Идеология истории Ивана Грозного: Взгляд из Речи Посполитой* | История и литература | История и литература

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная История и литература Идеология истории Ивана Грозного: Взгляд из Речи Посполитой*  
Идеология истории Ивана Грозного: Взгляд из Речи Посполитой*

Восприятие европейцами России середины и второй половины XVI в. – ее истории, культуры, политико-административного устройства, экономики – давно привлекает внимание исследователей и достаточно полно изучено[1]. Труднее узнать, как в названный период происходил интеллектуальный обмен между Российским царством и Европой, читались ли российские тексты, воздействовало ли самосознание «московитов» на европейский образ России. Немногим из ее жителей удалось рассказать о своей стране: спрос на повествование из первых рук о владениях великого князя натолкнулся на старательно организованную Москвой завесу молчания и посольские мифы. Европейская историография, преодолевая эти препятствия, черпала сведения для страноведческого описания из дипломатических реляций, разведданных, бесед с российскими дипломатами и перебежчиками. И в исключительных случаях в европейских описаниях Московской Руси оставляла следы ее историческая мысль, историографические стереотипы, отраженная в хронографах, летописях, исторических сказаниях память о своем прошлом. Однако и в исторических текстах происходила реорганизация, отразившаяся на доступных для иностранцев сведениях. Дискурс новых империй о своем прошлом был тесно связан с дипломатическими ведомствами, формировался в их стенах, их персоналом и в соответствии с их оптикой и задачами. Вряд ли случайно, что именно разнообразные дипломатические фабрикации о прошлом России были предметом постоянного обсуждения и обеспечивали своеобразную конкуренцию исторических моделей в Европе. Такое, на первый взгляд, опосредованное использование прошлого в международном противостоянии империй, как нам представляется, было ведущей формой бытования «посольской» историографии, воплощаясь как в литературных памятниках, так и в архитектуре, придворном церемониале и повседневной жизни имперских элит. И с этой точки зрения не покажется парадоксом, что историческое сознание Московской Руси вызвало больший интерес политиков и интеллектуалов дипломатических ведомств, чем эрудитов, сочинявших подчас масштабные трактаты о России.

Предметом сравнения в этой работе служат, с одной стороны, документы посольских ведомств России и Польско-Литовской унии, переписка литовских магнатов о посольских отношениях с восточным соседом, аналогов которой в московских источниках интересующего нас периода не сохранилось, с другой – исторические сочинения польских и литовско-русских писателей XVI в. В объектив нашего исследования попадают исторические хроники, начиная с Трактата о двух Сарматиях Мачея Меховского и заканчивая Польской хроникой Мачея Стрыйковского. Трактат Меховского увидел свет в 1517 г. и издавался в 1518–1600 гг. 9 раз на латыни, дважды на немецком, трижды на польском, трижды на итальянском и один раз на голландском, был одним из самых читаемых в Европе текстов о России до издания записок Сигизмунда Герберштейна и послужил опорой для ряда исторических и космографических обобщений. Хроника всего света Марчина Бельского впервые издана на польском языке в 1551 г., затем она переиздавалась с дополнениями в 1554 и 1564 гг. и в 1597 г. его сыном Иоахимом Бельским как Польская хроника. Хроника О происхождении и деяниях поляков Марчина Кромера издана по-латыни впервые в 1555 г. и затем еще четырежды – в 1558, 1568, 1582 и 1589 гг. Первые четыре издания вышли в Базеле, последнее – в Кёльне. Немецкий перевод опубликован в Базеле в 1562 г., польский – в Кракове в 1611 г. Текст Кромера, опирающийся на достижения предшествующей польской историографии, в том числе на исторические трактаты Я. Длугоша, М. Меховского, Б. Ваповского, пользовался европейским признанием и в отрывках вошел в компиляции и компендиумы по истории Польши.

Основное наше внимание будет посвящено историку восьмого и начала девятого десятилетий XVI в. Мачею Стрыйковскому. Ему принадлежит ряд исторических и историко-поэтических сочинений, из которых крупнейшими были изданное в 1574 г. Гонец добродетели, сохранившаяся в списках и не публиковавшаяся до XX века историко-эпическая поэма О началах, происхождении и деяниях славного народа литовского и Хроника польская, литовская, жмудская и всей Руси, развивающая текст поэмы и опубликованная в Кенигсберге в 1582 г. Латинская хроника Стрыйковского Описание Европейской Сарматии была опубликована под именем его командира по витебскому гарнизону Алессандро Гваньини. Это событие вызвало судебный процесс об авторском праве, в результате которого виленским привилеем от 14 июля 1580 г. король признал авторство Стрыйковского, однако санкций в отношении издания Гваньини не последовало, и он сам во время похода под Великие Луки поднес королю хронику – возможно, переработанное издание, опубликованное в Шпеере в 1581 г. Хроника Стрыйковского вышла уже год спустя после второго издания Описания. Гваньини пережил Стрыйковского, умершего около 1590 г., отредактировал Описание еще раз и издал его в 1611 г. по-польски, причем переводчик М. Пашковский жаловался, что дополнения в тексте по истории Польши принадлежат не Гваньини, а ему самому[2].

Польско-литовская дипломатия второй половины XVI в. опиралась на идеологические заготовки, которые – как и московские исторические легенды – призваны были церемониально обустроить прошлое и настоящее в торжественное чинопоследование с устойчивыми ролями героев, заданной стадиальностью и предписанной преемственностью между стадиями[3]. В связи с обсуждаемой в современной историографии проблемой формирования этнополитического сознания в так называемой Восточной Европе особый интерес вызывает вопрос, каким образом представления о всей Руси российского имперского дискурса отразились на польско-литовской идеологии истории[4]. С этой точки зрения могут быть изучены как памятники польской и литовской иностранной политики, так и отзывы представителей высшей власти и шляхты о российских исторических стереотипах. Восточная политика Великого княжества Литовского и Короны Польской в середине XVI в. была нацелена на нивелирование захватнических планов великих князей Московских и возвращение земель, которые в геополитических проектах и общественной мысли были представлены как русские земли ВКЛ[5]. Вопрос о праве Короны и ВКЛ на инкорпорацию восточных территорий, включая все «Киевское наследство» и уже входившие в состав объединенного государства русские земли, не вызывал согласия, а потому споры об исторических воззрениях Москвы касались не только враждебного соседа, но и внутренних отношений между частями рождающейся в канун Люблинской унии и в первые годы после нее «республики обоих народов».

Польско-литовская дипломатия XVI в. в своих отношениях с Россией исходила из демаркаций, разработанных в противостоянии взаимных территориальных претензий. Для подданных Ягеллонов было сформировано и акцентировалось различие между русским и московским, которое распространялось на население, территории, языки, обычаи и историческое сознание[6]. Этот взгляд подкреплялся записками путешественников и эрудитскими описаниями «Московии» и «Татарии». Закрытие «врат христианского мира» в Польше, Литве и Галицко-Волынской Руси было объявлено римским папой Иннокентием IV перед лицом татарской угрозы. Северо-Восточная Русь не была при этом «забыта» или сознательно «оставлена без поддержки». Ее территория уже была частью «Татарии». Лишь в середине XIV в. возникло подобие «защитной стены христианства» в той миссии, которой наделила византийская церковь московского митрополита и его паству. Однако к концу XV в. в московском историческом сознании идея защиты восточных границ срослась с местными религиозными идеалами, тогда как великие князья Литовские рассматривали свои владения как antimurale christianitatis, оплот христианства против варваров, роль которых была занята не только традиционными для европейских фобий татарами и турками, но и потеснившими их московитами[7]. При этом, как показывают эрудитские сочинения XVI в. о России, в Польско-Литовском государстве «христианская общность с православным миром, как с населением Украины, так и с жителями Московии, не подвергалась сомнению»[8].

Латиноязычная польская историография, пользовавшаяся популярностью у литовских магнатов и шляхты, утверждала не только отличие московитов от русских, но и отношение первых ко вторым как части к целому, а также право польских королей на всю территорию Руси вплоть до легендарных «столпов» Болеслава Храброго, Киева, Дона, Волги и «Азиатской Европы». Московитам отведено особое место в польско-литовской ментальной географии: они обитают на северо-восток от русских, на «Севере», граничат с татарами и напоминают их своей дикостью. Образ «диких и варварских московитов» входит в этнографию на рубеже XV–XVI вв., чему способствовал оживленный интерес европейцев к военным успехам великого князя. Первые книги, содержащие информацию о России, Заблуждения дичайших рутенов (1507) и Прекрасная история (1508), были написаны ливонским рыцарем Христианом Бомховером и напечатаны в Кельне в условиях готовящегося крестового похода против Москвы[9]. Реляция короля Польши и великого князя Литовского Сигизмунда I о битве с московитами под Оршей, направленная в Рим в 1514 г., изображала победу польско-литовских войск над неверными варварами, подобными туркам, остановленными у самых ворот христианства, и была опубликована в собрании текстов, посвященных крестовому походу против Турции. Королевское послание послужило отправной точкой для историографических обобщений и расхожих «неформальных» оценок. Историографический прецедент «демонизации» восточных соседей создан в Трактате о двух Сарматиях Меховского (1517): подданные великого князя, согласно Меховскому, своей рабской зависимостью не отличаются от подданных турецкого султана; людей продают, как скот, а бедность у московитов такая, что родители продают детей и самих себя, чтобы только прокормиться[10]. Эта оценка была подхвачена и неоднократно приводилась в европейской московитике[11].

К моменту венчания Ивана IV на царство и выхода в свет вскоре после этого события Записок о Московии Сигизмунда Герберштейна сформировалось представление о «натиске с Востока». М.Я. Радзивилл Черный желает двоюродному брату М.Ю. Радзивиллу Рыжему, ловчему Великого Княжества Литовского, ловить не только зверей, но и врагов христианства – московитов, татар, валахов и т. д.[12] Сравнение «врагов христианской веры» московитов с дичью вписывается в риторику идеологического, политического и военного противостояния, в которой вызревал топос «неверного Моска» и связанный с ним топос Польско-Литовской республики как «защитной стены христианского мира», противостоящей восточной стихии. Послы, направленные во Францию для приглашения Генриха Валуа на польский престол, обращаются 19 июля 1573 г. к саксонскому курфюрсту Августу с просьбой пропустить их через территорию Саксонии, так как от этого зависит спокойствие христианских государств. Христианство окружено скифами – «турками, венграми и никогда нам в действительности не верными москалями, которые, если вторгнутся с варварским натиском в наши владения, без сомнения сотворят огромное разрушение не только нам, но всему христианскому обществу»[13]. Москали признаны наиболее опасными для христиан скифами – варварами и разрушителями. Происхождение, состояние культуры и политические интенции этих скифов сведены в единство, скрепленное посольской вечностью («никогда»). Угрозе противостоит Речь Посполитая – «стена и опора христианства», падение которой означает разрушение всех остальных христианских государств, в том числе княжества саксонского курфюрста[14].

Представления о дикости, варварстве, язычестве московитов получают дополнительное развитие в дискуссии об их скифском происхождении, о московской тирании, в сопоставлении Ивана Грозного с королем Владиславом Ягелло, турецким султаном, татарскими ханами, египетскими фараонами, римскими тиранами и т. д., которые были известны в России и даже использовались царем и посольской службой в межгосударственной конкуренции. Российская дипломатия содействовала становлению «неверного Мосха» в западной пропаганде и своими военными действиями, посольскими демаршами, имперским видением своего прошлого подпитывала этот стереотип. Понятие врага в годы Ливонской войны в польско-литовской общественной жизни срослось с образом восточного соседа, «неприятеля звыклого великого князства Литовского»[15]. В переписке с Елизаветой Тюдор Сигизмунд Август, призывая Англию к экономической и информационной блокаде России, называет великого князя «врагом всей существующей под небесами свободы»[16]. В 1562–1563 гг. в Короне Польской началась «экзекуция имений и прав», направленная на ограничение полномочий короля, и опричнина служила наглядным примером для утверждения позиции экзекуционистов[17]. Война возобновила унийную тенденцию. Осенью 1562 г. литовский сейм, собравшийся под Витебском, направил королю петицию с требованием политической унии ВКЛ и Короны, и хотя король не принял литовскую делегацию на экзекуцийном сейме, восточный фактор определился как доминирующий в деле объединения королевства и великого княжества. Падение Полоцка настроило короля на поддержку унии, а поражение московских войск на реке Уле 26 января 1564 г. уподобило М.Ю. Радзивилла Рыжего князю К.И. Острожскому, нанесшему тяжелое поражение Москве в битве под Оршей, и оттянуло реализацию объединительной идеи в ВКЛ[18].

Война за земли Ливонского Ордена стимулировала исторические разыскания государственных канцелярий, дипломатических ведомств, интеллектуальных кругов воюющих стран. Права Москвы на Ливонию обсуждались на сеймиках и сеймах, и исторические обоснования этих прав вызывали протест, разоблачительные выпады, ответные исторические экскурсы. Посольский приказ возводил принадлежность орденских земель русским господарям к первой половине XI в. и к эпохе императора Августа; московские легенды о Прусе и призвании Рюрика наделяли легитимностью борьбу за Прибалтику, включая Пруссию. Исторические экскурсы московитов опровергались указанием на то, что великие князья проводили с Ливонским орденом переговоры как с сувереном, а исторические права Москвы не имеют подтверждений в источниках. Если отчинное право московских великих князей на Галич выводилось из летописных сообщений о господстве Рюриковичей в «Червоной Руси», ответное требование вернуть Литве Можайск получает опору в Трактате Меховского и применение в ходе переговоров с Иваном Грозным посольства Юрия Ходкевича в 1566 г.[19] Как предположил Б.Н. Флоря, право на Можайск было заявлено под воздействием трактата Меховского или его литературной традиции[20]. Послы в Москве торжественно отказались от прав короля на Можайск. Историография же от них не отказывалась. Стрыйковский полемизировал с популярным мнением о возникновении границы с Москвой «за Можайском» в правление Витовта, доказывая, что еще Ольгерд «литовские границы отложил за Можайск, 28 миль от Москвы, каковое деяние несведущие в истории лживо приписывают Витовту»[21].

