», опять же, политическими обвинениями. Орловский постулировал: «Бабель своими творениями льет воду на мельницу врага».

Примечательно, что Воронский не упомянут Орловским. Речь идет лишь о публикациях в журнале, которым Воронский руководил. Все обвинения – только Бабелю. Похоже, что история вопроса не интересовала Орловского и Ворошилова. Не интересовало их, где, кроме «Красной нови», публиковались «конармейские новеллы». Главное, что Орловский читал их в нескольких номерах самом популярного тогда и самого авторитетного журнала. Благодаря чему новеллы и были сочтены угрожающими репутации 1-й Конной Армии. Гнев Орловского и, соответственно, Ворошилова, вызвал именно Бабель.

Ворошилов санкционировал публикацию «критического этюда». И не только «критического этюда». Это лишь был первый этап антибабелевской кампании. Начало атаки. Согласно плану, Орловский на страницах главной партийной газеты высказывался от имени всех своих товарищей. Что и должно было вскоре подтвердиться заявлениями других «возмущенных» конармейцев. Подготовку таких заявлений Орловский начал тоже в сентябре Копии документов сохранились в фонде. Стилистически они похожи на статью Орловского. Да и на уровне выбора цитат очевидно сходство. Но подобного рода детали были не важны, если полемика не предусматривалась[27].

Следующий этап антибабелевской кампании – письмо Ворошилова в Политбюро ЦК ВКП (б). Оно тоже было загодя подготовлено. И тоже в октябре. Автор письма сообщал: «В трех книгах "Красной Нови" (см. I, III и IV за 1924 г.) помещены очерки гр. Бабеля под общим заголовком "Из книги Конармия", показывающим , что у автора имеется приготовленная к печати книга о Конной Армии»[28].

Безусловно, ворошиловское письмо Орловский подготовил. В данном случае тоже очевидны текстуальные совпадения с «критическим этюдом»: «По моему убеждению, основанному как на личном ознакомлении с очерками, а также и на заявлении целого ряда товарищей конноарейцев, также читавших эти очерки – они идеологически вредны и недопустимы в дальнейшем к напечатанию, так как отражают действия конармии вне той исторической перспективы, в которой проходила ее работа на Деникинском, Белопольском и Врангельском фронтах, содержат целую серию измышленных больной фантазией автора фактов, порочащих живых действующих лиц и в целом представляют армию в карикатурно-пасквильном стиле, вызывающем законное возмущение участников побед Армии».

Тезис аргументировался бабелевскими цитатами – в приложении к письму. Конечно, приложение тот же Орловский составил. Это и набором цитат подтверждается. Ну а вывод был готов заранее: «Из приведенных в приложении выдержек из очерков, даже бегло просмотрев их, нельзя не придти к следующим доводам – за абсолютную необходимость приостановления дальнейшего их распространения».

Примечательно, что Воронский лично опять не упомянут. Речь шла только о редакции журнала, которым он руководил. Обвинения же предъявлены только автору «конармейских» новелл.

Дана была и характеристика Бабелю. Разумеется, негативная: «Автор этот не наш, тенденциозно-фальшиво отражает действия Конной Армии, и его книга вызовет возмущение среди ряда товарищей, знающих и слабые и сильные стороны Конной армии, а в целом же эти произведения на руку тем, кто давно уже ненавидит Конную Армию и всячески хочет ее дискредитировать, пройти мимо ее заслуг».

Конкретные меры тоже были предусмотрены. Следовало «предложить редакции "Красная Новь" воздержаться от дальнейшего печатания очерков Бабеля о Конной Армии, без их просмотра товарищами, знающими ее быт и действия».

Предусмотрены были и попытки выпустить «Конармию» отдельным изданием. Надлежало «в случае сдачи Бабелем для набора рукописи о Конармии или наличия ее уже в наборе в Госиздате впредь до просмотра ее в целом комиссией не печатать...».

Мнение пресловутой комиссии, разумеется, было предопределено. Письмо Ворошилова с необходимостью подразумевало цензурный запрет. Таков был пафос и статьи Орловского, и подготовленных им заявлений конармейцев. Письмо должно было обсуждаться в Политбюро ЦК партии уже после того, как все эти материалы опубликовала бы «Правда». Воронский в данном случае был не слишком интересен – лично. Цензурный запрет и так подразумевал бы некоторые санкции по отношению к редактору.

Однако планы Ворошилова и Орловского неожиданно изменились.

Другой путь

Еще в сентябре, пока военный прокурор готовил к печати «критический этюд» и заявления конармейцев, успел командующий МВО побеседовать о бабелевских новеллах с высокопоставленными функционерами ЦК партии.

Вероятно, особые надежды возлагал на давнего знакомого, тоже «ветерана партии» – Д.З. Мануильского. Он в 1924 году был еще и заместителем редактора «Правды», Н.И. Бухарина. З октября замредактора ответил официально: «Я получил статью тов. Орловского, подвергающую критическому разбору рассказы Бабеля о конной армии. Ввиду того, что Вы неоднократно обращались ко мне с просьбой выступить против недопустимого тона на страницах «Правды» гр. Бабеля, я считаю своим долгом сообщить Вам те шаги, которые мною предприняты, чтобы дать удовлетворение товарищам, работавшим над созданием Конной армии»[29].

Понятно, что «статью тов. Орловского» получил Мануильский не ранее 28 сентября. Так что ответил  сразу, едва успев прочитать и посоветоваться с редактором. Иначе нельзя было. И Ворошилов, и Мануильский – в ЦК партии. Коль скоро от Ворошилова пришла статья Орловского, решать вопрос о публикации надлежало редактору «Правды». Бухарин тогда – в Политбюро ЦК партии. Уровень повыше ворошиловского. Без согласия Бухарина не мог бы Мануильский принимать решение.

Он не случайно назвал Бабеля «гражданином», тогда как Орловского – «товарищем». Подчеркнул, стало быть, что с Ворошиловым солидаризуется. И сразу обеспечил себе путь отступления: «Уже в частных разговорах я высказывал Вам опасение, что опубликование статей военных работников против Бабеля, во-первых, подняло бы лишь интерес к его книге, во-вторых, было бы использовано заграничной белогвардейской печатью для дискредитации и нашей армии, и нашего советского режима».

На самом деле имелись в виду не все публикации. О чем Мануильский и сказал прямо: «Но в то же время я считаю, что пройти мимо рассказов Бабеля и не дать возможности партийным товарищам высказать свое справедливое возмущение в печати было бы нерациональным».

Вариант, позволяющий «высказать свое справедливое возмущение» был предложен. Согласно Мануильскому, «партийные товарищи» должны были спорить о литературе в специализированных литературных изданиях: «Поэтому я снесся с тов. Воронским, передал ему статью Орловского и условился, что она появится либо в «Красной Нови», либо в «Прожекторе», и тов. Воронский, со своей стороны, выскажет свои соображения, которые, как я убежден после разговора с ним, могут быть только в сторону защиты той доблестной  части, на челе которой Вы стояли».

