Интрига и судьба Василия Гроссмана | История и литература | История и литература

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная История и литература Интрига и судьба Василия Гроссмана  
Интрига и судьба Василия Гроссмана
Ю.Г. Бит-Юнан, Д.М. Фельдман

Очевидные несоответствия

Если судить по библиографии работ, посвященных наследию В.С. Гроссмана, то наибольший интерес привлекает романная дилогия. Причем именно вторая часть – «Жизнь и судьба» [1].

История первой части, романа «За правое дело», далеко не так авантюрна. Да, в начале 1953 года критики наперебой объясняли, почему роман ‑ «клеветнический». Но вскоре обвинения были официально признаны необоснованными. Иное дело – «Жизнь и судьба». Книга «репрессированная», по словам одного из функционеров ЦК КПСС [2].

Понятно, что речь шла о главном событии в истории книги. Определившим восприятие этой истории. Как известно, 14 февраля 1961 года подполковник и два майора Комитета государственной безопасности СССР произвели обыск в квартире Гроссмана. Затем ему было предложено назвать всех, у кого есть материалы, относящиеся к роману «Жизнь и судьба». В итоге у Гроссмана и машинисток, печатавших его рукописи, были изъяты беловой автограф романа, машинописные экземпляры и черновики [3].

Арест рукописей признан событием уникальным. Однако вряд ли нужно доказывать, что в эпоху, ассоциируемую с политической деятельностью И.В. Сталина, эпоху которую Н.С. Хрущев назвал в феврале 1956 года «периодом культа личности», аресты рукописей – с авторами или без них – случай отнюдь не редкий. Значит, восприятие факта в качестве уникального обусловлено не столько фактом как таковым, сколько сопутствующими обстоятельствами. Арест явно противоречил пропагандистским кампаниям по «разоблачению культа личности». Политическому контексту противоречил [4].

К политическому контексту мемуаристы, и литературоведы обращались крайне редко. Он был признан очевидным, понятным. И причина ареста рукописей тоже считалась очевидной. Роман «Жизнь и судьба» был сочтен порочащим советский режим. Потому и применено многим памятное средство. Цель тоже сама собой подразумевалась: не допустить распространение материалов, сочтенных компрометирующими [5].

Получается, что так называемая «выемка» рукописей – задача, решаемая для достижения цели. Но этой пустяковой задаче явно не соответствуют ни высокий статус, ни количество ее решавших. Ориентируясь на печальный опыт сталинской эпохи, можно отметить, что каждому из трех старших офицеров КГБ пристало бы не обыскивать лично квартиры литераторов или машинисток, а руководить куда более масштабными операциями.

Только важностью цели объясняется это несоответствие. Задача пустяковая, а цель ‑ очень важная. Но тогда результат выглядит и вовсе странно: Гроссман перехитрил КГБ. Рукописи у друзей хранил, благодаря чему и была издана за границей вторая часть дилогии.

Между тем обыскивавшие Гроссмана не могли не помнить о скандальной публикации романа Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго». Трех лет не прошло, как в советской прессе «литературным сорняком» объявили нобелевского лауреата, которому удалось передать за границу свои рукописи [6].

По действиям обыскивавших не заметно, что пастернаковский опыт был учтен. Выходит, не сумели они пустяковую задачу решить, и важная цель не была достигнута.

Но это – с одной стороны. А с другой, результат обыска в 1961 году можно, хоть и с оговорками, оценить совсем иначе. Гроссман, умерший три года спустя, не отправил рукописи за границу. И только в 1975 году эмигрантские журналы начали печатать фрагменты романа, что осталось почти не замеченным критикой. Лишь в 1980 году роман вышел отдельным изданием, эффект же был по-прежнему невелик. Публикацию признали сильно запоздавшей. В аспекте полемики с тоталитарным режимом куда более актуальным называли «Архипелаг Гулаг» А.И. Солженицына. Бесспорно, если б гроссмановский роман до читателей дошел раньше, хотя бы к началу 1970-х годов, иным было бы и восприятие. Задержав почти на двадцать лет публикацию, обыск изрядно снизил ее эффект. Отсюда следует, что цель была достигнута [7].