В польской историографии середины XVI в. благодаря Кромеру и его хронике сложилась легитимация польского господства над русскими землями[22]. Согласно Кромеру, после того, как вымерло потомство короля русского Даниила, все прилежащие к Литве русские государства и главный русский город Львов занял литовский князь Любарт Гедиминович, женившийся на дочери князя Андрея Владимир-Волынского Анне, а после него господарем в принадлежавших польским королям и утраченных ими русских землях стал польский король Казимир Великий, а литовские князья утвердились на Владимире-Волынском, Луцке, Белзе, Холме и Бресте-Литовском. Король Казимир и литовский князь Любарт предвосхитили унию двух государств, договорившись о взаимопомощи, а русские государства с тех пор «никогда в общих делах от поляков не отступали»[23]. На исторические указания хроники Кромера ссылались не только политики в борьбе за международный статус Польши и Литвы, но и польские депутаты на Варшавском сейме 1563–1564 гг. и Люблинском 1568–1569 гг., когда оспаривали у Литвы принадлежность Волыни, тогда как сторонники сохранения целостности и расширения Литвы опирались в своем обращении к Сигизмунду II Августу на данное королем в 1547 г. обязательство не отнимать у ВКЛ земель и вернуть ему когда-либо отнятые, на историю спорного города Дрогичина, на границы владений Ягелло до и после его вступления на польский трон[24].

Польско-литовская историография была вовлечена в войну между великими княжествами, раскрывала ее смысл, показывала ее неизбежность и недостижимость мира до тех пор, пока Русская земля не воссоединится. Политические расхождения между московитами и русскими, в этом смысле, не мыслились как легитимное состояние. Зеркально сходного понимания прошлого и настоящего придерживались в Москве. Требование московитов в обмен на «вечный мир» с ВКЛ отдать им «отчину» своего господаря – всю Русскую землю с Киевом, Смоленском и «иными городами» прозвучало после победы на реке Ведроши на переговорах 1503 и 1504 гг. Потеря Смоленска в 1514 г. не окупилась для ВКЛ победой, одержанной над московским войском в том же году под Оршей, но мобилизовала общественную мысль и вызвала к жизни историографическую модель травмы и реванша в отношениях с Россией. После венчания на царство Ивана Грозного Корона Польская и ВКЛ поддерживали топос враждебного восточного варвара, оказывая сопротивление титульным претензиям Москвы, упреждая ее амбиции в отношении Киева. Первые после принятия царского титула великим князем переговоры с Польско-Литовской унией, о которых сохранились сведения в записных книгах Посольского приказа, относятся в 1549 г. Посольство воеводы витебского Станислава Кишки, выдвинувшее претензии на Новгород, Псков, Торопец, Луки и «иные городы и волости», было встречено требованием к королю поступиться Киевом, Волынью, Полоцком, Витебском «и всеми городы русскими»[25].

Территориальные претензии польско-литовской стороны к России были такими же невыполнимыми и провокационными, как и претензии России. Первое место в условиях «вечного мира» с польско-литовской стороны обычно занимали Новгород и Псков. Вину за их утрату литовские магнаты возлагали на короля Казимира IV. Жмудский староста Ян Ходкевич, выступавший за наступательную войну против Москвы, произнес на Люблинском сейме речь о том, как польские короли утратили свои русские земли на восточной границе из-за невнимания к Великому Княжеству Литовскому[26]. Сходные мотивы повторяются почти без изменений десятилетие спустя на сейме 1581 г. в речи все того же каштеляна виленского Я.И. Ходкевича: король Казимир был слишком занят прусскими делами и оставил без присмотра восточные границы ВКЛ, чем не преминул воспользоваться Московит[27].

Московская версия присоединения Пскова и Новгорода не вызывала согласия в польско-литовском обществе и периодически возникала в дискуссиях о территориальном целом ВКЛ. Пространный ответ царя на польско-литовские исторические выкладки в отношении Новгорода и Пскова прозвучал на приеме римского легата А. Поссевино 31 августа 1581 г. Новгород служил для царя мерой в иерархии государств. Поскольку, согласно царю, все переговоры до войны Ливония вела с Москвой через Новгород, ее положение по отношению к московским царям было сугубо подчиненным. Царь требовал, чтобы король прислал грамоты, в которых предки царя уступали эти земли его предшественникам на троне, и отказался признавать существование договоренностей, которые противоречили современному состоянию дел, сравнивая статус Ливонии в составе России со статусом Пруссии в составе Польского королевства. Попытка Ливонии выйти из московского подданства при великом князе и «царе» Василии III определена как восстание, которое подавляется также, как подавлялись выступления Пруссии против Ягайло и Витовта, Альбрехта Прусского против Сигизмунда Старого, Гданьска против Стефана Батория. Все эти сравнения должны были подвести к выводу о полном подчинении Новгорода Москве и карательном, а не завоевательном, характере ливонских походов царских войск[28].

Право Москвы на Новгород и Псков в Польско-Литовском государстве не признавалось. Дипломатическому “para bellum” обнаруживаются прямые параллели в географических и исторических сочинениях. Серьезным интеллектуальным ресурсом в формировании «ментальных границ» были карты, сопровождавшие космографические и историко-этнографические сочинения европейцев. Различия в точности картографирования для нас не так важны, как территориально-политическая номенклатура в соотношении Новгорода и Пскова с Москвой на картах XVI в. Одним из первых картографов, отказавшихся от средневековой географической традиции, был С. Мюнстер, изобразивший центральную и восточную Европу на основе данных московита-эмигранта И.В. Ляцкого, имперского посла С. Герберштейна, И. Тарновского, А. из Горок, С. Лаского и М. Меховского. На его картах от Московии обособлена “Nouogardia magna”, и еще в издании “Cosmographia Universalis” 1572 г. регион “Plescouia” расположен между регионами “Littaw” на западе, “Liuonia” на севере, “Tartaria” на северо-востоке, “Moscou” на юго-востоке и Смоленском и Скифией на юге[29]. В качестве «городов-государств» под названиями “Nougardia” и “Plescouia”, сходными в окончаниях с самостоятельными регионами “Moscovia”, “Livonia”, “Lituania”, “Pomerania” и т. д., Новгород и Псков встречаются на картах Я. Гастальди, вышедших отдельным изданием в 1546 г., в «Географии» Птолемея 1548 г., в приложении к «Запискам» Герберштейна 1550 г., а также как особые княжества на картах Г. Меркатора 1554–1595 гг.[30]

Польские историки также убеждены, что прошлое Новгорода и Пскова тесно связано с их страной. В исторической поэме Стрыйковского стереотипы были нарушены. Автор одобрительно отзывается о правах «Московского» на Новгород и другие северные и северо-западные земли:

«А сегодня справедливо Московский претендует на Финляндию,

Ибо это его собственность, как сообщает хроника.

Ибо русская монархия была даже до Лопов,

Из-за этого Москва Ливонию, Швецию называет холопами.

Великие новгородцы – держали Финляндию,

А псковитяне с давних лет брали дань со Скандинавии.

В то время, когда русская монархия была сформирована,

Она имела первенство перед прилежащими государствами,

Из-за этого, брат Литвин, не завидуй Руси,

Ибо они первее тебя – это должен признать каждый.

Без них ты не можешь знать порядка в своих делах,

Так как русаки в своих государствах издавна сидят»[31].

В поэтической форме здесь отражены притязания «Москвы» и их историографическое обоснование. «Московский» убежден в рабском подчинении своих «холопов» Ливонии, Финляндии, Швеции, стремится владеть землями «даже до Лопов», опирается на хроники и на централизаторское понимание новгородского и псковского прошлого в составе «Москвы»[32]. Русская монархия, в представлении автора этих строк М. Стрыйковского, была унаследована не московитами, а литовско-русскими князьями, потомку которых, князю Ю.Ю. Олельковичу-Слуцкому, он посвятил свой труд О началах[33]. Московскому пониманию историко-политической географии противопоставлен тезис о том, что земли “aż po Lopy” населены потомками литовцев, а еще при великом князе Витовте ВКЛ на севере уходило “aż za Wielki Nowogród i Psków”[34]. Новгород и Псков, согласно Стрыйковскому, отличались от других русских городов тем, что не были завоеваны татарами и сохраняли самостоятельность. Принадлежность новгородско-псковских земель Литве доказывается, во-первых, феодальной зависимостью московского великого князя от его тестя Витовта, во-вторых, склонностью этих земель к Москве. Витовту требовалось лишь усмирить их силой, сохранив им свободы на условии признания его верховенства:

«Витовт потребовал, чтобы они это прекратили,

А в своих вольностях оставаясь, знали его верховенство»[35].

Новгород, по словам хрониста, был отнят вместе с 70 замками и городами Иваном III у ВКЛ. Псков был владением полоцкого князя и первого среди литовских князей христианина Гинвила Мингайловича. Завоевание Новгорода великим князем Иваном III интерпретируется Стрыйковским, со ссылкой на Герберштейна, как результат военного напора со стороны Москвы и невнимания со стороны Литвы и короля Казимира – это истолкование сходно с тем, которое неоднократно звучало на сеймах Польско-Литовской унии[36]. Появление в тексте исторической поэмы высказываний, оправдывающих имперские планы Москвы, потребует дополнительных пояснений, которые мы приведем в конце нашей работы.

* * *

Русское прошлое ряда территорий Речи Посполитой становилось в военно-дипломатической обстановке начала 1560-х годов проблемой общего государственного суверенитета. Не была ли инкорпорация Волыни, Подляшья, Киевщины и Брацлавщины в состав Короны ответом на московские выкладки о русском прошлом этих территорий? С первых лет войны между Россией и Польско-Литовским государством в Москве велась работа по обоснованию наследственных прав Ивана Грозного на Литву, что в сочетании с правами на Русскую землю должно было создать историко-идеологическую программу мирного подчинения одного из двух политических народов Речи Посполитой. Полоцк, согласно сфабрикованной в XVI в. генеалогии литовских князей, давал исторические ключи к наследию потомков Гедимина. Литве эта генеалогия приписывает в XII в. феодальную зависимость от полоцких князей и приглашение на княжение из Константинополя сыновей полоцкого князя Давила и Мовколда Ростиславовичей[37].

На предложение московской стороны о браке Ивана Грозного с Анной или Катериной Ягеллонкой в 1560 г. были выдвинуты условия отдать ВКЛ земли, завоеванные Иваном III и Василием III, и не вступаться в Ливонию. В боярском ответе королевским послам Яну Шимковичу и Яну Гайку 16 февраля 1561 г. в ответ на требование вернуть Новгород, Псков, Северу, Смоленск и Ливонию «старинными» и «извечными» вотчинами царя названы все объекты польско-литовских притязаний, а также Киев, Волынь, Подолье, Полоцк, Витебск и Смоленск[38]. После взятия Полоцка царскими войсками на переговорах 1563–1564 гг. московские послы потребовали в обмен на «вечный мир» отдать царю все русские земли Короны Польской и ВКЛ, включая Галицкую[39]. В послании Ивана IV, привезенном в Вильно послом Василием Мацкевичем 4 октября 1563 г., вотчиной российского господаря названы Вильно, Подольская земля, Галицкая земля «и Волынская земля вся к Киеву»[40]. Великое посольство Юрия Ходкевича, Григория Воловича и Михаила Гарабурды получило в декабре того же года в Москве более полный список, включающий помимо Галича Перемышль, Холм и Брест Литовский[41]. Все ВКЛ и часть Короны Польской ожидала участь Полоцка. Начало октября 1563 г. послужило отправной точкой для дискуссии в Польско-Литовском государстве о судьбах восточных окраин. Уже через три дня после получения письма из-за приближающего окончания перемирия король объявил всеобщую мобилизацию, литовским магнатам указано было съехаться в Венгрове и затем направиться в Варшавский сейм, задачей которого было обновить и утвердить унию ВКЛ и Короны Польской[42]. По наблюдениям М. Яницкого, письмо Ивана Грозного вызвало агитационную волну в пользу унии и против Москвы: каштеляну добрынскому Винценту Жельскому и, предположительно, другим «младшим каштелянам» король направил перевод письма Ивана IV со своим комментарием, причем в переводе была допущена неточность как раз в перечислении «вотчин» царя и вместо «Галицкая земля и Волынская земля вся к Киеву» значилось “Wołyńska wszystka ku Lwowu”. Эта неточность, как отмечает польский исследователь, имела прямое отношение к унийным проектам короля. Согласно московским представлениям, Волынь была лишь частью Киевского княжества, тогда как польскоязычная шляхта, получив перевод царского послания, узнавала, что Волынь относится к Галицкой земле, входящей в состав Короны Польской. На сейме в своей речи подканцлер П. Мышковский расширил претензии царя землями до Вислы (“po Białą Wodę”), что означало опасность для всей восточной части Короны Польской, и содержание письма Ивана Грозного было передано в дневнике сейма в версии подканцлера[43].