Отсюда с необходимостью следовало, что публикации в «Правде» исключались. Любые. Намекал Мануильский на обстоятельства, которые функционеру ворошиловского ранга полагалось бы знать. Странно б выглядело, если бы главная партийная газета, опубликовав 3 августа «конармейскую» новеллу, два месяца спустя поместила статью, где Бабелю инкриминировалась клевета на Конармию. А потом еще и печатала бы заявления конармейцев. Получилось бы, что редакция «Правды» нападает сама на себя. Мануильский намекнул Ворошилову, что дискредитировать партийную газету таким образом – не может. Это выходит за пределы его полномочий. И бухаринских тоже.

Ворошилову и Орловскому нужно было найти другой путь. Изменить планы антибабелевской кампании. Причем срочно изменить.

Срочность в данном случае была условием обязательным. Вариант, Мануильского нельзя было принять не только потому, что вместо антибабелевской кампании предлагался компромисс. Мануильский, передавая статью редактору «Красной нови», по сути предупредил его о начале антибабелевской кампании. Вряд ли Ворошилов поверил, что согласился Воронский с политическими обвинениями, предъявленными Бабелю. Значит, Мануильский заблаговременно обеспечил подготовку бабелевской защиты. Хотел ли того, нет ли, но обеспечил. Редактор «Красной нови» был уже ознакомлен с аргументами Орловского. Ну а в качестве полемиста Воронский, известный критик, был явно сильнее Орловского.

Авторитет конармейца и высокий пост Орловского не играли существенной роли. Орловский стал большевиком лишь в 1918 году, а Воронский – представитель «старой гвардии». Он и с функционерами ЦК ВКП (б) общался постоянно. Так по должности полагалось. Компромисс, предложенный Мануильским, способствовал бы поражению Орловского. В лучшем случае была возможна своего рода ничья. Планами Ворошилова такой исход вряд ли предусматривался.

Но стоит еще раз подчеркнут: письмо Мануильского было вполне официальным документом. И, согласно этому документу, Ворошилов получил санкцию на антибабелевскую кампанию. Пусть не в главной партийной газете, неважно. Главное, что ворошиловским подчиненным разрешено было атаковать Бабеля. Оставалось лишь выбрать периодические издания.

Предложенный Мануильским вариант был обязательным, если бы публиковалась именно статья Орловского. Тогда – «Красная новь» или «Прожектор». Договоренность имелась. Но Ворошилов другой путь нашел. Раз уж Воронский подготовился к полемике с Орловским, публикация «критического этюда» исключалась вообще. И Орловский в качестве участника полемики не был нужен. Элементарная уловка: если противнику известно, какими силами и где планируется нанести удар, значит, такими силами и там, где ждут, лучше бы не атаковать. Лучше бы внести изменения в план. Соответственно, не статья Орловского, а «ценная заметка» Буденного к публикации готовилась. О «ценной заметке» Ворошилов не сообщал замредактора «Правды». Участие Буденного не предусматривалось вариантом, предложенным Мануильским. Значит, не было и ограничений. Формально имел Буденный право обратиться в журнал МАПП. А «пролетарские писатели» вполне могли с командармом согласиться. Если бы в ЦК партии санкционировали антибабелевскую кампанию.

Ворошилов и Орловский это учли заблаговременно. У них были давние знакомые среди «пролетарских писателей». В первую очередь – И.В. Вардин, бывший начальник Политотдела 1-й Конной Армии. С 1922 года – заведующий подотделом печати ЦК партии. Как известно, к 1924 году Вардин стал одним из влиятельнейших напостовских лидеров. Его авторитет понадобился, чтобы «ценная заметка», по материалам «критического этюда» второпях написанная, попала в уже подготовленный к печати номер мапповского журнала.

«Ценная заметка», в отличие от «критического этюда», не планировалась как удар вовсе неожиданный. Редакция «Октября» должна была учитывать, что Воронский, предупрежденный Мануильским, готовится защищать Бабеля. Соответственно, «ценная заметка» содержала политические инвективы в адрес Воронского, не предусмотренные Орловским. Инвективы, заранее дискредитировавшие Воронского как защитника Бабеля. Это соответствовало и общей программе мапповского журнала, не выдерживавшего конкуренции с гораздо более популярной «Красной новью».

Корректированный план атаки был опять несложен.

Где бы ни собрался Воронский напечатать «критический этюд» и свой ответ, в «Красной нови» или «Прожекторе», все равно выбор издания нужно предварительно с Орловским согласовать. Партийная этика. На выбор и согласование – время нужно. Если же Орловский не примет вариант, предложенный редактором «Красной нови», ситуация будет тупиковой. Опять придется Воронскому ждать. Пока нет в печати статьи Орловского, публиковать свой ответ Воронский не сможет. А когда выйдет номер мапповского журнала, ответ Воронского окажется не актуальным. Нет статьи Орловского, а есть «ценная заметка вождя Красной Конницы». Буденному должен будет ответить Воронский. Да еще не столько Бабеля защищать, сколько оправдываться перед Буденным. И пока Воронский будет писать новый ответ, пока будет готовить его к публикации, Ворошилов, ссылаясь на мнение автора «ценной заметки» и собственное мнение, успеет обратиться с письмом в Политбюро ЦК партии. Там письмо Ворошилова и статью Буденного обсудят, для чего пригодятся и заявления конармейцев. Редактора «Красной нови» опередят – минимум на один ход.

Таков был план Ворошилова и Орловского, не отказавшихся от антибабелевской кампании даже после неудачной попытки договориться с Мануильским и Бухариным. Все было, вроде бы, учтено. У функционеров ЦК партии каких-либо принципиальных возражений не нашлось. Обеспечена  – при вардинской поддержке – публикация в журнале МАПП. Статьи в других изданиях заранее подготовлены. Оставалось только дождаться выхода «ценной заметки» и – развивая атаку, громить обескураженных противников.

Но Воронский действовал гораздо быстрее, чем планировалось Ворошиловым, Орловским и Вардиным.

Линия защиты

У Воронского в аппарате ЦК партии знакомых и друзей было тогда немало. Вот почему застать его врасплох редко удавалось.

Публикации «конармейских» новелл Бабеля – заметнейшие литературные события. Они обсуждались чуть ли не повсеместно. И в аппарате ЦК партии, конечно. Потому и переговоры Ворошилова о начале антибабелевской кампании не могли остаться незамеченными. О них Воронский должен был узнать довольно скоро. Если не от Мануильсткого, так еще от кого-нибудь из аппаратчиков. Узнал, вероятно, еще до того, как Мануильский передал «критический этюд» Орловского. Именно Воронский и располагал резервом времени.

Не исключено, что редактор «Красной нови» еще и предвидел саму возможность антибабелевской кампании. Готовился к ней загодя, не дожидаясь начала. Требовалось лишь внести коррективы – сообразно новым обстоятельствам[30].

В пятом номере двухмесячного журнала «Красная новь» была запланирована публикация статьи Воронского о Бабеле. Она продолжала серию «Литературные силуэты», начатую Воронским двумя годами ранее. Подобного рода статьи печатались в «Красной нови» часто. Так что статья о Бабеле не выглядела странно – как оборонительная акция. Скорее, наоборот: если Бабель добился популярности, выглядело б странно, если бы не было его «литературного портрета» в серии, которую вел редактор «Красной нови». Эффект знакового отсутствия.