По меньшей мере четыре вопроса уместны в связи с этим. Во-первых, какими обстоятельствами вызван арест гроссмановской рукописи. Речь идет не только о факторах цензурного характера. Цензурный запрет не равнозначен аресту рукописей. Во-вторых, уместен вопрос о причинах, в силу которых Гроссман предвидел обыск. Именно предвидел и ‑ успел подготовиться. В третьих, почему три старших офицера КГБ даже не пытались найти спрятанное Гроссманом. Словно и не подозревали, вопреки опыту и здравому смыслу, что писатель может их обмануть. Наконец, главное: почему роман, утаенный Гроссманом в феврале 1961 года, был опубликован с таким значительным опозданием.

Чужая игра

Начнем с причин ареста, точнее, с предыстории. Ш.П. Маркиш, обстоятельно изучавший ее, отмечал, что по гроссмановским довоенным публикациям нельзя угадать будущего автора «Жизни и судьбы». Ничего, казалось бы, не предвещало такой итог [8].

Это довольно распространенная точка зрения. Но вопрос о гроссмановском отношении к советскому режиму не рассматривается в данной работе. Другое важно: Гросмана критиковали в «Правде» и до издания романа «За правое дело». Стало быть, какие-то предпосылки найти можно.

Первый удар нанесен А.Ф. Гурштейном в ноябре 1936 года. По словам критика, Гроссман чуть ли не уклонялся от пропаганды советских идеологических установок. Однако вскоре Гроссман был принят в Союз писателей, словно «Правда» и не формулировала претензий идеологического характера [9].

Руководство СП позволило себе игнорировать критику, потому что она была санкционирована только Отделом пропаганды и агитации ЦК партии, а не инстанциями более высокими, да и вообще не к Гроссману относилась. Причина ‑ давнее соперничество с Агитпропом. Шла борьба за влияние. Формально СП был подчинен Агитпропу, реально же писательские руководители могли и лично к Сталину обратиться. Статья Гурштейна указывала на определенного рода «недосмотр» СП: Гроссмана прежде хвалили, а тут вдруг обнаружились недостатки. Но функционеры СП, оценив интригу, ответили повышением гроссмановского статуса. Независимость проявили [10].

Гораздо опаснее были удары, нанесенные Гроссману в 1946 году.

Формальная причина – пьеса «Если верить пифагорейцам», опубликованная в седьмом номере журнала «Знамя». Автор в журнальном предисловии сообщал, что пьеса написана до начала Великой отечественной войны, постановка готовилась Театром имени Е.Б. Вахтангова, но так и не состоялась, почему и возможна публикация [11].

На этот раз критическая атака была подготовлена, одним ударом не ограничились.

3 сентября «Литературная газета» опубликовала статью И.Л. Альтмана «Если верить автору…». Критик утверждал, что гроссмановская пьеса «не только ныне устарела. Ее “идеи” и до войны были очень устаревшими и неверными» [12].

Альтман настаивал, что Гроссман не сумел передать «атмосферу» предвоенных лет. Фактически не описал усилия, благодаря которым стала возможна победа в войне. Увлекся пифагорейством, вот и допустил серьезные ошибки.

4 сентября «Правда» опубликовала статью В.В. Ермилова «Вредная пьеса». Он был куда более категоричен. Заявил, что пьеса – «злостный пасквиль», где автор, «как будто бы пытаясь дать положительные типы советских людей, в действительности рисует карикатуру на советское общество. Выходит, что не большевистская партия, с ее передовой идеологией, философией диалектического материализма, руководит советским обществом» [13].

Причины издания «вредной пьесы» тоже указывались. Идеологического характера причины: «Кокетничанье с реакционной философией, отход от позиций социалистического реализма привели Вас. Гроссмана к извращенному изображению советской действительности. И только политической безответственностью редакции журнала “Знамя” можно объяснить появление на страницах журнала реакционной, упадочнической и антихудожественной пьесы Вас. Гроссмана» [14].