В польской историографии до первых лет Ливонской войны в ряду претендентов на Волынь и Подолье Москве не находилось места. Общая схема «волынского наследства» представлялась в виде последовательности от Даниила Галицкого к его потомкам, а после их вымирания к Казимиру Великому, затем к Ягелло, который «уступил Волынь и Подолье» своему двоюродному брату Витовту[44]. Протест, прозвучавший со стороны литовско-русского историка, наметил недоговоренность в исторической аргументации эпохи унии. М. Стрыйковский оспаривает мнение польских хронистов, ведущих отсчет литовского господства на Волыни со смерти короля Людовика Венгерского (ум. 10–11 сентября 1382 г.), и доказывает, что Литва захватила Волынь в правление Миндовга и Гедимина[45]. Уточнение сроков не устраняет вопрос легитимности, поскольку Литва захватила Волынь «у Руси силой» (“mocą pod Rusią”), то есть в то время, когда еще были живы законные русские правители этого государства. Несогласие Стрыйковского с польскими хронистами затрагивает геополитическую легитимацию лишь «по касательной», углубляя литовское присутствие на русских землях. Сватовство великого князя Ягелло к королеве Ядвиге сопровождалось «кондициями», одна из которых – «вернуть и присоединить к Польше все державы, которые Литва вырвала и оторвала от Польши, как замки, людей, так и города, а особенно русские края и все Подляшье»[46]. Сыну Ягелло польскому королю Владиславу подчинились русские и подольские земли, принявшие, что Стрыйковский оговаривает вслед за Длугошем и Кромером, вместо литовского «польское право»[47]. Вторжение Ивана Грозного в качестве «третьей силы» в историко-политическое противостояние Польши и Литвы не могло быть воспринято иначе, как попытка «восточного соседа» вернуть состояние границ в 80-е годы XIV в., разрушить унию и установить свое доминирование в границах великого княжества Витовта. Ни в одном ныне известном посольском тексте, исходящем из России, именно так требования не формулировались, по крайней мере, до смерти Сигизмунда Августа, однако такое прочтение московских требований было логичным не только как пропагандистская мистификация, но и как реализация модели, пробуждающей историческую память и наполняющей современность смыслами, почерпнутыми из исторических дискуссий. Язык дипломатической претензии неразрывно связан со структурами исторической легитимации, которые выходят за пределы историографии как таковой и складываются в идеологические конструкции. Заявка Москвы на Волынь и Галицкую Русь попадала в контекст дискуссий о современном статусе Волыни внутри Польско-Литовской унии и вызывала аналогию с событиями XIV в., в которых одновременно решался вопрос о статусе Волыни и устанавливались границы между Польшей и Литвой «по Белою Воду, то есть по Вислу»[48]. Вместе с тем слова подканцлера о претензиях московитов на территории вплоть до Вислы находят опору в ответе царя посольству Ю.А. Ходкевича. Согласно словам царя, кесарь Август поставил своего брата Пруса «на березех Вислы реки во град Машборк и Торунь и Хвоиница и Преслава и Гданеск и иных многих городов по реку, глаголемую Немон, впадшую в море Варяжское, до сего часа по имяни его Пруская земля»[49]. Вряд ли кого-то в Польско-Литовской унии могла обмануть восточная граница мифических владений Пруса – для московских имперских планов посольская легенда создавала право на земли к востоку не от Немана, а от Вислы.

Угроза со стороны России требовала от польских и литовских историков пересмотра легитимации. Вскоре, в 1564 г., появилось на свет третье издание Хроники всего света М. Бельского, которое было по сравнению с изданиями 1551 и 1554 гг. пополнено пересказом Записок о Московии Герберштейна, краткой «генеалогией» русских князей и иллюстрациями с изображением Ивана Грозного и военной амуниции московитов[50]. Изобразительный ряд издания формировал «образ врага» по портрету его правителя и одеянию его воинов[51]. Стихотворение над портретом Ивана Грозного представляет царя его словами как законного наследника своей земли, происходящего от Ивана Васильевича и Владимира Святого. Он пришел к своей власти «не так, как соседние князья, короли, которые пришли на свои владения со стороны по договору». Царь «умывает руки» и отказывается от дружественного соглашения со всеми этими князьями и королями. Помимо открытой угрозы этого образа для всех «князей и королей» обращает на себя внимание заимствование для стиха слов из дипломатических посланий Ивана IV. Изображение многими деталями сходно с портретом отца Ивана Грозного, выполненным А. Хиршфогелем в 1544–1547 гг. для венского издания записок Герберштейна, вышедшего в 1549 г.[52] Стих же представляет версию, отличную от тех, которые встречаются на портретах Василия III или Ивана Грозного в переизданиях Записок о Московии и является переработкой посланий Ивана IV – причем в данном случае мы имеем дело не с «Псевдо-Грозным», а с польской переработкой подлинных дипломатических высказываний, но частично восходящей, как и изображение великого князя, к изданиям записок имперского посла[53]. Воздействие Герберштейна на мнение о России было стремительным, его текст был использован уже Кромером, изменил оценки в новом издании хроники Бельского, позднее был принят как один из важнейших источников М. Стрыйковским, использовался в Истории о князя великого московского делех А.М. Курбским, читался в окружении Стефана Батория как правдивое описание соседа.

С первых лет войны против России в Польско-Литовской унии велись переговоры о создании объединенной республики и перенесении всех «нелитовских» территорий ВКЛ под управление Короны Польской. Король проявил непреклонность и вплоть до своей смерти оставался при своем взгляде на принадлежность этих земель. Однако его позиция, несмотря на положительное решение вопроса уже на Люблинском сейме, не была в полной мере принята[54]. Переговоры волынской делегации о присоединении Киевского воеводства к Волынскому предполагали, что Волыни «принадлежит» также Брацлавское и Винницкое воеводство[55]. Король и его сторонники стремились устранить связь между спорными с Россией территориями и Русью как историко-территориальной общностью. Поэтому речь шла не только о присяге этих земель польскому королю, но и о переходе на латынь и польский язык. Этого как раз добиться не удалось, и даже после инкорпорации значительная автономия поддерживалась в русских землях Короны. Русью волынцы на Люблинском сейме называют Великое Княжество Литовское, от которого они решились отступить лишь под давлением господаря и при условии сохранения русского языка, своего законодательства, неприкосновенности недвижимости и княжеских привилегий, равенства в правах с коронной шляхтой[56]. Для Сигизмунда II имел значение не только переход инкорпорируемых земель в новое подданство, которое было определяющим для их судьбы в составе республики после его смерти и при возможной последующей сепаратной элекции в русских и польских землях. Короля беспокоило также, какой будет их культурно-языковая ориентация, а перемены именно в этой области могли бы в перспективе лишить аргументы Москвы формального основания[57].

После смерти короля Сигизмунда II Августа царь не принял предложения об участии своих детей в элекции, пытаясь навязать собственный проект наследования престола. Впечатление от предложений царя, зачитанных в сенате 19 апреля 1573 г. М.Б. Гарабурдой, было сопоставимо с тем, которое вызвало прочтение царского письма после потери Полоцка[58]. Царь требовал отдать ему Киев и всю Ливонию до Курляндии, пытался разорвать унию и избираться только на трон ВКЛ, уступая трон в Короне Польской имперскому кандидату. Чтение этого обращения получило отражение в Польской хронике И. Бельского и было определено им как решающее в отказе от кандидатуры царя[59]. Ответ царю был послан с намеренным промедлением, которое литовская рада оправдывала моровым поветрием и задержками Гарабурды в пути[60]. Элекционные перспективы Ивана Грозного таяли по мере обсуждения и разоблачения его намерений, слухи о которых наполнялись угрожающими подтекстами для Короны Польской, ВКЛ и для унии как единого целого, и среди прочего обсуждались возможные территориальные потери унии в случае занятия трона самим царем.

Помимо перспектив разрыва унии элита Речи Посполитой опасалась военного вторжения московитов в ходе избирательных кампаний и вскоре после них. Разжигание военной угрозы в качестве политической технологии было особенно действенным в тех регионах, на которые распространялись споры о «Киевском наследстве». Слухи о подготовке царя к походу для осуществления своих планов держали в напряжении киевскую шляхту в 1575 г., а во время конвокационного сейма января 1576 г. сын киевского воеводы К.К. Острожский вызвал замешательство и подозрения в корыстолюбии, когда призвал укрепить вверенный ему киевский замок против московских сил, якобы собирающихся под Черниговом[61]. В сентябре 1579 г. князь К.К. Острожский делился своими планами с гетманом польным К.М. Радзивиллом: в его планы входило отвоевание у Москвы левобережного Днепра – Чернигова, а за ним Северской земли. Эти ожидания на восстановление юго-восточных пределов Речи Посполитой в границах конца XV в. могли оправдаться, если бы король прислушался к предложению Константина Острожского и прислал пехоту[62]. Древности Чернигова, сопоставимые с киевскими, имели далеко не антикварный смысл для крупнейшего магната Речи Посполитой, а приближали, по его мнению, «восстановление» Киевской империи. Надежды на присвоение Киевского наследства в равной мере питали в 1570-е годы ближайшие родственники Острожских князья Олельковичи-Слуцкие.

Антимосковская пропаганда зазвучала в Речи Посполитой еще убедительнее, когда из Москвы вернулось посольство воеводы влоцлавского Я. Кротоского. 28 августа 1570 г. подканцлер ВКЛ О.Б. Волович заметил в письме к надворному маршалку ВКЛ М.К. Радзивиллу, что «грубый тиран» своим обращением с послами показал свое истинное лицо, о котором ранее многие только догадывались[63]. Показания бежавшего из России Шлихтинга о зверствах царя, кратко изложенные в письме Воловича М.К. Радзивиллу Сиротке от 23 ноября 1570 г., легли в основу записки Шлихтинга о Московии, использованной позднее в хронике Стрыйковским и Гваньини[64].

Московская сторона, как ясно из результатов этого посольства, приложила значительные усилия, чтобы дискредитировать противника, опровергнуть претензии на владения московских великих князей, а также легенду о получении Ливонии Ягеллонами от императоров Священной Римской Империи. После смерти Сигизмунда II российская дипломатия рассматривала несколько возможностей воспользоваться бескоролевьем в Речи Посполитой[65]. Помимо наиболее радужной надежды превратить Речь Посполитую и Московское царство в одно государство с двумя королевствами и одним великим княжеством учитывались перспективы отделения ВКЛ от Речи Посполитой и правления там московского кандидата, а также занятие королевского престола Эрнестом Габсбургом. Последний вариант считался в Москве оптимистичным как в случае перехода Литвы под власть царя, так и при сохранении польско-литовской унии. В ответе посланникам Максимилиана II Я. Кобенцлю и Д. Принцу в 1575 г. царь выражает симпатии имперской кандидатуре и надежды, что в случае сепаратной элекции в Польше и Литве первая достанется эрцгерцогу, а Литва, Киевская земля и Ливония с Курляндией – царю[66]. Сепаратная элекция с юридическим сохранением государственности, но фактическим разделом Речи Посполитой между Империей и Россией казалась царю и во второе польское бескоролевье лучшим выходом для соседа, о чем он прямо писал Панам Рад в январе 1576 г.[67] Проект московского царя, получивший известность в Речи Посполитой, вряд ли мог быть новостью, если учитывать предложения Ивана Грозного литовским сенаторам еще в ответе Ф. Воропаю в сентябре 1572 г., М. Гарабурде в начале 1573 г. и К. Граевскому уже после побега Генриха Валуа, допускавшие избрание московского кандидата в одной Литве.

* * *

Новый виток противостояния инициировал Иван IV во время Ливонского похода, добавив масла в огонь своими письмами А.И. Полубенскому, Я.И. Ходкевичу, А.М. Курбскому летом и осенью 1577 г.[68] В своем письме от 9 июля 1577 г., направленном из Пскова старосте вольмарскому и зегевольдскому кн. А.И. Полубенскому перед походом московского войска в Ливонию, царь начал рассказ о своей власти от Сотворения Мира и особенно ярко изобразил спасительное для вселенной и прославленное Богом правление Цезаря Августа:

«якоже божественным своим рожеством Августа кесаря прославив в его же кесарьство родитися благоизволи, и его и тем вспрослави и распространи его царство, дарова ему не токмо римскою властию, но и всею вселенною владети, и Готфы, и Савроматы, и Италия, вся Далматия и Натолия и Макидония и ино бо - Ази и Асия и Сирия и Междоречье и Египет и Еросалим, и даже до предел Перских. И сице обладающу Августу всею вселенною и посади брата своего Пруса во град глаголемый Малборок и Торун и Хвойницу и преславный Гданеск по реке глаголемую Неман, яже течет в море Варяжское. Господу же нашему Исусу Христу смотрения тайну совершившу, посла божественныя своя ученики в весь мир просветити вселенную»[69].

Право на Пруссию разрабатывалось в Москве на рубеже 1510-х и 1520-х годов и позднее упоминалось Иваном IV с оговоркой о том, что на саму территорию Пруссии он не претендует. В московской литературной традиции представление о родстве Пруса и Августа возникло не сразу. В послании Спиридона-Саввы еще не говорилось о том, кем приходился Прусс Цезарю Августу. Но уже в Сказании о князьях владимирских, составленном до 1533 г. и неоднократно перерабатывавшемся до 1561 г., Прус был назван «сродником» Августа, а в версиях Сказания 1540-х – 1560-х гг. он – его «брат» и предок Рюрика в 14-м или, по распространенной ошибке, даже в 4-м колене[70]. Римский император получил всю вселенную в награду за то, что оказывается современником Рождества. Тем не менее ни царство Августа, ни царство Пруса не отличались благочестием. Новое качество имперской власти возникло, когда прекратились гонения на христиан. В Римской империи при Константине Флавии, в Российской земле в правление Владимира Святославича, «второго Павла» равного «великому Констянтину», занимающего 17-е «колено» (поколение) от Пруса[71]. В риторике последних лет правления Ивана Грозного Август и Прус осмыслены в качестве политических метафор, наделяющих легитимностью проект раздела Речи Посполитой между Империей и Россией. Кроме того, в легенде о Прусе возникала эффектная параллель родства Владимира и Пруса с родством царя Ивана и Владимира, так как в Степенной книге современное царство было воссоздано как 17-я степень от Владимира Крестителя[72].