Статью Воронский написал, вероятно, еще летом 1924 года, Выпуск пятого номера двухмесячного журнала планировался на октябрь. Не позже 3 октября Воронский уже знал, что конкретно Бабелю инкриминируется. Журнал к тому времени был подготовлен для типографии. Вносить коррективы нужно было срочно, не задерживая выпуск. Правку следовало минимизировать, сохраняя в целом структуру и объем статьи о Бабеле. Задача довольно простая, да и опыта Воронскому не занимать. Были и возможности договориться с типографией о внесении правки в уже набранный и сверстанный номер. Должность позволяла.

Прежде всего, акцентировал он популярность Бабеля. Настаивал, что популярность эта далеко не всеми критиками положительно оценивается: «Бабель начал печататься всерьез совсем недавно. Но едва ли будет преувеличением сказать, что за ним усиленно следят, его усиленно читают. Написано немало критических статей и отзывов, и уже закипают в связи с ними страстные литературные и нелитературные споры»[31].

Редактор «Красной нови» отмечал, что «нелитературные споры» малоинтересны. Непосредственно с Бабелем они не связаны: «Говорят и пишут о нем не для рекламирования какого-нибудь литературного кружка, а потому что он чрезвычайно талантлив, своеобразен, что его произведения несомненно "заражают". Бабель – новое достижение послеоктябрьской советкой литературы, достижение немаловажное и весьма бодрящее».

Воронский таким образом подчеркнул, что речь идет именно о «советской литературе». Соответствующей идеологическим установкам. В связи с чем упомянул «конармейский» цикл: «Бабель старается быть эпичным в рассказах о Конармии Буденного, в рассказах, помеченных 1920 годом. Он пишет о вчерашнем, идет по свежим следам пережитого, в сущности, он пишет о настоящем. Эпос его особый».

Политическую характеристику Бабеля представитель «старой гвардии» сформулировал достаточно четко. Даже напористо: «Бабель укрепляет связь литературы с Республикой Советов и Коммунистической партией. Он близок к нам и хорошо ощущает, "как пахнет" наша жизнь, наша эпоха».

В данном случае Воронский апеллировал к читательской памяти. «Как пахнет жизнь» – заглавие опубликованного в 1924 году поэтического сборника А.И. Безыменского. Известность сборник получил не столько в силу литературных достоинств, сколько благодаря откровенной, декларативно-восторженной политической тенденциозности. Автор же и ранее известен был в качестве ярого напостовца, одного из основателей журнала «Октябрь»[32].

Современникам, видевшим литературно-политический контекст, имплицитная ссылка на сборник Безыменского обязательно напоминала о журнале «Октябрь». Ассоциативная связь была предсказуема. Другой вопрос – была ли ссылка вполне случайной.

Если Воронский не знал, что антибабелевская капания готовится именно в «Октябре», тогда, конечно, случайность. И ничего она не объясняет. Но если предположить, что знал, тогда понятно, зачем редактору «Красной нови» понадобилось в связи с цитатой добавить сразу же и с явной агрессией: «Бабель – новая веха на извилистом и сложном пути современной литературы к коммунизму. Кое-кто не видит этого, но содержание произведений Бабеля совершенно недвусмысленно».

О «ценной заметке вождя Красной Конницы» Воронский, кстати, мог узнать не только в ЦК партии. Не исключено, что ее показал или, скорее, пересказал сотрудник «Октября». По знакомству ли, из уважения ли, хотел ли Бабеля предупредить, или полагал, что Воронский слишком влиятелен, с ним без особых причин ссориться не стоит, а услугу редактор «Красной нови» не забудет. В общем, причин хватало.

Если учитывать, что Воронский знал о «ценной заметке», понятно, зачем ему понадобилось соотносить бабелевские новеллы с литературными скандалами 1900-х годов и рассуждать о литераторах-эмигрантах. Воронскоий исподволь выстраивал систему возражений автору «ценной заметки». И главный тезис опять формулировал жестко: «Творчество Бабеля противоположно и враждебно той нашей литературе, которая господствовала в эпоху реакции после 1905 г.».

Обосновав противопоставление «конармейских» новелл досоветской и эмигрантской литературе, Воронский обозначил и статус оппонентов. Только статус – без имен: «Переходим к "Конармии". Как редактору "Красной нови", в которой печатается Бабель, автору статьи пришлось выслушать ряд самых жестоких упреков от некоторых виднейших военных работников в Красной Армии. Правда, другая часть присутствовавших отзывалась о рассказах Бабеля совсем иначе».

Воронский таким образом подчеркнул, что единства мнений у советских военачальников не было и нет. Одни военачальники хвалили, другие утверждали, что «конармейские» новеллы – «пасквили и поклеп на Конармию, что так может писать о нашей армии только белогвардеец и заведомый контрреволюционер и т.д.».

За что некие военачальники хвалили «конармейские» новеллы было не так важно. Главное, было понятно, за что ругали. За дискредитацию Конармии, выгодную противникам советского государства. Однако Воронский снял обвинения: «Подобные упреки основаны на целом ряде недоразумений. "Конаримя" Бабеля не преследует непосредственно агитационных целей. О нашей армии писали почти исключительно в митинговом духе. И этот тон был единственный и допустимый в условиях, в которых находилась Республика Советов. Самая тщательная осмотрительность должна сохраняться и по сию пору, но все же относительно мирный период развития и для иного подхода, когда с художника можно требовать не только любви и горячей преданности Красной армии, но и художественно правдивого изображения ее».

Речь шло о специфике литературы, от специфики агитации несколько отличавшейся. И Воронский развивал тезис: «Далее. "Конармия" Бабеля не есть Конармия Буденного. Писатель не имел в виду дать всестороннюю, художественно точную эпопею действительности Конармии, путем выделения основного ее духа и свойства, как это, например, сделал Л.Н. Толстой в "Войне и мире" в отношении к тогдашнему обществу и тогдашней армии».

Отсюда следовало, что причина «недоразумений» – эстетическое  невежество обвинителей. Других причин нет: «Люди, ищущие у Бабеля толстовского подхода, предъявляют писателю вексель, которого он не подписывал и не выдавал, и требуют от него того, что совсем не входило в его художественные планы».

В таком случае закономерен был вопрос о планах Бабеля. И Воронский предлагал развернутый ответ, указывая, в частности: «Бабель не подкрашивает своих героев. Он рассказывает о погроме костела, о расправах и убийствах, обо всем, что в известных кругах принято называть зверством, хамством, животной тупостью, дикостью. Но сквозь жестокость, видимую бессмысленность и дикость писатель видит особый смысл, скрытый, правдоискательство. И эпизод, случай, лицо получают новое освещение. Ни беспредметного зубоскальства, ни легковесной иронии, ни обывательского подхихикивания, ни барского и интеллигентского чистоплюйства нет и в помине».

Обосновав тезисы, Воронский перешел непосредственно к опровержению сказанного некими оппонентами. Не названными, зато подразумеваемыми: «Считать художника близким к какой-то контрреволюции на том основании, что он не дал настоящих коммунистов, значит, пройти мимо основного содержания его творчества. Бабель больше наш, чем многие иные, старательно наклеивающие на свои вещи ответственный ярлык коммунизма и пролетарского искусства».