Вахтанговцы, согласно Ермилову, допустили только оплошность, ведь постановки не было. Зато вина журнальной редакции несомненна. А главное, виноват Гроссман: ему «так понравилось это мистическое извращение действительного советского мира, которое он породил накануне войны, что он решился опубликовать свое ублюдочное произведение после Великой Отечественной войны» [15].

Современникам контекст был понятен. Действительно, ситуация резко изменилась, что почти совпало с публикацией гроссмановской пьесы.

14 августа 1946 года принято «Постановление Оргбюро ЦК ВКП (б) о журналах “Звезда” и “Ленинград”». Фрагмент его опубликован 20 августа газетой «Культура и жизнь», а на следующий день воспроизведен «Правдой». В данном случае не рассматриваются ни причины, обусловившие появление этого документа, ни последствия, радикально изменившие жизнь многих писателей, и прежде всего – М.М. Зощенко и А.А. Ахматовой. Существенно, что там формулировалась программная установка: не допускать в дальнейшем публикации «культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада» [16].

Гроссмановские «пифагорейцы» неожиданно стали «реакционными», потому как были представителями «чуждой» культуры. Пусть и не «буржуазной», но уж явно – «культуры Запада». А тут еще выяснилось, что пьесы надлежит контролировать с особой строгостью. 26 августа Оргбюро ЦК ВКП(б) было принято «Постановление “О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению”», опубликованное затем журналом «Большевик». Театрам инкриминировалось «предоставление советской сцены для пропаганды реакционной буржуазной идеологии и морали, попытки отравить сознание советских людей мировоззрением, враждебным советскому обществу, оживить пережитки капитализма в сознании и быту» [17].

Начиналась печально известная пропагандистская кампания – «борьба с низкопоклонством перед Западом». Можно сказать, Ермилов действовал оперативно. Опубликовали партийные документы – и он сразу ответил статьей о Гроссмане. Там и про «реакционную философию», и про театр.

Связь ермиловской статьи с партийными документами акцентировалась и на уровне стиля. К примеру, в постановлении о журналах сообщалось, что Зощенко «изображает советские порядки и советских людей в уродливо карикатурной форме». Соответственно, Ермилова возмутила «карикатура на советскую действительность». В постановлении рассказ Зощенко был назван «пошлым пасквилем», у Ермилова гроссмановская пьеса – «злостный пасквиль». Зощенко именовали «пошляком и подонком», Ермилов, не решившись Гроссмана оскорбить лично, пьесу его как «ублюдочное произведение» характеризовал. Признано было в постановлении о театрах, что значительная часть пьес на современные темы «антихудожественна», и Ермилов объявил гроссмановскую пьесу «антихудожественной». В общем, старался критик следовать образцам.

Но только изменением ситуации, политическим контекстом нельзя объяснить, почему Альтман и Ермилов решили атаковать Гроссмана. Вроде бы, немало было драматургов, а Гроссман получил известность как прозаик.

Только политическим контекстом нельзя объяснить и ермиловские претензии к литературному уровню пьесы. Конечно, Ермилов знал, что профессионализм Гроссмана отмечен критиками буквально с первых публикаций. Знал, что в 1941 году гроссмановский роман «Степан Кольчугин» был выдвинут руководством СП на соискание Сталинской премии. Окончательно вопрос решал ЦК партии, там выбор был иным, такое нередко случалось, но и сам факт выдвижения рассматривался как признание коллег. Знал Ермилов, что в 1943 году на Сталинскую премию выдвинута повесть «Народ бессмертен». И хоть в списке лауреатов опять не было Гроссмана, выдвижение считалось повторно данной высокой оценкой. Сталинградские очерки Гроссмана тоже оценивались высоко, о чем Ермилов не мог не знать. Равным образом, не могли не знать редакторы соответствующего отдела «Правды» [18].