Ответ на письма Ивана Грозного, разосланные летом 1577 г., прозвучал в Речи Посполитой публично. В Инструкции послам на сеймики Великого княжества Литовского от 2 ноября 1577 г. было предписано обратить внимание на претензии противника в Ливонии:

«Потреба се и на то огледати, иж Московский з давных веков и продков своих менить мети право на землю Прускую, выводечи, якобы продъкове его Кгданск, Малборък, Хоиницу и иные места пруские заложыти мели, который вывод свой шыроко выписал князю Алекъсанъдру Полубеньскому, а он его королевской милости до рук одослал. А так не треба в том ничого вонтъпити, иж бы се тот неприятель, окрутенъством пануючы, и о землю Прускую за тою прылеглостью, которую опановал, певне кусить, нехай теперь того жаден не розумееть, абы ве Великое князство Литовъское тым способом, як перед тым без земли Лифлянтъское обыти и безпечъно быти мело. Иншый час был оного веку, кгды крыжаки сами толко в Ыфлянътех росказовали, которые будучы обычаев народом хрестьянским прывыклых иначей ся Великому князству Литовскому ставили и вечъным миром успокоены были и овым воины уставичъные ведучи з Московъским, немалую оборону от свое стороны Великому князству Литовъскому чынили»[73].

Прус, таким образом, был объявлен мистификацией. Впрочем, происхождение Пруссии от Пруса обсуждалось и в европейской историографии. Сторонником этой версии был лейпцигский историк Э. Штюлер (Erazmus Stella, ум. 1521 г.), автор книги De Borussiae antiquitatibus libri duo. Длугош и вслед за ним Кромер убеждены в преемственности Пруссии от Римской империи. Прусская столица Romnove произведена от Roma nova, основана римским князем Libo, от имени которого образованы названия Livonia и Litwania[74]. Меховский ведет право Короны на Пруссию с похода первого польского короля Болеслава Храброго и передает версию о происхождении Пруссии от короля азиатской Битинии по имени Prusse, правившего в древней «столице турецких королей» Бруссе. Он был современником Ганнибала, вел на его стороне войну против Рима, но был разгромлен и вместе с греками и азиатами ушел на север, где основал за 200 лет до Р.Х. Прусскую землю[75]. Ваповский и вслед за ним Бельский во втором издании Хроники всего света и Стрыйковский в поэме О началах подвергли сомнению легенду о Пруссе[76]. Стрыйковский, знавший мнения предшествующих польских историков и базельское издание книги Штюлера 1575 г., передавал этиологическую легенду в поэтической форме:

«Как от Леха – Лехи, от Чеха – Чехи,

Русь – от Руса, от Пруса названы Прусы» [77].

Поэтические задачи не затмевают сомнений, о которых поэт, превращаясь в историка, пишет в своем комментарии, утверждая, что древние пруссы “byli z Litwą jednego narodu” и когда новые пруссы, крестоносцы, сражались с литвинами, древние пруссы были более склонны поддерживать литвинов, чем немцев[78]. Когда первый великий князь Литовский Рынгольт Альгимунтович готовил поход против немцев, границы против крестоносцев обороняли пруссы, литва и жмудь, и им почти удалось изгнать противника из Пруссии, но с польской помощью вновь ввели Орден в Ливонию[79]. На основе версии Штюлера в эпической поэме О началах создана концепция отношений между Пруссией и Литвой, решающая «прусский вопрос» в пользу Литвы и в ущерб сразу трех ее конкурентов – Польши, Империи и России[80]. В Хронике, вышедшей в 1582 г. в иных условиях, Стрыйковский меняет острие полемики: там нет упоминания о европейских легендах, но подвержена критике московская история о Прусе[81].

В европейской пропаганде с начала 1550-х годов распространялось убеждение в планах «Мосоха» захватить Пруссию. Потеря ее территории воспринималась в Польше как потенциальное начало решающего поражения в войне с Россией, которое может неминуемо привести к захвату всей республики. Когда 25 февраля 1563 г. в Петрков пришла весть о взятии царем Полоцка, канцлер от имени короля призвал собравшуюся на сейм шляхту к мобилизации: «ибо уже на кону Пруссия и Инфлянты, а следующая – Польша»[82]. Преувеличения польской пропаганды в прусском вопросе сопоставимы с тем, как отозвались в Короне Польской и ВКЛ претензии Ивана Грозного на Галич. В обоих случаях пропаганда обращалась к историческому мифотворчеству противника, чтобы показать, насколько страшна угроза нашествия варваров: hodie mihi cras tibi. Страхи за немецкие земли отразились на переизданных в 1567 г. на немецком языке Записках Герберштейна. Одно из дополнений, повествующее о войнах московитов с поляками, здесь гласит: «Вследствие столь многочисленных походов и славных деяний имя московитов ста­ло предметом великих страхов для всех соседних народов и даже в немецких землях, так что возникает опасение, что господь по великим нашим грехам и преступлениям, если не обратимся к нему с искренним раскаянием, подвергнет нас тяжким испытани­ям от московитов, турок или каких-либо других великих монархов и строго покарает нас»[83]. Уже на Люблинском сейме в 1569 г. звучало предложение по примеру Волыни, Брацлавщины и Подляшья обособить от Литвы Жмудь и присоединить ее к Пруссии[84]. Так могло быть достигнуто свертывание территории Литвы в границы Russi и тем самым ограничение московских притязаний на восстановление целостной исторической всей Руси. В отношениях с Москвой уверенности за вассальную Пруссию у короля было больше, чем за более независимую Литву. Эта уверенность умерла вместе с Сигизмундом II Августом. В первые же дни бескоролевья прусская шляхта выдвинула претензии, что соседи ограничивают местные права и свободы, и потребовала рассмотреть эту жалобу на готовящемся сейме Речи Посполитой[85]. Памфлетист и противник германской экспансии Петр Мычельский в начале 1573 г. убежден, что Пруссия, Поморье и Ливония стремятся обособиться от Речи Посполитой и добиваются этого с помощью Империи, и только избрание на польский трон московского царя заставит их выполнять ленные обязательства[86]. На фоне растущего прусского сепаратизма и польско-литовских несогласий об административной принадлежности Пруссии угрожающе выглядели попытки Ивана Грозного с помощью принца Магнуса переманить Ливонию в состав России на прусском ленном праве[87].

Европейские интеллектуальные круги были осведомлены о происхождении российских государей от Августа и Пруса благодаря брошюре, вышедшей в Кёльне в 1576 г. по заказу из Москвы[88]. А уже в январе 1578 г. посольство Станислава Крыского натолкнулось на ультимативные требования царя признать его титульное право на владение Смоленском, Полоцком и Ливонией вплоть до Пруссии[89]. Ответ польско-литовской стороны на притязания Москвы был сопряжен с прочтением прошлого. Осмеяние российской исторической заготовки перерастает в особый прием идеологической борьбы в самой Речи Посполитой, одновременно позволяющий дезавуировать имперские амбиции царя и представить его в обличии беспринципного агрессора[90].

В окружной королевской грамоте Панам Рад ВКЛ в апреле 1578 г. на дипломатичеких отношениях с Москвой был поставлен крест, прозвучал призыв готовиться к войне: великий князь, по словам короля, без всяких оснований нащывает Ливонию своей «и замки наши и княжати Курляньского с княжством собе привлащаючи, вже границу по землю Прускую замеряет»[91]. На гродненских переговорах декабря 1578 г. король отказался вставать с трона и спрашивать о здоровье, когда было произнесено имя царя. Это был ответ на аналогичное оскорбление со стороны Москвы. Послы вступили в спор, и отказались продолжать церемонию. Как показывает переписка О.Б. Воловича с М.Ю. Радзивиллом, для Панов Рад ВКЛ было очевидно, что нарушение посольского обычая связано, с одной стороны, с борьбой Ивана Грозного за царский титул и, с другой стороны, с московскими притязаниями на Ливонию с последующей угрозой Пруссии[92].

Пруссия, хотела того Москва или нет, была воспринята как сфера притязаний России, призыв защитить эту территорию звучал в пропаганде Речи Посполитой особенно выразительно, поскольку сама угроза показывала, как разрушительны для республики могут быть последствия московской экспансии. Письмо Ивана Грозного кн. А.И. Полубенскому и заявления царской дипломатии конца 1577 – середины 1579 г. были тому наглядным примером и служили основой для исторических разоблачений. Легенда об Августе и Прусе была осмеяна в письме Стефана Батория 26 июня 1579 г. Король напоминает, что отправил к царю посольство, чтобы заключить мир, а московские войска в это время уже вели боевые действия во владениях Речи Посполитой:

«Когда [королевские послы. – К.Е.] приехали туда к тебе и дошло до переговоров между ними и тобой в лице твоих бояр, ты слишком надменно и высокомерно им наказывал о заключении [мира] в земле Инфлянтской. И говоришь, что не хотел, однако же на наши земли и на величество наше ты набрасывался словами и письмом, не только для христианского правителя, но и для человека учтивого неприличным, выводя какое-то свое право на Корону Польскую и Великое Княжество Литовское, начиная от Прусса, брата Цесаря Римского Августа, потомком которого ты назвал себя в четырнадцатом колене. А ведь Прусса этого, который был бы Братом Августа, отродясь не было на свете, да и не было у Августа никакого брата»[93].

Прус, любой другой «брат Августа», родство царя с этим братом в 14-м колене – не более чем овеществленное притязание, желаемое «право» московской власти на Корону Польскую и Великое княжество Литовское. Московская историческая легенда получила в восприятии короля Стефана и его окружения дополнительный смысл, воплощая не имперскую идею как таковую, а имперские амбиции обрести «право» на польско-литовский престол. Российская имперская идея воспринята как прикрытое историческим флером покушение на Польско-Литовское государство. Отношение к московским претензиям и вымыслам, звучавшим на переговорах Крыского в Москве, передал Стрыйковский. Царь, по словам хрониста, «не дал им даже упомянуть о Лифлянтской земле и, более того, еще вспоминал всю Курляндскую землю и краев иных поморских даже до Пруссии, заявляя, что имеет наследственное право не только на это, но и на всю Пруссию и на Польское и Литовское государства по брату цесаря Октавиана Пруссу, которого отродясь не было на свете и которого он лживо, основываясь на лживых баснях, бесстыдно называл себя потомком в четырнадцатом колене»[94].

Слова «которого отродясь не было на свете» (który jako żywo nie był na świecie) почти буквально совпадают с текстом королевского послания 1579 г. Грозному. С дипломатическим противостоянием России и Речи Посполитой по вопросу о правах на Пруссию может быть связано то, что Стрыйковский, обсуждавший легенду о возникновении Пруссии в поэме О началах, не включил ее в свою хронику[95]. Отличает хронику от письма Батория упоминание у Стрыйковского помимо Короны Польской и ВКЛ «всей Пруссии» (wszystkich Prus) в претензиях Ивана IV. Небольшой отрывок, ставший хроникальной записью, впитал пропагандистскую модель осмысления дипломатического дискурса, превращавшую политику в историю и, наоборот, служившую рессорой для историзации политического участия.

Еще через год польский король намекал на претензии царя и заявил, что сам не нуждается в том, что не принадлежит его королевскому достоинству: «тытулов малопотребных не жедаем»[96]. Под Великими Луками 29 августа 1580 г. Стефан Баторий принимал московское посольство кн. И.В. Сицкого, уже захватив Велиж и Усвят и рассчитывая на значительные уступки. Однако вопреки ожиданиям в титуле московского господаря прозвучали Полоцк и «вся Инфлянцкая земля»[97]. Царь в доказательство своих прав на Ливонию послал в Речь Посполитую списки со старых грамот. Переговоры с посольством А.М. Пушкина в начале 1581 г. проходили в ожидании полного отречения России от Ливонии, а в придворных кругах и среди магнатерии Речи Посполитой обсуждалось возвращение Полоцка и Заволочья[98]. Исторические экскурсы московской стороны в этой ситуации были беспомощны: противник не признавал ни спорных титулов Ивана Грозного, ни древних прав московских государей, ни легендарных царственных предков великих князей, – и оценивал все подобные темы как затягивание переговоров. В начале августа 1581 г. было составлено королевское послание, в котором исторические знания великого князя были подвержены бескомпромиссной оценке:

«Каждый подданый повинен есть пану своему, а в тых листех которые еси нам послал того нет; оказуешся за того, ж не толко псалмы пилно чтеш, але и летописцы. Чтеш правдивых летописцов, а не тверди басен бахорев своих, або того себе не змышляй, чего в речи николи не было, яко еси смыслил о Прусе брате своем Августовом, в чом дурное змышлене твое. Вжо есть явно всему хрестьянству за казаньем в том легкомысльности и фалшу твоего. Але тым листом так слабым, с которым еси послал, ещо нет сполна лет ста»[99].