Несколько странно здесь выглядит такой оборот как «ответственный ярлык». Однако в контексте подразумеваемого спора с «Октябрем» ничего странного не было. Воронский, что называется, уравновесил каламбур, предложенный автором «ценной заметки». В «Октябре» – про «ответственный журнал», который должен быть «руководящим», т.е. коммунистическим, но опубликовал «безответственные небылицы». А «Красная новь» сообщила о «наклеивающих на свои веши ответственный ярлыка». О желающих быть «руководящими».

Воронский достаточно ясно обозначил адресатов – «пролетарские писатели». Мапповцы. И свел все упреки Бабелю к приемам явно нечестной конкуренции. Можно отметить, что в аспектах стилистики и пафоса статья Воронского о Бабеле существенно от прочих «литературных силуэтов» отличалась. Сходна же была с докладом «ответственного редактора» на заседании, к примеру, Отдела агитации и пропаганды ЦК партии. Оно и понятно: стиль и пафос обусловливались прагматикой статьи. Воронский линию защиты выстраивал. Не столько на обычных читателей ориентировался, сколько на функционеров Агитпропа.

Обращаясь к обычными читателям, Воронский рассуждал о проблемах собственно литературных. Функционерам же адресованы были преимущественно аргументы политического характера. С одной стороны – писатель талантливый и уже популярный. Как тогда говорили, «ищущий свой путь в революции». Ценность писателя очевидна. Его можно «воспитать» и весьма эффективно использовать в политических целях. С другой стороны – группа воинствующих дилетантов, не способных заинтересовать читателей. Ценность воинствующих дилетантов сомнительна – как максимум. В ином аспекте, намекал, словно бы невзначай, редактор «Красной нови», нет смысла рассматривать этот конфликт.

Пятый номер «Красной нови» должен был выйти на полторы-две недели раньше третьего номера «Октября». Все, кому полемика была интересна, сравнивали бы «литературный силуэт» с «ценной заметкой». И получилось бы, что инвективы автора «ценной заметки» предусмотрены и опровергнуты заранее. Брани и угрозам и противопоставлена система аргументов.

Опережал Воронский своих оппонентов.  И явно выигрывал.

Полоса укреплений

24 октября, когда редакция мапповского журнала спешно готовила для типографского набора последние материалы третьего номера, «Правда» опубликовала в разделе «Библиография» заметку И.И. Ионова – «"Красная новь". Литерат<урно>-худож<ественный> и научн<о>- публицист<ический> журнал. Кн<иги> 4 и 5. 1924 г.»[33]

Главная партийная газета рецензировала два номера самого известного «толстого» журнала, что было, вроде бы, событием заурядным. Не должно было, опять же, кого-либо удивить, что автор рецензии – заместитель директора Ленинградского отделения Государственного издательства, Он получил известность не только как представитель «старой гвардии», занявший соответствующую административную должность. Еще с досоветских времен известен был в качестве литератора. Равным образом, вряд ли кого удивило, что о бабелевских новеллах именитый рецензент рассуждал больше, чем о прочих публикациях «Красной нови». Все это становилось особо значительным лишь в контексте готовившейся антибабелевской кампании.

Оценка, предложенная Ионовым, была отнюдь не однозначной. Рецензент утверждал, в частности: «У Бабеля, безусловно, большой и самобытный талант. Но у него есть и опасные уклоны – это эротизм и натурализм».

Похвалы рецензента перемежались критическими пассажами, и все же вывод не противоречил исходному тезису. Бабелевское положение среди писателей было сразу определено – «восходящая звезда нашей литературы».

В данном случае Ионов не противоречил Воронскому. И оценка журнала, которым руководил Воронский, не вызывала сомнений: «В общем и целом нужно сказать, "Красная новь" – лучший из наших толстых литературных журналов. Ее усиленно читают, и не зря».

Для организаторов антибабелевской кампании рецензия была событием очень важным. Мануильский ведь отказался публиковать все, что, по его словам, «подняло бы лишь интерес» к Бабелю. Отсюда, вроде бы, следовало, что о новеллах Бабеля не будет ни отрицательных, ни положительных отзывов – именно в «Правде». Соответственно, «ценная заметка» в мапповском журнале станет первым ударом. Но Воронский, защищая Бабеля, нанес удар, можно сказать упреждающий. А замдиректора Ленотгиза сразу похвалил Воронского как «ответственного редактора» и хотя бы отчасти солидаризовался с ним в оценке бабелевских новелл. К тому же мнение свое выразил в «Правде», что подразумевало и солидарность ее редакции. Совпадение, не заметное до поры всем, кто не знал об антибабелевской кампании, было очевидно ее организатором. Удар – опять упреждающий – именно «Правда» нанесла «Октябрю».

Мануильский – формально – договоренность не нарушил. 3 октября замредактора главной партийной газеты объяснял Ворошилову, почему нецелесообразно «опубликование статей военных работников против Бабеля». И 24 октября – в связи с публикацией рецензии –  Мануильский нашел бы, что возразить, предъяви Ворошилов какие-либо претензии. Во-первых, Ионов не был «военным работником». К наркомату военных и морских дел не имел отношения. Во-вторых, Ионов не писал статью «против Бабеля». Равным образом – «за Бабеля». Что же касается ионовской оценки журнала «Красная новь», так на этот счет и договоренности не было.

В общем, ворошилоские претензии смысла бы не имели. Не к чему было придраться. А в итоге получилось, что Воронский успел не просто линию защиты подготовить, а полосу укреплений выстроить.

29 ноября, когда третий номе «Октября» уже вышел, главная партийная газета опубликовала в разделе «Извещения» краткую заметку: «Дом печати. Собеседование о героях "Конной армии" Бабеля, под председ<ательством> В.П. Полонского при уч<астии> т. Буденного. Начало в 8 ½ вечера»[34].

Упомянутый в заметке председатель, ветеран социал-демократического движения, известный критик, возглавлял тогда выходивший с 1921 года критико-библиографичесий журнала «Печать и революция». Это обстоятельство, а также присутствие командарма должно было задать уровень «собеседования», краткий отчет о котором поместила 8 декабря «Вечерняя Москва»[35].

Командарм на «собеседование» не пришел. Вряд ли и собирался. Не было там и автора «конармейских» новелл. Пришли сотрудники «Октября» и другие напостовцы, однако доминировали не они. Автора «Конармии» решительно и даже агрессивно защищал редактор «Красной нови». С ним был в целом солидарен редактор «Печати и революции». Поддержали их другие известные журналисты и писатели. А вот мнения напостовцев разделились. Похоже, об интриге не все знали тогда. Или не все захотели участвовать. В итоге представители «Октября» были высмеяны – как не понимавшие специфику литературы.[36]

Подвести итоги попытался в «Правде» авторитетный большевистский публицист Н. Осинский. 1 января 1925 года главная партийная газета поместила его статью «Литературный год»[37].

В оценках автор был весьма резок. Потому, вероятно, и понадобилось многозначительное примечание руководства «Правды»: «Редакция с некоторыми положениями фельетона т. Осинского не согласна».