В аспекте пропагандистском ермиловские претензии к литературному уровню пьесы – нефункциональны. К тому же ни Ахматовой, ни Зощенко подобного рода претензии не предъявлялись. Хватило и политических обвинений. Нельзя объяснить только политическим контекстом, зачем Ермилову понадобилось отвлекаться на эстетику.

Только политическим контекстом нельзя объяснить и эффект критики. «Литературная газета» и «Правда» действовали согласованно, а заметных последствий опять не было. Конечно, в 1946 году ничего из написанного Гроссманом, не выдвинули на Сталинскую премию. Но ведь и не опубликовал он тогда роман или повесть новую. Зато годом позже «Степан Кольчугин» был напечатан в престижнейшей серии ‑ «Библиотеке избранных произведений советской литературы. 1917–1947». Выпускало ее издательство «Советский писатель». К тридцатилетию советской власти серия готовилась. Называли ее – в силу престижности и по цвету переплета ‑ «золотой». Вошедшее в «золотую серию» аксиоматически признавалось советской классикой. Если гроссмановский двухтомный роман там выпустили, значит, ермиловские инвективы были сочтены вовсе несущественными [19].

История повторялась с десятилетним интервалом. После атаки главной партийной газеты ‑ поощрение от руководства СП. Это походило на демонстрацию.

Отчасти так оно и было. С Агитпропом соперничество продолжалось. В августе 1946 года оно стало еще более ожесточенным. Планировались изменения в писательском руководстве. И опять Агитпроп показывал, что оценки публикаций Гроссмана, данные при выдвижении на Сталинскую премию руководством СП, далеко не окончательны. Был и еще один фактор. В 1946 году «золотую серию» не сформировали полностью. У Агитпропа, разумеется, были свои креатуры, а директор издательства подчинялся лишь руководству СП. Вот и затеял Агитпроп очередную интригу. Однако интрига опять не вполне удалась. 13 сентября постановлением Оргбюро ЦК ВКП (б) в должности генерального секретаря СП утвержден был А.А. Фадеев, не посчитавшийся с идеологическими претензиями к Гроссману [20].

Известно, что Фадеев и позже с Агитпропом не всегда считался. На прием к Сталину попадал, минуя агитпроповских функционеров. Ответом были доносы. Борьба за влияние продолжалась.

Так, романная дилогия И.А. Ильфа и Е.П. Петрова, выпущенная в 1947 году издательством «Советский писатель», была Агитпропом объявлена «клеветнической». Не имело значения, что романы «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» публиковались ранее многократно. Отвечать, по советским правилам, надлежало, когда спросят. И тому, с кого спросят. Понятно, что Агитпроп  не планировал с авторов спрашивать. Ильф умер от туберкулеза легких весной 1937 года, пять лет спустя погиб в авиакатастрофе Петров. Зато дилогия вышла именно в «золотой серии», тут ответственные были налицо. Сначала отвечать полагалось руководству СП, затем – непосредственным исполнителям, контролировавшим выпуск книги. Отвечать в первую очередь перед Агитпропом, направившим руководству СП официальное письмо. Далее – по обстановке [21].

На этот раз Фадеев не мог игнорировать агитпроповскую интригу. 15 ноября секретариат СП принял специальное постановление, где оценки дилогии были признаны справедливыми. Однако Фадеев не каялся перед агитпроповскими функционерами. 17 ноября это постановление, где указывались причины выпуска и принятые меры, Сталину отправил. В качестве главной причины там названа доверчивость. Слишком доверяло руководство СП издательским сотрудникам, почему и дилогию никто не прочел. Ни перед выпуском, ни после. А в издательстве заведующий отделом советской литературы тоже санкционировал выпуск, не читая. За что и наказан. Выговор получил. И редактор, непосредственно готовивший книгу к печати, выговор получил. В общем, инцидент исчерпан [22].