Правдивые летописцы помещены здесь в оппозицию «басням бахорев» именно в том значении, в котором басни (fabula) противостоят правдивым рассказам в исторических трактатах Кромера или Курбского. Вероятно, на удостоверение в Речь Посполитую были отправлены списки договоров Василия II и Ивана III с Ливонией или даже только список с договора 1503 г. При всем желании связать эти тексты с легендой о происхождении русских государей от Пруса было немыслимо. Европейской дипломатии конструкции, сходные с московской генеалогической легендой, были хорошо известны еще со времен средневековья, но такие тексты, как О даре Константина Л. Валла, предлагали средство для разоблачения «фалшу» и «дурного змышленя». В историческую память европейцев вошла неудача российских историков в одном из самых насущных вопросов «посольской» историографии, организующем историко-географические права и имперскую легитимацию правящей династии. Как мы видели, историческая легенда московитов обсуждалась на сеймовых совещаниях, ее высмеяли король и его окружение. Историки присоединились. По словам Р. Гейденштейна, в письме к королю царь «выводил свой род от какого-то Прусса, брата Августа Цезаря, никому раньше неизвестного, о котором он утверждал, будто бы он управлял в Хойнице и Мариенбурге и на обширном пространстве в остальной Пруссии, для того, чтобы тем заявить притязание на господство до самых границ Пруссии»[100]. Происхождение Грозного «от брата славного римского императора Августа по имени Прус» сам царь, по словам П. Петрея, «ничем не мог доказать»[101].

Согласно ответу Ивана IV Баторию от сентября 1581 г., прошлое русских князей было наполнено победами и славой по всей вселенной. Царю, впрочем, требовалось доказать, что это прошлое имеет отношение к московским государям. Дипломатические заявления московской власти в последний год войны не отражают ни уверенности в происхождении московских государей от Пруса, ни угроз о превращении вопроса о Прусе в «Прусский вопрос»: «А что пишет о Прусе, будто мы то не гараздо пишем, что он не был, и Стефан бы корол то нам указал, коли уж Пруса на сем свете не было, почему ныне называетца Прусская земля, от ково она то прозвище взяла? А мы то писали для своего государства, извещая откудова наше государство пошло. А под ним Прусские земли не подискиваем»[102]. От претензий на Прусскую землю царь демонстративно отказывался, как если бы их с русской стороны никогда не было, но историю о крестоносцах в Ливонии разоблачал как не имеющую отношения к Речи Посполитой. Ивану IV кажется удачным приведенный в письме короля Стефана пример войны короля Казимира Ягеллончика с Пруссией, поскольку это была такая же война короля за свою вотчину, как и война царя за Ливонию. Царь увеличивает число исторических параллелей. Пример Альбрехта Гогенцоллерна, племянника короля Сигизмунда I Старого по сестре («сестренца»), по его мнению, показывал, что Пруссия действительно подчиняется Речи Посполитой, в отличие от Ливонии, из которой магистры и князья к прежним польским королям не «прихаживали». При этом «забвению» в послании Ивана Грозного предана война 1519–1521 гг. между Альбрехтом Прусским и Сигизмундом Старым, вызванная отказом магистра признавать Торуньский договор 1466 г. о «голде» Пруссии польскому королю. Война формально закончилась «прусским голдом» Альбрехта польскому королю и Краковским трактатом 1525 г. Три десятилетия спустя Альбрехт принял участие в разжигании Ливонской войны. В 1552–1553 гг. он вел секретные переговоры с Сигизмундом II Августом о создании условий для присоединения Ордена к Польше. С датским королем Христианом III он обсуждал возвращение Дании Харрина, Вирланда и Ревеля. Поводом для вмешательства Сигизмунда II в ливонские дела стали условия не вступать ни в какие соглашения с польским королем, выдвинутые ливонскими сословиями протеже Альбрехта герцогу Кристоферу Мекленбургскому при его избрании на должность коадьютора рижского архиепископа. Степень осведомленности Ивана IV об этих планах остается загадкой. Продление перемирия с ВКЛ в 1556 г., возможно, сопровождалось обсуждением мирного раздела Ливонии между Россией и Польско-Литовской унией[103].

Царь постоянно возвращается к острому и спорному вопросу о предыстории ливонской войны и не сдерживается, чтобы поспорить, кто лучше знает историю: «И он пишет нам, что мы пишем неведомостью, а он сам пишет неведомостью. А Ягайло и до королевства был ведом, что он великого роду. А что пишет, что крыжаков тех земли лифлянские занехал, и он бы указал, какую Ягайло крепость на них имел. А и сам о том писал, кабы нас почествуючи, что прежние короли никоторого права над Лифлянскою землею не имели». Никакие наследственные права на Ливонию царь за королями польскими и великими князьями литовскими не признавал и напоминал, что король «сам писал, что при Жигимонте Августе короле и при нем то дело началось»[104]. История из способа легитимации превращается в посланиях царя в череду неразрешенных проблем. Приходится доказывать, что примеры из прошлого приведены «не от своего умыслу», а «с полною ведомостью». Эта историческая правда звучит не так ультимативно, как два десятилетия назад, когда масштабная работа Посольского приказа и связанных с ним ведомств подводила дискурсивные «основанья» под российское «кровопролитье» в Ливонии.

Разоблачительные заявления Батория в переписке с Иваном Грозным и особенно во время переговоров под Ямом Запольским в 1581-1582 гг., подкрепленные военными успехами короля, лишили московские исторические легенды их былой привлекательности. Противостояние историй получило наивысшее воплощение в своеобразном историко-идеологическом жесте. В июле – начале августа 1581 г. в королевском военном лагере готовился ответ на обширное и язвительное послание царя, к этому ответу были присоединены сочинения о тирании «Московита». В опровержение генеалогической легенды о происхождении литовских князей Иван Васильевич получил полоцкую летопись, а о московской тирании – целую подборку, в которую вошли Записки о Московии Герберштейна, Описание Европейской Сарматии Гваньини и Вандалия А. Кранция[105], причем король – его письмо составлялось коллективно под руководством канцлера Я. Замойского – обещал, в случае необходимости, прислать царю другие сочинения[106]. Реакция царя на эту посылку также известна, и из ответа ясно, что прислана была одна книга с выписками: «А что прислал к нам книгу свою, и мы коли вычтем, тогды тому и ответ учиним»[107].

* * *

Из сочинений, которые были посланы царю, только одно касалось современного положения дел в России – Описание Гваньини, принадлежащее в значительной мере или полностью перу Стрыйковского и в оценке Ивана Грозного опирающееся на записку Шлихтинга. В ходе нашей работы мы уже сталкивались с двойственной позицией Стрыйковского в оценке настоящего и прошлого России. Споры о культурно-политической идентификации этого писателя-воина могут быть сведены к трем точкам зрения, каждая из которых находит подтверждение в его текстах разных периодов. Ориентация его Гонца добродетели, исторической «рапсодии» О началах и Хроники на клан православных магнатов ВКЛ заслуживает более подбродного рассмотрения в связи с культурной идентичностью автора. Аудитория Стрыйковского – польскоязычная. Согласно Ю. Бардаху и Ю. Радзишевской, он был «польским патриотом», стремился ознакомить польскую публику с деяниями Руси и Литвы. Неосуществленными остались его планы перевести Длугоша на польский язык и издать свою хронику на латыни и немецком[108]. Впрочем, польский язык в магнатской среде ВКЛ воспринимался как язык утонченной литературы и просвещения, а унийная идея Стрыйковского отличается от концепции «республики обоих народов». Показательный факт, в Описании, вышедшем почти через десять лет после подписания Люблинской унии, только западное Подляшье названо в числе коронных воеводств[109]. З. Войтковяк отметил, что отрывки на литовском языке вошли только в поэму О началах, написанную на дворе Слуцких, и не отразились в Описании и Хронике[110]. Язык маркировал политическое участие народа, и можно предположить, что мера литовского, как и московского, участия в делах Сарматии была автором в хронике приглушена. Как заметил А. Миронович, свою хронику, в отличие от поэмы, Стрыйковский адресовал всем магнатам и шляхте Литвы[111].

Эклектичный и эрудитский по духу опус Стрыйковского О началах вместил предысторию сарматских народов, позаимствованную им у «стародавнего» славянского историка, сочинение которого он раздобыл в Кракове и хранил в своей личной библиотеке. Прежде чем задаться вопросом, что за краковская рукопись была в его распоряжении, рассмотрим ее историческую канву. Появление литвинов и жмуди на полотне истории после поражения князя Романа Мстиславича Галицкого под Завихостом сопровождается подробным изложением этногенетической легенды таинственного манускрипта о происхождении народов «северных земель азиатской и европейской Сарматии». Согласно легенде, один из рыцарей Немрода по имени Мид (Med) или Мадем, заложив Мидию (Medya), добрался до Москвы. Там внук Иафета и шестой сын Немрода по имени Москва родил двух близнецов Лиха и Чиха, а также Москву и Руса – предков поляков, чехов, московитов и русских. У Леха родилось три сына – Литва, Кашуба и Самота, предки литвинов, жмуди и прусско-поморских кашубов. Все они должны были говорить по-русски, но забыли свой “język ruski przyrodzony”, обитая в окружении других народов. Через 375 лет после Потопа умер 270-летний Москва. Младшие братья заложили свои города: на реке Москве – Москву и на Немане – Руссу. История возводилась, как и указывал Стрыйковский, к древневавилонскому жрецу Беросу и всплыла в конце XV в. в обработке – или под авторством – доминиканского монаха Г. Нанни из Витербо. Она была незначительно уточнена хронистом по Герберштейну и Децию: первый из них описал город Руссу на Немане как древнейший в северной Руси, а второй указывал на его старшинство во всей Руси. Вывод звучал смело для военного времени: древнейший народ в сарматских странах и предок остальных сарматских народов – московиты. Чтобы концепция звучала не слишком экстравагантно, Стрыйковский подтвердил ее ссылками на Птолемея, Плиния, Помпония Мелу, Орозия, Овидия, Страбона и Флавия[112].

Поиск аналогичных концепций сосредоточен на предполагаемых ренессансными историками потомках Иафета и топосе трех братьев, предков поляков, русских и чехов. Эпоним Рус, относящийся к основателю «королевства русских», среднему брату Леха и Чеха, в польской историографии восходит к Великопольской хронике начала XIV в. и через хронику Длугоша проникает в польскую историографию XVI в.[113] Версии о происхождении славянских народов представлены в XII главе I книги хроники Кромера. Он признал достоверность «Руссы» и расположил ее в новгородской земле, однако не обнаружив «Роса» в сочинениях Моисея, Авраама, Бероса, «а также в древних генеалогиях», опроверг свидетельство пророка Иезекииля о князьях по именам Рос, Мосох и Тубал, а также не признал «древность» и «известность» народа Россов до VII в., считая их потомками сарматского народа Roxani. Этот комментарий содержится лишь в первых двух изданиях хроники[114]. Сомнения в происхождении братьев отразились и на сочинениях Стрыйковского. Как показал З. Войтковяк, концепция Стрыйковского расходится с концепцией Великопольской хроники, в которой братья Лех, Чех и Рус – сыновья Панона, а не Москвы, также не известны ей сыновья Леха, причем эпоним Кашуб вообще не встречается ни в одном известном более раннем тексте[115].

Загадки на этом не заканчиваются. Хроника Стрыйковского 1582 г., вышедшая в условиях войны против Ивана IV и свертывания «русских» проектов, не содержит никаких следов происхождения сарматских народов от Москвы. В Хронике нет упоминаний «краковского манускрипта» и нет следов концепции «стародавнего историка»[116]. Стрыйковский не стремился устранять различные точки зрения, например, на причины прихода римлян в Литву и происхождение названия «Литва». Эти примеры не проясняют, почему из текста, сходного с поэмой О началах, в Хронике регулярно – разумеется, не считая прочих редакционных вторжений – устранялись сюжеты, касающиеся московского доминирования в настоящем и прошлом. По мнению З. Войтковяка, в эту закономерность не вписывается устранение отрывка о битве на реке Ведроши в 1500 г., а также связанной с ним ссылки на летописец смоленского монаха Димитрия и другие «московские хроники», поскольку вместе со ссылками на московские источники устранен рассказ о победоносных действиях князей Гедройцев против московских войск и их успешной защите Дорогобужа. Учитывая, что одним из опекунов Стрыйковского после смерти Юрия Слуцкого и во время работы над хроникой был епископ Мельхиор Гедройц, автор считает невозможным предположение об «автоцензуре» Стрыйковского.

Однако, как нам представляется, это ненадежный контраргумент. Как позднее показал сам исследователь, еще до покровительства епископа Мельхиора в распоряжении поэта-хрониста было неизвестное ныне по другим источникам свидетельство о конфликте князя Довмонта Гедройца с великим князем Витовтом[117]. Мера участия «опекуна» в работе над хроникой неясна, отредактированный отрывок о битве на Ведроши – очевидно травматичный для исторической памяти Польско-Литовского государства, и характерно, что старательно устранены ссылки не только на исторический сюжет, но и на сами источники, могущие свидетельствовать о связи автора с Москвой. Ссылка на летописец Димитрия, написанный “Ruteno charactere antiquitus”, содержится в предисловии изданной в 1574 г. поэмы Гонец добродетели Стрыйковского, посвященной Я.И. Ходкевичу – речь идет о той же летописи, но она не может быть «древней», если в ней говорится о битве на р. Ведроши. Сюжеты происхождения Литвы, прибытия Палемона из Рима, сведения о происхождении литовских князей и недавних событий, описанных с точки зрения князей Гедройцев, как представляется, не противоречат той возможности, которая была намечена З. Войтковяком: «смоленская летопись» представляла собой список Летописца Великого Князьства Литовского и Жомоицкого, который был известен Стрыйковскому и по другим спискам и подразумевался им в ссылках: “Według Latopisców Ruskich”, “Ruś pisze”[118]. Устраняя имя смоленского монаха и сюжет, отразившийся в его списке, автор Хроники менял историческое построение незначительно. Принципиально было, на наш взгляд, именно устранение из издания ссылок, которые могли бы послужить основой для подозрений в государственной измене.