Начал Осинский с рассуждений о кризисах литературы. Первый – результат гражданской войны. Тогда почти все известные литераторы, как выразился Осинский, смолкли, а новые еще не появились. Причина второго кризиса – условия новой экономической политики: «Сразу начали всходить новые ростки. Они шли из интеллектуальной, а не из рабочей среды. Их вкус и состав далеко отходил от той потребности в духовной пищи, которую предъявляли победители в гражданской войне. Но, чтобы сложилась своя литература, нужно было, чтобы эта отрасль культурной жизни вновь была развернута наличными силами – поскольку эти силы не шли прямо против вновь организуемого порядка жизни».

В общем, от писателей для начала требовалась немного – лишь бы «не шли прямо против». Но в дальнейшем требования росли. И к политическому содержанию публикаций, и к профессиональному уровню. Интеллектуалы обычно не справлялись с решением задач политических, что им прощалось – временно. Некоторые оказались вполне обучаемыми. А так называемые «пролетарские писатели» были слабы профессионально и читателям в большинстве своем оказались не интересны. Напостовцы же по словам Осинского «просто занимались убиванием конкурентов "пролетарской литературы"».

К интеллектуалам Осинский был особенно строг. О Бабеле же, если верить критику, «при появлении первого букета рассказов коего (в "Лефе" в начале 1924 г.) приходилось сказать: "недурно, очень недурно; но – хорошо поет, куда-то сядет; и не потопит ли блестков таланта в потоке интеллигентской белиберды"».

Опасения, согласно Осинскому, вполне оправдались. Причем довольно скоро, когда «Бабель "распубликовался" в довольно значительном масштабе. И тут оказалось, что наш столь "революционный" в искусстве "Леф" взял у Бабеля для опубликования лучшее и наиболее умеренное (какой позор для "Лефа"!). Дальше все недостатки Бабеля обнаружились с доминирующей силой».

Впрочем, какие-то достоинства Осинский в «конармейских новеллах» обнаружил. Считал, что Буденный, например, удался. Однако вывод был сформулирован жестко: «Если Бабель в самый короткий срок не приведет себя в соответствие с требованиями эпохи, он – конченный человек».

Вывод этот напостовцы могли б считать приемлемым, если бы из всего предшествующего не следовало, что именно они перспективным Бабеля считали, пока в «Красной нови» печататься не стал. Так оно и было: в 1924 году МАПП и Леф фактически заключили союз – для борьбы с более удачливым конкурентом. Они «дружили против» журнала Воронского. И лефовские публикации Бабеля были оценены востороженно. Напостовцы вполне готовы были признать Бабеля почти что «пролетарским писателем». Сотрудничество же с «Красной новью» восприняли как измену, на что и намекал Осинский[38].

Наконец, Осинский, вспомнил и о буденовских инвективах. Отметил, что «тов. Буденный совершенно напрасно обиделся на Бабеля за такое отражение быта Конармии. Ей богу, всякий читатель понимает, что это – очень специальное отражение у человека, имеющего специальное настроение, и главное – скованного определенной литературной манерой. Вот за эту манеру нужно подымать его на смех, но нельзя же понимать его как реального бытописателя».

Замечание, словно бы мимоходом сделанное, дискредитировало и командарма, и руководство мапповского журнала. Все они вновь были высмеяны как невежды. Причем на этот раз – в главной партийной газете.

Но организаторы антибабелевской кампании уступать отнюдь не собирались. К середине января подготовлен был проект ворошиловского доклада на заседании ЦК партии. Конечно, проект не готовил командующий МВО. И военный прокурор не занимался проектом непосредственно. Поручили это писателю и критику А.И. Тарасову-Родионову[39].

Разумеется, выбрали не случайно. Тарасов-Родионов, как и Орловский, правовед. В 1915 году мобилизован, закончил военное училище, служил в Ораниенбауме. Участник февральских и октябрьских событий 1917 года. Ворошиловский подчиненный с 1918 года. Благодаря Ворошилову и с Орловским познакомился. Затем сделал быструю военную карьеру: в 1921 году – начальник и комиссар Московских курсов командиров полков. Вскоре демобилизован, был следователем по особо важным делам Революционного трибунала РСФСР. С 1922 года – литератор. Один из организаторов РАПП. Входил в редакцию журнала «Октябрь» с момента ее создания[40].

Кстати. Тарасов-Родионв был и автором «ценной заметки» в «Октябре». По материалам Орловского писал ее. Заодно свел тогда с редактором «Красной нови» личные счеты. Жестоко раскритиковал Воронский первый литературный опыт Тарасова-Родионова – повесть «Шоколад», опубликованную в 1922 году журналом «Молодая гвардия»[41].

Доклад Тарасов-Родинов тоже писал на основе материалов, подготовленных Орловским. Положения доклада порою дословно воспроизводили соответствующие периоды «критического этюда». И набор цитат был тот же. Разве что хронологические рамки другие. Ошибочными – в аспекте политическом – объявлены статьи Воронского, Ионова, Сосновского. Акцентировалось, что литераторы-коммунисты устроили чуть ли не заговор: «Характерным штрихом ненормальности положения служит также факт, что до сего времени ни одна марксистская критическая статья о «Конармии» Бабеля не могла появиться ни в «Красной Нови», ни в «Правде».

Меры тут же предлагались. Для начала – организовать пропаганду достижений РККА, запретив идеологически вредные публикации. Бабелевские – прежде всего. И поручить воспитание писателей. тем, кто доказал свою преданность руководству партии. Напостовцам. Они, стало быть, должны руководить наиболее популярными изданиями.

Но, как известно, эти планы тогда реализованы не были.

Постоянный фактор

Антибабелевкая кампания началась и завершилась внезапно. Ее начало еще можно объяснить личными интересами Орловского и Ворошилова. А вот завершение – нельзя.

Что касается Ворошилова и Орловского, то каковы бы ни были их планы, реализация на любом этапе оказалась бы невозможной без поддержки в Политбюро ЦК партии.  А там поддерживали и борьбу с Бабелем, и борьбу с редактором «Красной нови», что поначалу выглядело странным.

Если пользоваться современной терминологией, можно сказать, что журнал «Красная новь» изначально был в числе важнейших проектов Народного комиссариата просвещения.

12 ноября 1920 года декретом Совнаркома был учрежден Главный политико-просветительный комитет в составе Наркомпроса. Одной из приоритетных задач возглавленного Н.К. Крупской Главполитпросвета считалась организация советской периодики. В феврале 1921 года Коллегией Главполитпросвета рассмотрен план выпуска первого «толстого» литературного журнала. Редактором назначен Воронский. Он возглавлял и редакционно-издательский подотдел Главполитпросвета. Помимо Главполитпросвета, финансовую и организационную помощь новому журналу оказал ЦК партии[42].

Это была подготовка к работе в условиях так называемой новой экономической политики. Не удалась экспансия в Европу, война с Польшей была проиграна, и «мировая революция», планировавшаяся большевистскими лидерами, откладывалась надолго. Приходилось восстанавливать прежние государственные и общественные институты, ранее – в перспективе «мировой революции» ‑ признанные ненужными. С окончанием гражданской войны актуализировалась и проблема политики в области литературы. Понадобилась литература, столь же эффективная в аспекте управления общественным сознанием, что и досоветская. И при этом – не оппозиционная. Понадобилась методология управления литераторами.