Кроме того, польский исследователь не учитывает исправлений «московских сюжетов» в тексте поэмы. Более ранние тексты Стрыйковского, отразившиеся в его Гонце добродетели и Описании Гваньини, по предположению Я. Юркевича, содержат выдержки из «летописца Димитрия». К таковым исследователь относит историю заложения Вилкомира сыном или внуком Палемона Сперой[119]. Однако в «записках о литовской истории» вряд ли содержались как раз те сведения, которые отличают Описание от сочинений Стрыйковского. По крайней мере, если бы они там действительно содержались, требовалось бы объяснить, почему знакомившийся с «записками Димитрия» Стрыйковский не связывает их с этими «записками» и вообще не признает их ни в одном из своих исторических сочинений, кроме того, которое редактировалось Гваньини. В поэтическом отрывке о правах «Московского», который приведен нами выше, призыв к литвину признать первенство Руси основан на этногенетической легенде, но предшествующие стихи добавляют этому первенству историко-географическую легитимацию. Оправдание московских притязаний в историко-поэтическом трактате, начатом, видимо, около 1571 г. и завершенном в 1577–1578 гг., звучит на грани с государственной изменой. Вместе с тем необходимо учитывать, по меньшей мере, три обстоятельства. Во-первых, вывод Стрыйковского, увидевший свет в версии Описания Гваньини, по сути повторяет рассуждения о первенстве Мосха, впервые высказанные еще до войны во второй редакции Хроники Бельского 1554 г.[120] Во-вторых, отрывок о происхождении народов Сарматии был составлен в бескоролевье, когда фигура «Московского» учитывалась в качестве кандидатуры на польско-литовский или только литовско-русский трон. Ссылка Стрыйковского на краковский манускрипт относит время написания данного отрывка к периоду пребывания автора в польской столице. Этот период приходится примерно на 1574–1575 гг. и совпадает со вторым бескоролевьем, наступившим после бегства Генриха Валуа во Францию 19 июня 1574 г. и закончившимся избранием Стефана Батория на польский трон 13 декабря 1575 г.[121]

В-третьих, права «Московского» на Финляндию, Ливонию и т. д. служат, как явствует из обращения к литвину Przeto, Litwinie, bracie..., чтобы подтвердить не столько права Москвы на Сарматию, сколько права Руси на Литву. Допустимость прочтения его текста с точки Москвы, видимо, заставила Стрыйковского отказаться от этого отрывка в Хронике. Тогда как второе прочтение во время элекций должно было звучать как манифест сторонников «русского» кандидата. Единственным «своим» православным кандидатом на польско-литовский трон во время второго бескоролевья предположительно был патрон Стрыйковского князь Юрий Олелькович-Слуцкий[122]. Не исключено, что хронист знал о московских имперских проектах. Можно считать его концепцию родственной московским имперским планам и связывать ее со встречными проектами литовско-русской элиты. Границы исторической «Руси» в представлениях Стрыйковского соответствуют «Киевскому наследству» и допускают унификацию земель Московии и ВКЛ. В цитированном нами пространном стихотворном отрывке в хронике устранены слова о правах «Московского» A dziś słusznie Filandów Moskiewski dochodzi... zowie chłopy и смягчено сравнение литвинов с русью: gdyż też są niemniey sławni, zeznać każdy musi[123].

Откуда же взялась «двухсотлетней давности» рукопись, почему ее версия возникновения народов не была востребована при издании хроники, почему она не имеет аналогов в книжной традиции, не отражена в ссылках и дискуссиях других историков, наконец, почему Стрыйковский устранил следы ее существования в своей хронике? К ответам приближается З. Войтковяк, обнаружив в тексте поэмы еще одну уникальную ссылку на источник, не отразившийся на хронике. Стрыйковский критикует Деция за использование сведений Иеронима без правильного понимания того, кем он был. Превосходство перед Децием раскрывается перед читателем в словах, из которых следует, что у автора был старый рассказик (stary komentarzyk) этого Иеронима о Литве, купил он рукопись у доктора Щерпца (Sierpca) в Вильно, но потерял на фронте[124]. Иероним Чех, по словам историка-поэта, был священником из Праги и каноником краковского замка, а в годы христианизации Литвы был отправлен королем Владиславом-Ягелло каноником в Вильно. Эта информация навела исследователей на мысль, что Стрыйковский по ошибке контаминировал сведения о гусите Иерониме Пражском и виленском канонике Яне Чехе. Владелец старого рассказика также обнаруживается – им мог быть ученый виленский каноник Войчех Грабовский с Щерпца, хотя допускает исследователь и то, что эта древняя рукопись была по-просту выдумана хронистом[125]. Купюры в Хронике объясняются изменившейся политико-дипломатической конъюнктурой: «Опущенное свидетельство показывало, что Лех является отцом основателей балтийских народов, что выразительно определяло политическую иерархию Короны и Литвы. Такой тезис определенно не мог понравиться литовским меценатам Стрыйковского. Автором такой концепции мог быть только представитель Короны, однако же, вероятно, не Стрыйковский, довольно часто и, конечно, искренно акцентирующий свою привязанность к Литве. Аргументы «стародавнего хрониста» также и для польских современников не звучали привлекательно. Во время конфликта с московским государством превращение Москвы в отца Леха, а Леха только в брата, хотя и старшего, другого Москвы могло звучать двусмысленно»[126].

Продолжая эту же логику, можно предположить, что помимо легендарного происхождения сарматских народов от Москвы потребовалось устранить из текста хроники следы московских источников и источников, поддерживающих московское первенство в сарматском прошлом, потребовалось отказаться от легендарного основателя прусского народа и добавить критику в адрес московской версии легенды о том же самом Пруссе, потребовалось также вырезать стихотворный отрывок о правах царя на северные русские земли «до Лопов», Ливонию, Швецию и Финляндию. Если принять во внимание текстологическую связь обновленной хроники с посланием Стефана Батория Ивану Грозному, то можно предположить, что подготовка новой версии, отразившейся в Описании и Хронике, была направлена на устранение следов московского участия в овладении «сарматским наследством». Новая версия истории была написана так, чтобы опровергнуть историческую легитимацию великого князя Московского. Такая цель, по всей видимости, преследовалась не только при переработке поэмы О начале в Описание, но и при переработке поэмы в Хронику.

* * *

Подводя итоги нашим рассуждениям, зададимся вопросом, почему российская историческая мысль эпохи Ивана Грозного не удерживала своих позиций в конкуренции с историческими моделями и агитацией Польско-Литовского государства. Ответ на этот вопрос возможен в плоскости как геополитической, так и книжно-интеллектуальной культуры. Выше мы пытались показать, что дипломатические переговоры носили инфрастуктурное значение для формирования исторических знаний, официальные аудиенции были местом обсуждения и инсценирования историй, исторические нарративы были частью посольского церемониала, а рождавшиеся «на злобу дня» посольские мифы оказывали воздействие на построения историков, становились предметом дискуссий, основной мишенью в исторической критике и консолидирующим фактором. Дипломатическое происхождение исторических моделей обрекало историю как форму знания на обслуживание международного статуса императора – царя и великого князя. В Речи Посполитой окружение короля также чутко следило за исторической конъюнктурой и не допускало отступлений от королевских интересов в исторической идеологии, формируя имперский этос Польско-Литовской унии одновременно в историографии, политике и социальном сознании.

Отличием королевской историографии от царской было исходное – в «идеологическом подтексте» – оборонительное, освободительное отношение к историческим моделям восточного соседа и – в «лингвистическом протоколе» – иронический модус в их оценке. Перемены на «восточном фронте» побуждали к пересмотру исторического прошлого, что было делом короля, интеллектуалов-эрудитов и всей шляхты. Именно этот третий компонент внес решающее отличие в исторической идеологии двух противоборствующих империй. Шляхта имела доступ к историческим ресурсам, читала и сравнивала, поэтому королевские универсалы, письма и устные обращения встречали понимание широких кругов польско-литовского общества, вызывали дискуссии и при необходимости манипулировали шляхтой с использованием тех исторических моделей, которые вырабатывались в России.

Расцвет печатной историографии приходится в Польско-Литовском государстве как раз на период противостояния дипломатических дискурсов. До 1564 г. доминирующими в историографии были оценки «Москвы» в сочинениях Я. Длугоша, М. Меховского, С. Герберштейна. Уже в 1550-е годы М. Кромер и М. Бельский открыли для шляхты историю как действенное интеллектуальное оружие. Хроники оказали воздействие на парламентарные и социальные структуры Речи Посполитой, становясь предметом обсуждения, служа образцом для ведения «дневников» сеймов и для создания семейных преданий шляхты (дневники, мемуары, silva rerum). Стремительный рост противостояния с Москвой отразился на исторической культуре, которая изменила образ противника в уже известных и в новейших исторических текстах. Вехой в формировании «московской тирании» было посольство воеводы влоцлавского Яна Кротоского 1570 г. Террор Ивана «по прозвищу Тиран» был испытан послами не по слухам, а «на самих себе». После возвращения послов на родину образцовым и самым тиражируемым текстом о России наряду с записками Герберштейна стали литературно обработанные донесения А. Шлихтинга, послужившие источником для печатных хроник М. Стрыйковского и А. Гваньини. Образ Ивана Грозного служил отныне образцом тирании, получил популярность благодаря «летучим листкам» и обсуждался в теоретических трактатах и памфлетах.

Российское прошлое пришло в Европу в восприятии имперского дипломата, чье влияние на польско-литовскую общественную жизнь трудно переоценить. В польской нарративной истории, и прежде всего в хронике Кромера, это восприятие вызвало новые комментарии в ходе борьбы Москвы за легитимнось царского титула и противостояния между Короной Польской и Великим Княжеством Литовским за русские земли. На основе тех же записок Герберштейна и сочинений Посольского приказа, написанных от лица Ивана Грозного, переосмыслил и визуально воплотил российское прошлое в переиздании своей хроники Бельский. «Московит» был наделен хорошо знакомыми польско-литовским читателям качествами, соответстующими «идеальному варвару» – непримиримостью, алчностью, готовностью воспользоваться «древними правами» для осуществления своих завоевательных планов. Попытки Стрыйковского смягчить этот образ в его исторической поэме, написанной в годы вынужденного перемирья с Москвой, предполагали осторожное и в ряде случаев подчеркнуто комплиментарное отношение к имперским амбициям царя, служившим предметом ожесточенного дипломатического противостояния. Сравнение более поздней хроники Стрыйковского с его исторической поэмой показало направление переработки концепции «московского участия» в «сарматском наследии». Хронист устранил из прошлого основоположника Пруссии, вызывавшего аналогию с мистифицированным в Посольском приказе братом императора Августа, внес в свой первоначальный текст критику московской легенды о Прусе, почти дословно совпадая в этой критике с королевским ответом Ивану Грозному, удалил отрывки, содержащие намек на исторические «права» московитов, и ссылки на свои прочтения московских «хроник».

Исторические экскурсы московской власти вошли в польско-литовскую историографию в их дипломатических версиях, посредством не столько исторических сочинений московитов, сколько переговоров с представителями царя и царских посланий. Посольский приказ был лишен сопоставимых с западными средств интеллектуальной борьбы и выстраивал свою линию в противоположном направлении. Историография становилась делом господаря, единственным не только предметом, но и источником историй становился царь, после 1567 г. были свернуты или перенесены в его ближайшее окружение государственные летописные работы, печатное дело не было допущено до пропаганды, а на время войны почти полностью свернуто, боярская, приказная элита и дети боярские слушали истории, которые создавались в глубокой секретности близкими к царю и посольскому ведомству интеллектуалами. Переход к типичной для европейской интеллектуальной среды дипломатической и этнографической истории усложнил формирование в России публичной сферы и протонациональных дискурсов.

Публ.: Диалоги со временем: Память о прошлом в контексте истории / Под ред Л.П. Репиной. М., 2008. С. 589–635.

Примечания


1* Исследования в Кракове и Варшаве были осуществлены благодаря грантовой поддержке фондов им. Королевы Ядвиги Ягеллонского университета и Поддержки польской науки им. Ю. Мяновского. Слова благодарности за помощь в написании статьи адресую д-ру Мареку Ференцу, д-ру Дариушу Домбровскому, к. и. н. Д.В. Карнаухову, А.В. Кузьмину, к. и. н. А.С. Усачеву, к. и. н. А.И. Филюшкину; перевод польских цитат выполнен при участии к. ф. н. О.А. Остапчук. Более ранний вариант данной работы обсуждался на конференции «Ягеллоны: Династия, эпоха, наследие», прошедшей в Гольшанах и Новогрудке в сентябре 2006 г.

[1] Kappeler A. Ivan Groznyj im Spiegel der ausländischen Druckschriften seiner Zeit. Ein Beitrag zur Geschichte des westlichen Russlandbildes. Bern; Frankfurt / M., 1972; Алпатов М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа XII–XVII вв. М., 1973; Он же. Русская историческая мысль и Западная Европа XVII – первая четверть XVIII века. М., 1976; Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы / Сост. О.Ф. Кудрявцев. М., 1997; Мыльников А.С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Этногенетические легенды, догадки, протогипотезы XVI – начала XVIII в. СПб., 1996; Он же. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы: Представления об этнической номинации и этничности XVI – начала XVIII века. СПб., 1999; Poe M.T. “A People Born to Slavery”: Russia in Early Modern European Ethnography, 1476-1748. Ithaca; London, 2000; Mund S. Orbis Russiarum. Genèse et développement de la représentation du monde “russe” en Occident à la Renaissance. Genève, 2003.

[2] Radziszewska J. Maciej Stryjkowski: historyk-poeta z epoki Odrodzenia. Katowice, 1978. S. 71–80; Wojtkowiak Z. Maciej Stryjkowski – dziejopis Wielkiego Księstwa Litewskiego. Kalendarium życia i działalności. Poznań, 1990. S. 177–180; биографические данные о Гваньини пересмотрены в: Дячок О. Хронiст Алессандро Ґваньïнi // Украïнський археографiчний щорiчник. Нова серiя. Киïв; Нью Йорк, 2004. Вип. 8/9. С. 299–321, дело о плагиате см. с. 317–319. Впрочем, нельзя исключать, что Гваньини самостоятельно редактировал подготовительные материалы Стрыйковского и отчасти обработал, а отчасти написал сам разделы о современных ему битвах литвинов с московитами (кн. 1) и о землях ВКЛ (кн. 2, ч. 3) – см.: Jurkiewicz J. Czy tylko plagiat? Uwagi w kwestii autorstwa Sarmatiae Europeae Descriptio (1578) // Lietuvos Didžiosios Kunigaikštystės istorijos šaltiniai. Faktas. Kontekstas. Interpretacija. Vilnius, 2007. S. 67–93.

[3] В данном случае не столь важно, что польско-литовская дипломатия в сравнении с российской оставляла за послами несопоставимо большую свободу произнесения речей во время переговоров. Изучению поддаются главным образом следы церемониального дискурса, которые оформлены в посольских дневниках, реляциях, посланиях и т. д. Даже если предположить, что этот дискурс имел сравнительно небольшой вес в социальной памяти и не составлял целостного дискурсивного комплекса, он все же наделен теми качествами, которые, по нашему мнению, характерны для посольского понимания истории (подробнее см: Ерусалимский К.Ю. История на посольской службе: дипломатия и память в России XVI века // История и память: Историческая культура Европы до начала нового времени. М., 2006. С. 664–731).

[4] Превращение России в глазах европейцев в «дикое и варварское царство» было частью формирующегося «Востока» на ментальной карте «Запада» и своеобразным промежуточным этапом в становлении концепта «Восточной Европы», сложившегося в Европе к XVIII в. Наша задача не будет так обширна, чтобы показать, как «Россия» заняла место «Татарии» в европейских дискурсах раннего нового времени, процесс такой подмены будет изучен ниже лишь на примере польско-литовских интерпретаций московских высказываний о прошлом. О «Востоке» и «Восточной Европе» в европейских дискурсах см.: Said E.W. Orientalism. London, 2003; Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003.

[5] Флоря Б.Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI – начале XVII в. M., 1978.

[6] Флоря Б.Н. О некоторых особенностях развития этнического самосознания восточных славян в эпоху средневековья – раннего нового времени // Россия – Украина: история взаимоотношений. М., 1997. С. 13–14; Mund S. Orbis... P. 313–317; Карнаухов Д.В. Формирование исторического образа Руси в польской хронографии XV–XVI вв. (Источники и историография исследования) // История и историки: историографический вестник. 2005. М., 2006. С. 53–83; Danylenko A. On the Name(s) of the Prostaja Mova in the Polish-Lithuanian Commonwealth // Studia Slavica Hungarica. 2006. T. 51. № 1–2. P. 101–105.

[7] Tazbir J. Poland and the Concept of Europe in the Sixteenth-Eighteenth Century // European Studies Review. 1977. Vol. 7. P. 31; Klug E. Das “asiatische” Russland: Über die Entstehung eines europäischen Vorurteils // Historische Zeitschrift. 1987. Bd. 245. S. 275.

[8] Лескинен М.В. Мифы и образы сарматизма: Истоки национальной идеологии Речи Посполитой. М., 2002. С. 71–72, см. также с. 74–76.

[9] Poe M.T. Foreign Descriptions of Muscovy: An Analytic Bibliography of Primary and Secondary Sources. Columbus, Ohio, 1995. P. 59.

[10] Флоря Б.Н. О некоторых особенностях... С. 13; Poe M.T. “A People Born to Slavery”... P. 18–21, 28–29, 37, 157.

[11] Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. А.И. Малеина и А.В. Назаренко. М., 1988. С. 112–113.

[12] Archiwum Główne Akt Dawnych. Archiwum Radziwiłłów. Dział IV: Listy ks. Radziwiłłów. Teka 34. Koperta 498. S. 31–32 (7 мая 1549 г.).

[13] Dyplomaci w dawnych czasach. Relacje staropolskie z XVI–XVIII stulecia / Oprac. A. Przyboś, R. Żelewski. Kraków, 1959. S. 103–104 (обращение составлено от лица каштеляна саноцкого и старосты пшемыского Яна Хербурта).

[14] Ibid. S. 103.

[15] См. постановление виленского сейма 1 марта 1566 г., разд. I ст. 7, 11; разд. III ст. 13 Второго Статута (Статут Вялікага княства Літоўскага 1566 года. Мінск, 2003. С. 35–263).

[16] Klug E. Das “asiatische” Russland... S. 276; Kirby D. Northern Europe in the Early Modern Period. The Baltic World 1492–1772. New York, 1990. P. 72.

[17] Полосин И.И. Социально-политическая история России XVI – начала XVII в.: Сб. ст. М., 1963. С. 156–181; см. также об отношении к опричнине в ВКЛ: Флоря Б.Н. Русско-польские отношения... С. 44, 51.

[18] Konopczyński W. Dzieje Polski nowożytnej. Wyd. 4. Warszawa, 1999. S. 160–161.

[19] Сборник Императорского Русского Исторического Общества. СПб., 1892. Т. 71. С. 369 (после Новгорода в выписке 1572 г. указан также Псков).

[20] Флоря Б.Н. Русско-польские отношения... С. 23.

[21] Stryjkowski M. O początkach, wywodach, dzielnościach, sprawach rycerskich i domowych sławnego narodu litewskiego, żemojdzkiego i ruskiego, przedtym nigdy od żadnego ani kuszone, ani opisane, z natchnienia Bożego a uprzejmie pilnego doświadczenia / Oprac. J. Radziszewska. Warszawa, 1978. S. 36 (перевод цитаты), см. также с. 42, 90, 262 (цитата ниже в примечании), 368 (Можайск во владениях Витовта). В поэтическом отрывке о московском походе Ольгерда восточные границы определены Можайском и Калугой и в глоссе отнесены к Можайску, но на «18 миль» от Москвы: “Granice, jako sam chciał, tak z Moskwą założył, / Po Możajsk, po Kołuchę państwa swe rozmnożył”.

[22] Отличия латинских изданий от польского в вопросе о происхожении славян и московитов изучены Д.В. Карнауховым в подготовленной им к печати работе, за ознакомление с которой сердечно благодарю автора.

[23] Martini Cromeri de origine et rebus gestis Polonorum libri XXX. Basileae, 1555. P. 302 (цит.: “Neque deinceps consilio publico ea pars Russiae a Polonis desciuit”); Kromer M. Kronika Polska. Sanok, 1857. S. 603–605 (цит.: “Od tegoż czasu krainy one ruskie nigdy radą pospolitą od Polaków nie odpadały”); Stryjkowski M. O początkach... S. 258–259 (цит.: “jakoż potym ona część Rusi w pospolitej radzie od Polaków nie odstąpiła”). Источником Кромера в истории короля Казимира Великого, как указал нам Д.В. Карнаухов, послужила девятая книга хроники Длугоша: ugosz J. Annales seu Cronicae incliti Regni Poloniae. Warszawa, 1978. Liber IX. P. 215–217.

[24] Halecki O. Przyłączenie Podlasia, Wołynia i Kijowszczyzny do Korony w roku 1569. Kraków, 1915. S. 50, 67–68, 78, 120–121; Januszkiewicz A. Książka jako broń polityczna w Wielkim Księstwie Litewskim w połowie XVI wieku // Księga – Nauka – Wiara w średniowiecznej Europie. Poznań, 2004. S. 88–91.

[25] СИРИО. СПб., 1887. Т. 59. С. 274; Памятники... Т. 2. С. 179 (в выписке не указан Мглин); Книга посольская метрики Литовской Великого княжества Литовского. М., 1843. Т. 1. С. 50.

[26] Halecki O. Przyłączenie... S. 204.

[27] Biblioteka Jagiellońska. Rękopis 3705. K. 5v.

[28] Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. СПб., 1871. Т. X. Стб. 157–164, см. здесь ниже.

[29] Багров Л. История русской картографии. М., 2005. С. 86. Рис. 19. Карта из издания С. Мюнстера 1572 г. воспроизведена: Вяликае Княства Лiтоўскае: Энцыклапедыя ў двух тамах. Мiнск, 2005. Т. 1. С. 35.

[30] Багров Л. История... С. 124. Рис. 39; С. 127. Рис. 41; С. 129. Рис. 42; С. 133. Рис. 44; С. 135. Рис. 45; С. 136. Рис. 46 и др.

[31] Stryjkowski M. O początkach... S. 154.

[32] Хроника подтверждала право наследников «русской монархии» на Финляндию. Со ссылкой на Кадлубека, Меховского, Бельского и Ваповского, Стрыйковский рассказывает о победе русских князей над половцами Боняком и Шаруканом в битве на реке Суле 12 августа 1107 г. Далее, ориентируясь на Ваповского, он приводит версию о том, что половцев гнали “aż do Chorek” и отождествляет эту местность с Корелой. Там, насколько известно Стрыйковскому, говорят на языке, похожем на литовский, а значит, половцы, жившие тогда в Карелии, “jednego narodu z Litwą byli”. Сходство всех половцев от Валахии до Финляндии с литовцами открывает перспективу пересмотра отношений между двумя родственными народами. Однако в настоящее время остатки этих половцев говорят на своем старом половецком языке и подчиняются московскому князю, “a Moskwa ich Igwiany i Woskami zowie” – вероятно, подразумеваются ижора и весь (Stryjkowski M. O początkach... S. 110–111; ср.: Wojtkowiak Z. Maciej Stryjkowski... S. 67–68).

[33] Stryjkowski M. O początkach... S. 33, см. также с. 40, 167–169, 263, 571; см. также: Radziszewska J. Maciej Stryjkowski... S. 32–34, 55–59; Wojtkowiak Z. Maciej Stryjkowski... S. 81–82, 108–109, 131–136, 192, 207–209.

[34] Stryjkowski M. O początkach... S. 78, 89, 110–111, см. также с. 183–185, 576.

[35] Ibid. S. 367–368.

[36] Ibid. S. 529, 530.

[37] Флоря Б.Н. Русско-польские отношения... С. 35–36.

[38] СИРИО. Т. 71. С. 40–43.

[39] Флоря Б.Н. Русско-польские отношения... С. 20–21, 24, 57–68.

[40] СИРИО. Т. 71. С. 172.

[41] Там же. С. 260.

[42] Janicki M.A. Tłumaczenie listu Iwana Groźnego do Zygmunta Augusta i jego rola w agitacji przed sejmem warszawskim 1563 r. // Polska kancelaria królewska czasów nowożytnych między władzą a społeczeństwem. Materiały konferencji naukowej. Kraków, 14 kwietnia 2004. Kraków, 2006. Cz. 2. S. 76–78.

[43] М. Яницкий предполагает, что эта версия подкреплялась особым источником, происходящим из королевско-великокняжеской канцелярии, и отражала планы агитационного использования царского письма королем Сигизмундом Августом. Подробнее см.: Janicki M.A. Tłumaczenie... S. 78–83. Ниже мы высказываем предположение об оригинале царского послания как возможном источнике версии подканцлера.

[44] См. эту схему со ссылкой на привилеи с подписью и печатью Витовта: Kromer M. Kronika Polska. S. 716.

[45] Stryjkowski M. O początkach... S. 301.

[46] Ibid. S. 304.

[47] Ibid. S. 410.

[48] Упоминание границы по Белую Воду должно было воскрешать в памяти образ Ягелло, который “z Polaki granice litewskie uczynił męstwem po Białą Wodę, to jest po Wisłę” (Stryjkowski M. O początkach... S. 301).

[49] СИРИО. Т. 71. С. 231.

[50] Карнаухов Д.В. Формирование исторического образа Руси... С. 59.

[51] Воспроизведено: Radziszewska J. Maciej Stryjkowski... S. 100–101.

[52] Герберштейн С. Записки... С. 355–356, 365. Воспроизведено: Россия в первой половине XVI в.... С. 131.

[53] Этот портрет в издании М. Бельского 1564 г. не учитывается в исследовании европейских стихов об Иване Грозном: Калугин В.В. Андрей Курбский и Иван Грозный: (Теоретические взгляды и литературная техника древнерусского писателя). М., 1998. С. 210–212.

[54] AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 2044. S. 14 (Я.И. Ходкевич М.Ю. Радзивиллу от 28 мая 1569 г.).

[55] Mazur K. W stronę integracji z Koroną: Sejmiki Wołynia i Ukrainy w latach 1569–1648. Warszawa, 2006. S. 41, 44, 54.