Здесь правительство уже накопило опыт. В первую очередь – армейский. По инициативе наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого с началом гражданской войны мобилизованы были тысячи военных специалистов из числа бывших офицеров. За лояльность «военспецов» отвечали их семьи, однако наркомвоенмор использовал не только террористические методы. «Военспецов» привлекали и стабильно высоким жалованьем, и щедрыми пайками, и прочими льготами. Ну а служили бывшие офицеры под неусыпным контролем военных комиссаров, наделенных чрезвычайными полномочиями. Армейский опыт, по достоинству оцененный Лениным, использовался в промышленности и на транспорте.

Разумеется, критерий отбора литературных «спецов» был несколько сложнее, чем армейских или технических. В литературе ‑ формально ‑ чинов не было. Дипломами или иными сертификатами, полученными до возникновения советского государства, профессионализм не подтверждался. Критерий был в основе своей коммерческим. «Спец» ‑ тот, чье имя обеспечивает коммерческий успех издания. Тут важно было мнение розничного покупателя. Если издание в розницу не продается, оно утрачивает и пропагандистский смысл. Не куплено – не прочитано.

Стремлением привлечь «спецов» было обусловлено и создание журнала «Красная новь». Возглавивший журнал Воронский стал тогда главным «литературным комиссаром». Его не без оснований считали креатурой Троцкого, одобренной Лениным[43].

Главному «литкомиссару» обеспечили финансовые льготы, позволявшие заинтересовать писателей. Заинтересовать гонорарами, не менее высокими, чем в открывавшихся тогда частных издательствах. Формировался своего рода аналог донэповской пайковой системы.

Как известно, популярность «Красной нови» и организованного Воронским издательства «Круг» росла стремительно. Росла и популярность Воронского в качестве литературного критика. Он успешно решал задачу, поставленную Лениным и Троцким. «Спецов» объединял ‑ «на советской платформе». Но как раз тогда, когда журнал Воронского стал наиболее известным и авторитетным в СССР, объявились и влиятельные противники.

Эволюция отношения к журналу была следствием раскола в Политбюро ЦК партии. Борьбы генерального секретаря партии Сталина и его сторонников с Троцким.

Еще в начале 1920-х годов был создан враждебный наркомвоенмору блок авторитетных большевистских лидеров – так называемый триумвират. Наркомвоенмору как наиболее вероятному ленинскому преемнику противостоял генсек, заключивший союз с Г.Е. Зиновьевым и Л.Б. Каменевым.

Любые инициативы Троцкого сразу же перехватывали триумвиры. И, по возможности, дискредитировали соперника. Литература, конечно, не была главной областью интересов триумвиров, но в их планы не входило и доминирование Воронского, креатуры Троцкого.

Альтернативный «Красной нови» и «Кругу» проект готовили постепенно, ведь Троцкий – после Ленина – оставался самым популярным большевистским лидером. В мае 1922 года вышел первый номер журнала «Молодая гвардия». Статус журнала определялся, конечно, статусом издающих организаций. Они были указаны прямо на обложке – ЦК Российского коммунистического союза молодежи и ЦК партии. Собственное издательство тоже появилось. И, конечно, создано было объединение литераторов «Молодая гвардия». Затем стараниями «молодогвардейцев» сформирована группа «Октябрь», инициировавшая 1-ю Московскую конференцию пролетарских писателей, которая открылась в марте 1923 года. Пожалуй, главным результатом конференции стало принятие МАПП так называемой «идеологической и художественной платформы группы "Октябрь"». Напечатал ее журнал «На посту» ‑ в первом (июньском) номере 1923 года. И если у Воронского, согласно планам Троцкого, главными критериями были лояльность и профессионализм, то у МАПП – готовность на уровне литературы реализовать любую партийную директиву. Ну а в первом номере журнала «На посту» за 1924 год была опубликована программная статья Вардина, где редактору «Красной нови» инкриминировались попытки воспрепятствовать реализации большевистской политики. Что и акцентировалось заголовком: «Воронщину необходимо ликвидировать»[44].

Для напостовского руководства вражда с Воронским была делом принципа. Воронский наглядно доказывал, что издательское дело – прибыльное. Доказывал сообразно тезисам, которые сформулировал Троцкий в статьях 1922 года и опубликованной годом позже книге «Литература и революция»[45].

Статьи, в книгу вошедшие, Троцкий писал на юге, где лечился от хронической лихорадки. Но книга его была своего рода подведением итогов, свидетельствовавших, что политика в области литературы дает нужные результаты. Успех Воронского несомненен. А вот рапповские успехи в области коммерческой оставались, как максимум, сомнительными. Противопоставить успеху Воронского можно было только политические инвективы. Что Вардиным и было сделано. Как известно, статья задала тон кампании травли Воронского. Таковы были правила сталинской игры. Сталин лично не руководил ей. Игру вели заинтересованные литераторы.

Борьба литературная была, можно сказать, отвлекающим маневром. Троцкий в ходе лечения на южных курортах, следил за литературной полемикой, зато фактически не контролировал кадровые перестановки в РККА. Благодаря чему Сталин успел перевести из столицы наиболее влиятельных сторонников наркомвоенмора и заменить их своими. В частности – назначить Ворошилова командующим МВО. Сферу влияния Троцкого генсек постепенно сужал.

Однако и Троцкий, от лихорадки несколько оправившись, подготовил летом к изданию книгу «Уроки Октября», где собирался восстановить историю большевистского захвата власти. Прежде всего, подчеркнуть собственные заслуги, а заодно – напомнить о нерешительности Зиновьева и Каменева, едва не сорвавших восстание. Именно они доказывали, что всегда были наиболее близкими сотрудниками Ленина. В книге Троцкого эта концепция опровергалась. Он и Ленин были руководителями октябрьского переворота[46].

С ноября 1924 года в «Правде» началась очередная кампания дискредитации Троцкого. Ему инкриминировали злонамеренное извращение «ленинизма». Своевременно отвечать на обвинения Троцкий просто не успевал. Результаты превзошли ожидания триумвиров. Характерна с этой точки зрения дневниковая запись К.И. Чуковского. 26 ноября он с удивлением отмечал: «В Госиздате снимают портреты Троцкого, висевшие чуть не в каждом кабинете»[47].

На фоне обострившегося летом 1924 года конфликте триумвиров и Троцкого антибабелевская кампания, Ворошиловым и Орловским инициированная, не играла сколько-нибудь важной роли. Вот почему и редакция «Правды» еще старалась, что называется, соблюдать баланс интересов. Удобно было уклониться от нападок на Бабеля. Генсек же и это использовал. Собирались ли Ворошилов и Орловский участвовать в травле Воронского, нет ли, обратившись в мапповский журнал, они были вынуждены следовать правилам игры.

Однако и в ноябре 1924 года победа триумвиров была далеко не очевидна. Чем интенсивнее атаковали они Троцкого в печати, тем упорнее многие представители большевистской элиты защищали Воронского. Доказывали что хотя бы в области литературы сохраняют беспристрастие. Времена, как отмечали позже мемуаристы, были еще «вегетарианские».

К началу 1925 года триумвиры вновь добились существенных успехов. Троцкий был вновь дискредитирован. В силу чего и антибабелевская кампания актуализовалась. Побеждать следовало и здесь. Воронский – креатура Троцкого, потому целесообразно было доказать, что при содействии редактора «Красной нови» Бабель оклеветал «героев гражданской войны». Доказательства ради и готовился Тарасовым-Родионовым доклад Ворошилова.