[56] Ibid. S. 34–36, 349–402.

[57] Halecki O. Przyłączenie... S. 177, 182–183.

[58] Biblioteka Czartoryskich. Teki Naruszewicza. Rkps 81. S. 15–17, 155–159, здесь реляция о ходе посольства у царя: с. 329–339. Копия реляции о посольстве Михаила Гарабурды у царя: BCz. Rkps 1585. K. 188-197v.

[59] Флоря Б.Н. Русско-польские отношения... С. 89.

[60] AGAD. AR. Dz. II. Dokumenty historyczne. Teka 1. Sygn. 89. S. 1–2; Sygn. 91. S. 1–10; Sygn. 92. S. 1–8; BJ. Rkps Akc. 3/52. K. 125v.

[61] Mazur K. W stronę integracji z Koroną... S. 48, 50–51.

[62] AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 11078. S. 98 (28 сентября 1579 г.).

[63] Ibid. Sygn. 17959/I. S. 185.

[64] Ibid. S. 205; подробнее см.: Grala H. Wokół dzieła i osoby Alberta Schlichtinga. (Przyczynek do dziejów propagandy antymoskiewskiej w drugiej połowie XVI w.) // Studia Źródłoznawcze. Warszawa, 2000. T. XXXVIII. S. 46. См. также: Старостина И.П. Иван Грозный в изображении Шлихтинга–Стрыйковского // Восточная Европа в древности и средневековье: X Чтения памяти В.Т. Пашуто: Материалы конференции. М., 1998. С. 112–117. Зависимость Стрыйковского от Шлихтинга не учтена в работе, вышедшей уже после появления публикаций И. Грали и И.П. Старостиной: Jurkiewicz J. Czy tylko plagiat? S. 92.

[65] Лаппо И.И. Великое Княжество Литовское за время от заключения Люблинской унии до смерти Стефана Батория (1569–1586). Опыт исследования политического и общественного строя. СПб., 1901. Т. 1. С. 106–109.

[66] AGAD. AR. Dz. II. Teka 1. Sygn. 89a. S. 10.

[67] AGAD. AR. Dz. II. Teka 2. Sygn. 106. S. 1–4 (письмо Ивана Грозного к Панам Рад ВКЛ от января 1576 г.); Sygn. 110. S. 1–5 (ответ Панов Рад ВКЛ от 21 февраля 1576 г.).

[68] Форстен Г.В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях: (1544-1648). Т. I. Борьба из-за Ливонии. СПб., 1893. С. 131; Филюшкин А.И. Дискурсы Ливонской войны // Ab Imperio. 2001. № 4. С. 48, 51.

[69] ПИГ. С. 200.

[70] Мыльников А.С. Мифологемы «Кесарь Август» и «Москва – третий Рим», или Московская страница в истории европейского измерения славянского мира // Славяне и их соседи. Славянский мир между Римом и Константинополем. М., 2004. Вып. 11. С. 184–208, здесь с. 194.

[71] Там же. С. 201.

[72] Miller D. The Velikie Minei Chetii and the Stepennaia kniga of Metropolitan Macarii and the Origins of Russian National Consciousness // FOG. 1979. Bd. 26. S. 263–382; Покровский Н.Н. Исторические постулаты Степенной книги царского родословия // Исторические источники и литературные памятники XVI – ХХ вв.: Развитие традиций. Новосибирск, 2004. С. 3–36; Сиренов А.В. Формирование идеологии русской монархии в XVI в. и Степенная книга // Cahiers du Monde russe. 2005. T. 46. № 1–2. P. 337–344; Усачев А.С. Образ Владимира Святославича в Степенной книге: Как работал русский книжник середины XVI в.? // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. М., 2005. Вып. 14. С. 66–105; Ленхофф Г.Д. Степенная книга: замысел идеология, адресация // Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам. М., 2007. Т. 1. С. 120–144.

[73] Российский государственнй архив древних актов. Ф. 389. Оп. 1. Д. 60. Л. 140–140 об.

[74] Stryjkowski M. O początkach... S. 71, 73 (Стрыйковскому Длугош известен в пересказе Кромера, в изданиях 1558 и 1568 гг. – см. там же во введении Ю. Радзишевской, с. 14–15).

[75] Польский перевод приведен в: Ibid. S. 73.

[76] Ibid. S. 74.

[77] Ibid. S. 56.

[78] Пруссов и литвинов Стрыйковский производит от готов, часть которых из-за чужого народа перепутала язык (“przez obcy naród zmylili język”) и еще сохранилась в нескольких десятках деревень за Кенигсбергом в сторону Литвы – их языка никто не понимает кроме них самих. Далее ключевой для аргументации личный опыт: Стрыйковский слышал и речь, когда бывал в Гданьске, и считает, что она похожа на речь литвинов-куров, живущих на Куронском заливе (Ibid. S. 74, далее обсуждается также версия финского происхождения литвинов и пруссов, отождествление прусской земли с родиной массагетов, происхождение Литвы от подданных алана-литвина и прусского короля Литалана).

[79] Ibid. S. 188 и сл.

[80] История короля Вейденута и его потомства подробно см.: Ibid. S. 80–85.

[81] На обсуждение московских представлений о Прусе в хронике не обратила внимания Ю. Радзишевская, перечисляя отличия Хроники от эпоса О началах.

[82] Źrzódłopisma do dziejów unii Korony Polskiej i Wielkiego Księstwa Litewskiego. Poznań, 1856. Cz. II. S. 102.

[83] Герберштейн С. Записки... С. 78. Далее ссылка на историю московитов в изложении П. Йовия и М. Кромера.

[84] AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 2044. S. 17 (Я.И. Ходкевич М.Я. Радзивиллу, 31 мая 1569 г.).

[85] AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 2627 (воевода мальборский Ахаций Чема М.Ю. Радзивиллу, 13 августа 1572 г.).

[86] Czubek J. Pisma polityczne... S. 373–374, 395; Флоря Б.Н. Русско-польские отношения... С. 72–73.

[87] Гейденштейн Р. Записки... С. 3.

[88] Дмитриева Р.П. Сказание... С. 129; Мыльников А.С. Мифологемы «Кесарь Август»... С. 196.

[89] См. о результатах переговоров: Гейденштейн Р. Записки... С. 16.

[90] Lulewicz H. Gniewów o unię ciąg dalszy. Stosunki polsko-litewskie w latach 1569–1588. Warszawa, 2002. S. 312–313.

[91] Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1848. Т. 3. С. 225.

[92] AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 17959/III. S. 58 (О.Б. Волович М.Ю. Радзивиллу, 9 декабря 1578 г.).

[93] BCz. Rkps. 1664. S. 97–98. Слово «мира» (pokoiu) вписано над строкой. Курсивом – подчеркнуто в источнике. Речь идет о посольстве воеводы мазовецкого старосты плоцкого и добрынского Станислава Крыского с Дробнина, воеводы минского Миколая Павловича Сапеги и подскарбия дворного ВКЛ Федора Скумина Тишковича.

[94] Stryjkowski M. Kronika polska, litewska, żmodzka i wszystkiej Rusi. Warszawa, 1846. T. II. S. 426.

[95] См. также: Radziszewska J. Maciej Stryjkowski i jego dzieło // Stryjkowski M. O początkach... S. 21.

[96] РГАДА. Ф. 79. Оп. 2. Д. 5. Л. 1.

[97] BJ. Rkps 107. S. 359.

[98] AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 75. S. 2 (Д. Аламанни княгине К. с Тенчина Слуцкой, 31 мая 1581 г.).

[99] РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 299–299 об.

[100] Гейденштейн Р. Записки о московской войне. СПб., 1889. С. 5.

[101] Алпатов М. А. Русская историческая мысль... М., 1976. С. 59; Мыльников А.С. Картина славянского мира... СПб., 1996. С. 215–216.

[102] РГАДА. Ф. 78. Оп. 1. Кн. 1. Л. 281; ПДС. Т. X. Стб. 231.

[103] Подробнее см.: Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. Die Beziehungen zwischen Moskau und Litauen 1549–1562. Uppsala, 1984. S. 92–95; Kirby D. Northern Europe... P. 69–70, 73, 86–88, 109.

[104] РГАДА. Ф. 78. Оп. 1. Кн. 1. Л. 266 об.; ПДС. Т. X. Стб. 218.

[105] Новодворский В. Борьба за Ливонию... С. 219–220. Прим. 3; Grala H. Die Rezeption der “Rerum Moscoviticarum Commentarii” des Sigismund von Herberstein in Polen-Litauen in der 2. Hälfte des 16. Jahrhunderts // 450 Jahre... S. 322. Сочинения Герберштейна и Кранция были в распоряжении Стрыйковского при написании им О началах и Хроники. Подготовка к переизданию Описания Гваньини, поднесенного самозванным автором королю, видимо, связана с этим «историографическим демаршем» против Ивана Грозного.

[106] РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 333 об. К этому событию Гваньини должен был поднести королю экземпляр подготовленной им хроники, что повлекло за собой судебный процесс со Стрыйковским. Примерно в то же время, вероятно, составлялись другие сочинения о тирании Ивана Грозного. Одно из них – История А.М. Курбского. Как раз тогда король или, вероятнее, канцлер Ян Замойский проявил интерес к переписке Курбского с Иваном Грозным. Подробнее см.: Юзефович Л.А. Стефан Баторий о переписке Ивана Грозного и Курбского // АЕ за 1974 год. М., 1975. С. 143–144; Грехем Х.Ф. Вновь о переписке Грозного и Курбского // ВИ. 1984. № 5. С. 174–178.

[107] РГАДА. Ф. 78. Оп. 1. Кн. 1. Л. 284 об.

[108] Bardach J. Studia z ustroju i prawa Wielkiego Księstwa Litewskiego XIV–XVII w. Warszawa, 1970. S. 73–74; Radziszewska J. Maciej Stryjkowski... S. 12, 67–70.

[109] Jurkiewicz J. Czy tylko plagiat? S. 86.

[110] Wojtkowiak Z. Maciej Stryjkowski... S. 44–45, 203.

[111] Mironowicz A. Latopisy supraskie jako jedno ze źródeł “Kroniki Polskiej” Macieja Stryjkowskiego // Studia polsko-litewsko-białoruskie. Warszawa, 1988. S. 23–32, здесь с. 25; Wojtkowiak Z. Maciej Stryjkowski... S. 140–174.

[112] Stryjkowski M. O początkach... S. 147–152.

[113] Лескинен М.В. Мифы... С. 39–68.

[114] Мыльников А.С. Картина славянского мира... СПб., 1996. С. 212–213; Карнаухов Д.В. Развитие представлений о номинации восточных славян в исторической мысли Польши на рубеже Средневековья и Нового времени // Вопросы всеобщей истории и историографии: Сборник научных статей памяти профессора А.В. Эдакова. Новосибирск, 2006. С. 263–279, здесь с. 266–267, 272–273.

[115] Wojtkowiak Z. “Starodawny historyk”, “stary komentarzyk” – zapoznane źródła Stryjkowskiego // Mente et litteris. O kulturze i społeczeństwie wieków średnich. Poznań, 1984. S. 349–356, здесь с. 352.

[116] Wojtkowiak Z. Maciej Stryjkowski... S. 196–198, 206.

[117] Wojtkowiak Z. O Smoleńskim Latopisie Demetriusza, nieznanym źródle Macieja Stryjkowskiego i o przyczynach jego “zapomnienia” // Scriptura custos memoriae. Prace historyczne. Poznań, 2001. S. 260–262.

[118] Kraszewski J.I. Wilno od początków jego do roku 1750. Wilno, 1840. T. 1. S. 431–437. Сравнение свидетельств этих «русских летописей» и фактов известных летописей показало сходство источников Стрыйковского, кроме данных о битве на Ведроши, с «западнорусскими» летописями: Wojtkowiak Z. O Smoleńskim Latopisie... S. 258–259.

[119] Jurkiewicz J. Czy tylko plagiat? S. 75–76, см. также с. 78–79.

[120] Ulewicz T. Sarmacja. Studium z problematyki słowiańskiej XV i XVI w. Kraków, 1950. S. 116–118, 185. Przyp. 13; Мыльников А. Картина славянского мира... СПб., 1996. С. 104, 263; Момрик А. Бiблiйна генеалогiя в етногенетичних концепцiях польских та украïнських хронiстiв (до постановки проблеми) // Mediaevalia Ucrainica: Ментальнiсть та icторiя iдей. Киïв, 1998. Т. V. С. 111–117, особенно с. 113–114; Карнаухов Д.В. Развитие представлений... С. 275–279.

[121] О продолжительности пребывания историка в Кракове см.: Wojtkowiak Z. Maciej Stryjkowski... S. 193.

[122] Подробнее о православной кандидатуре на трон ВКЛ см.: Jerusalimski K. Rosyjska emigracja w Rzeczypospolitej w drugiej połowie XVI w.: nowe problemy, źródła, interpretacje // Канструкцыя i дэканструкцыя Вялiкага княства Лiтоўскага: Матэрыялы мiжнароднай навуковай канферэнцыi, Гродна, 23-25 красавiка 2004 г. Мiнск, 2007. S. 143–163.

[123] Striykowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiey Rusi... Królewiec, 1582. S. 247.

[124] Stryjkowski M. O początkach... S. 75.

[125] Wojtkowiak Z. “Starodawny historyk”... S. 353–354; Idem. O Smoleńskim Latopisie... S. 262.

[126] Wojtkowiak Z. “Starodawny historyk”... S. 356.

 

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.