Ситуация радикально изменилась на исходе января 1925 года. Наркомвоенмор, по-прежнему лечившийся от лихорадки, дал официальное согласие оставить свой пост. Официальным преемником был первый заместитель – М.В. Фрунзе.

Вероятно, Троцкий в условиях мирного времени не считал пост наркомвоенмора важным.  И все же, что бы ни считал Троцкий, его противники одержали победу. Он еще оставался в Политбюро ЦК партии, мог использовать былой авторитет, но военной силой более не располагал. Потому кампания дискредитации Троцкого была приостановлена. Соответственно, утратила актуальность антибабелевская кампания.

На исходе января 1925 года Сталину незачем было задирать Троцкого, преследуя Воронского. Троцкий мог и передумать. Остался бы наркомвоенмором. Так что уместным было перемирие. Амбициями же Ворошилова, Орловского и рапповских лидеров – Сталин пренебрег[48].

Дубль

30 сентября 1928 года, когда «Правда» опубликовала статью Горького с упоминанием о «ценной заметке», Сталин уже вполне одолел Троцкого. Добился не только исключения из партии, но и ссылки в Алма-Ату. Побежден был и Воронский. Как «троцкист» от должности редактора «Красной нови» отстранен, исключен из партии[49].

Напостовцы торжествовали победу, их влияние стремительно росло, но это практически не отразилось на литературной судьбе Бабеля. Слишком велик был его писательский авторитет. Бабель стал не только всесоюзной знаменитостью. «Конармию» переводили на европейские языки. О Бабеле писали иностранные критики. За границей он был своего рода символом успехов советской литературы. С чем и пришлось смириться напостовцам.

Организаторов антибабелевской кампании Сталин поощрил. У них ведь нашлись и другие заслуги, куда более важные, чем внезапно завершившаяся атака. Ворошилов, заменив умершего осенью 1925 года Фрунзе, стал наркомом. Орловский же к осени 1928 года не только прокурор МВО. Еще и теоретик советской военной юстиции. В близкой перспективе – должность главного военного прокурора РККА. Некуда, вроде бы, выше [50].

Разве что у Буденного перспективы служебного роста были тогда не ясны, но, во-первых, должность и так получил солидную, во-вторых, отношение к антибабелевской кампании – номинальное. Зато командарма повсеместно славили в стихах и прозе. Славы ему – к 1928 году – отмерено не меньше, чем Ворошилову. И несоизмеримо больше, нежели Орловскому.

Стоит еще раз подчеркнуть: к осени 1928 года полемика с Буденным считалась уже не актуальной. Тем более неожиданным выглядело сказанное Горьким. Демонстрируя пренебрежение к буденовским инвективам, подчеркивая, что спорить всерьез не собирается, Горький, вольно или невольно, провоцировал и командарма, и напостовское руководство.

«Открытое письмо Максиму Горькому» подготовил к публикации, конечно, Тарасов-Родионов. Опять по материалам Орловского. Но решать вопрос о полемике Тарасову-Родионову не полагалось. Решал, конечно, Ворошилов. А решение наркома инспирировал Орловский. У неугомонного прокурора была причина. Как раз тогда он хлопотал о создании землячества конармейцев. Славу Буденного и Ворошилова использовал Орловский, на чем в немалой мере карьеру строил. Прежде всего Орловскому нужен был миф о Конармии. Скандал же, с внезапным прекращением антибабелевской кампании связанный, мешал утверждению конармейского мифа. Тут интересы Ворошилова и Орловского совпадали[51].

Далее следовал получить санкцию, а также гарантии, что последнее слово не за Горьким останется. Решения подобного рода в 1928 году мог принять только Сталин. К тому времени триумвират распался, Зиновьев и Каменев были выведены из состава Политбюро ЦК партии. Сталинский контроль стал тотальным.

Интересам генсека «открытое письмо», казалось бы, не противоречило. В 1920 году Сталин по сути возглавлял РВС Юго-западного фронта, куда входила Конармия. Генсеку тоже был нужен конармейский миф.

Вроде бы, все интересы совпали. Но и противоречия тоже очевидны.

С Горьким были связаны важные сталинские планы. Как известно, Горький семь лет жил за границей. Формальная причина выезда – ленинское предложение лечиться у европейских специалистов. Реально же именно в 1921 году вновь обострился конфликт Горького и Зиновьева. Политику «красного террора» Горький изначально не принимал, зиновьевские методы управления Петроградом называл преступными, враждебности к Троцкому почти не скрывал. Конфликт пытался сгладить Ленин, использовавший авторитет Горького, и все же сотрудничество было на грани разрыва. Скандал Ленин предотвратил, буквально вынудив Горького уехать на время. Отношения Горького и советского правительства были затем достаточно сложными. Он в советском государстве печатался, оставался советским гражданином, принимал финансовую помощь, дистанцировался от эмиграции, однако возвращаться не спешил. Немало усилий потратил Сталин, всячески убеждая Горького посетить СССР. Причин медлить, вроде бы, не было. Наконец, Горький приехал в мае 1928 года. Выступал на митингах, в честь его приезда организованных, встречался с читателями. Это был триумф. Волею генсека статус Горького был утвержден: «классик советской литературы».

Казалось бы, в такой ситуации Ворошилову с Орловским не стоило готовить атаку. И Сталину незачем было ее разрешать.

Однако ситуация отчасти изменилась в сентябре, когда. Горький уехал.

В советской прессе подчеркивалось, что уехал на время – лечение продолжать. Горький и сам не раз подтверждал, что за границей удерживает его лишь необходимость лечиться. Его просьбы выполнял генсек пунктуально, многие предвосхищал, и все же Горький не остался на родине.

Сталинские планы Горький отчасти нарушил. Именно этим и воспользовались организаторы новой антибабелевской кампании.

Ориентировались на сталинскую обиду. Почему и не показать Горькому, что последнее слово за ним бы осталось, если б в СССР жил, А уехал – найдется, кому поспорить. Выждали, когда Горький прибыл в Италию, после чего и «открытое письмо» опубликовали. Расчет был опять прост. Горький далеко, пока номер «Правды» до него дойдет, пока соберется ответить,  уже и смысла не будет. Время упущено. Да и спорить Горькому особо не с чем. Командарм имеет право на свое мнение, а мнение Горького «Правдой» опубликовано. Компромисс уместен. И последнее слово – за Буденным.

План не удался. Ворошилов с Орловским лишь на один ход вперед считали, а генсек видел дальше. Сталин всей стране показал, что теперь последнее слово – за Горьким, кто б ни спорил с ним. И Горький оценил сталинскую любезность.

Можно сказать, что генсек дублировал вариант, использованный четырьмя годами ранее. Сначала позволил Ворошилову и Орловскому антибабелевскую кампанию начать, затем прекратил ее, когда счел целесообразным. Амбициями Ворошилова и Орловского, равным образом, буденовским самолюбием генсек – по обыкновению – пренебрег. Скандал был завершен очередным горьковским триумфом. Выиграл и Бабель – до поры.

Опубликовано: Вопросы литературы. 2011. № 6.

Примечания


[1] Здесь и далее цит. по. Буденный С . Бабизм Бабеля из "Красной нови" // Октябрь. № 3. С196-197.

[2] См. См.: Ленин В.И. Собр. соч. М., 1982. Т. 45. С. 190. Подробнее см., напр.: Фельдман Д.М. Терминология власти. М.РГГУ, 2006. С. 196-200

[3] [3] См.: Декрет Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета «Об административной высылке» // СУиР. 1922. № 51. Ст. 646; .Первое предостережение // Правда. 1922. 31 авг. Ср.: Жирков Г.В. История цензуры в России. М., 2001. С. 249-252.

[4] См., напр.: Динерштейн Е.А . А.К. Воронский в поисках живой и мертвой воды. М., 2001. С. 14-72.

[5] См., напр.: Данилин Я. «Санин» в русской критике. М.: Кн-во «Заря», 1908.

[6] См., напр.: Григорьев С.Т. Письмо М. Горькому  // Горький и советские писатели. Литературное наследство. Т. 70. М.: Изд-во АН СССР.1963. С.134.

[7] См., напр.: Фельдман Д.М. Указ. соч. С. 256-257.

[8] Голованивский С. Великий одессит // Воспоминания о Бабеле. М., 1989. С.210.

[9] Крумм Р . Исаак Бабель. Биография. М., 2008. С.85.

[10] См.,, напр.: Мариенгоф А. Это вам, потомки! // Мариенгоф А.Б. Это вам, потомки. Записки сорокалетнего мужчины. Екатерина. М.: Петро-РИФ, 1994. С. 140.

[11] Мариенгоф А. Там же.

[12] Буденный С.М. Пройденный путь.  Кн.  1-3. М.: Воениздат. 1958-1973.

[13] См., напр.:  Золототрубов А . Буденный. М., 1983. С. 194-196; Соколов Б. Буденный. М., 2007. 151-154.

[14] См.: напр.: Асеев Н., Арватов Б., Брик О., Кушнер Б., Маяковский В., Третьяков С., Чужак Н. За что борется Леф? // Леф. 1923. № 1. С. 4-6.

[15] Бабель И. После боя // Прожектор. 1924. № 20. С

[16] Бабель И. переход через Збруч. // Правда. 1924. 3 авг.

[17] Здесь и далее цит. по: Лелевич Г . 1923 год. Литературные итоги // На посту. 1924 № 1 (5) май. С. 71-102.

[18] Здесь и далее цит. по:  Горький М. Рабселькорам и военкорам о том, как я научился писать // Правда. 1928. 30 сент.

[19] Здесь и далее цит. по: Буденный С . Открытое письмо Максиму Горькому // Правда. 1928. 26 окт.

[20] Здесь и далее цит. по: Горький М. Ответ С. Буденному // Правда. 1928. 27 нояб.

[21] Подробнее см., напр.: Геребен А. «Конармия» И. Бабеля в литературной критике 20-х годов // Slavica XX. Debrecen, 1984. 128-134.

[22] См., напр.: Крумм Р. Указ. соч. С. 85. Геребен А . Указ. соч. С.128-129.

[23] Буденный Семен Михайлович…// Большая советская энциклопедия Т. 7. М.: Советская энциклопедия, 1927. Стлб. 808.

[24] РГАСПИ. Ф. 74. (Ворошилов К.Е.) Оп. 1,2..

[25] См.: Бобренев В.А . Судили прокуроров… // Расправа. Прокурорские судьбы. М., 1990. С. 21-29

[26] Здесь и далее цит. по: Орловский С.Н. На задворках «Конармии» (Критический этюд) //. РГАСПИ.Ф. 74. Оп. 2. Ед.хр. 75. Л.3-16.

[27] Там же. Л. 28-34.

[28] См.: Ворошилов К.Е . В Политбюро Ц.К. РКП….// Там же. Л. 3, 3 об.

 

[29] Здесь и далее цит. по: Мануильский Д.З . Письмо Ворошилову К.Е. // Там же. Л. 2.

[30] См., напр.: Корниенко Н.В . «Нэповская оттепель»: Становление института советской литературной критики. М.: ИМЛИ РАН, 2010. Ср.: Меркин Г.С. Буденный и И. Бабель (К истории полемики) // Филологические науки. 1990. № 4. С. 97-102.

[31] Здесь и далее цит. по: Воронский А. И Бабель // Красная новь 1924. № 5. С. 276-289

[32] См.: Безыменский А. Как пахнет жизнь Л.: Кубуч., 1924.

[33] Здесь и далее цит. по: Ионов И. "Красная новь". Литерат<урно>-худож<ественный> и научн<о>- публицист<ический> журнал. Кн<иги> 4 и 5. 1924 г. // Правда. 1924. 24 окт.

[34] <Дом печати. Собеседование…> // Правда. 1924. 29 нояб.

[35] <Дом печати организует…> // Правда. 1924. 8 дек.

[36] См., напр.: Куванова Л.К . Фурманов и Бабель // Литературное наследство. Т. 74. М.: М.: Изд-во АН СССР.1965. С.500-512.

[37] Здесь и далее цит. по: Осинский Н. Литературный год // Правда. 1925. 1 янв.

[38] Подробнее см., напр.: Шешуков СИ.. Неистовые ревнители. Из истории литературной борьбы 20-х годов. М.: Художественная литература, 1984. С. 40.

[39] Здесь и далее цит. по: Тарасов-Родионов А.И . Клименту Ефремовичу Ворошилову от Тарасова-Родионова проект доклада в ЦК… // Парсамов Ю. В . И.Э. Бабель и К.Е. Ворошилов. Доклад Ворошилова в ЦК РКП (б) // Россия XXI. 2010. № 4. С. 146-164.

[40]Подробнее см.: Фельдман Д., Щербина А . Грани скандала: повесть А.И. Тарасова-Родионова «Шоколад» в политическом контексте 1920-х гг.// Вопросы литературы. 2007, сентябрь – октябрь. С. 17- 209.

[41] Там же.

[42] См., напр.:Динерштейн Е.А. . Указ. соч. С.69-70.

[43] См., напр.: Динерштейн Е.А. Указ. соч. С. 4-35.

[44] См. Вардин И. Воронщину необходимо ликвидировать // На посту. 1924. № 1. С. 9-36.

[45] См.: Троцкий Л.Д. Литература и революция. М.: Изд-во политической литературы,1991. С.168-176.

[46] См.: Троцкий Л.Д. Уроки Октября. Л.: Лениздат, 1991. С. 90-124.

[47] Чуковский К . Дневник (1901-1929). М.: Сов. Писатель, 1991. С. 292.

[48] См., напр.: Орловский С.Н. и др. <Заявление в ЦК ВКП (б)> // РГАСПИ. Ф. 74. Оп.1. Ед. хр. 408. Л. 167-169.

[49] См., напр: Динерштейн Е.А.. Указ. соч. 174-210.

[50] Бобренев В.А . Там же. См., также: Орловский С.Н ., Малкис В.Я. Революционная законность и красная армия. М., 1926; Они же. Что должен знать красноармеец о военном суде. М.; Л., 1928;

[51] См.: Докладные записки, переписка и протоколы заседаний землячества Первой Конной армии при Центральном доме Красной Армии // РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 74. Л.1-8.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.