Причина, Фадеевым названная, были явно абсурдной, наказание ‑ смехотворным. Вряд ли кто мог усомниться, что писатели и редакторы знали популярнейшую дилогию задолго до выхода в «золотой серии». Не прочитанная никем из них книга и не попала бы в издательский план. А выговор за публикацию «клеветнических» романов ‑ удача не меньшая, чем Сталинская премия.

Но Сталин принял объяснение, потому что главное Фадеев сказал. Подразумевалось, что если Агитпроп действовал в рамках сталинского плана, значит, Фадеев проглядел начало очередной кампании. Тогда с него и взыскивать нужно, ведь другие виновные уже получили взыскания. От Фадеева. Соразмерные, нет ли – Сталину решать. А если Агитпроп «разоблачил» Ильфа и Петрова по собственной инициативе, так опять же Сталину решать, будет ли кампания продолжена [23].

Агитпроповская интрига и на этот раз не вполне удалась. Сотрудники издательства отделались выговорами, директору новую должность нашли, в периодике же дилогию признали устаревшей, чем все и кончилось. Можно сказать, что скандал опять замяли. Романы были картами в чужой игре, подобно гроссмановской пьесе [24].

Что касается Гроссмана, для него интрига продолжилась в 1949 году, когда редакция «Нового мира» приняла роман «Сталинград». Новое заглавие было предложено уже в редакции – «За правое дело».

Триумф и скандал

Печатали роман с июля по октябрь 1952 года. И уже в октябре московская секция прозаиков признала его несомненной удачей. Затем и президиум СП выдвинул на Сталинскую премию [25].

С ноября 1952 года положительные рецензии публиковала центральная периодика ‑ «Московская правда», «Огонек», «Вечерний Ленинград», «Молодой коммунист». Роман оценивали высоко и с чисто литературной стороны, и в аспекте политическом [26].

Потом, как известно, тональность изменилась. 13 февраля 1953 года «Правда» опубликовала статью М.С. Бубеннова «О романе В. Гроссмана “За правое дело”». Опять Гроссману были инкриминированы пропаганда «чуждых» идей, увлечение «реакционной» философией. Вывод формулировался безапелляционно: «Идейная слабость повлекла за собой и слабость художественную» [27].

От главной партийной газеты не отстал и главный партийный журнал – «Коммунист». В тот же день подписчикам доставили очередной номер со статьей, заглавие которой само по себе было инвективой: «Роман, искажающий образы советских людей» [28].

Потом статьи были только негативными. И почти каждый заголовок – политическое обвинение: «В кривом зеркале», «На ложном пути», «Корни ошибок» и т. п. Травля продолжалась и после смерти Сталина [29].

Редколлегия «Нового мира» от Гроссмана отреклась. И секция прозаиков тоже. За ними ‑ Президиум СП во главе с Фадеевым. Все признавали в печати, что публикация романа – политическая ошибка [30].

Причины, обусловившие травлю, вряд ли стоит искать в содержании романа. Антисемитская кампания ‑ «борьба с безродными космополитами», начавшаяся в 1948 году, тоже не могла сыграть определяющую роль. Отрекались от Гроссмана именно те, кто санкционировал публикацию. К.М. Симонов, который возглавлял «Новый мир» в 1949 году. Сменивший его в 1950 году А.Т. Твардовский. И, конечно, генсек СП. Маловероятно, чтобы они, увлекшись гроссмановской прозой, не заметили какие-либо «политические ошибки», замеченные Бубенновым и прочими, критиковавшими роман. Еще менее вероятно, чтобы лишь из любви к литературе функционеры сталинской выучки лоббировали сомнительный роман сомнительного же автора. Уместнее в данном случае предположить, что они руководствовались не эмоциями, а точным расчетом [31].

Был расчет. Готовилась реализация очень важного проекта сталинской эпохи. Примечательно, что в предисловии к одному из первых советских изданий романа «Жизнь и судьба» И.П. Золотусский о проекте упомянул. Не акцентируя читательского внимания, так, мимоходом: «Сразу после 1945 года заговорили о том, что нужна современная “Война и мир”. Считали, что масштаб события того заслуживает. Но не о масштабе событий шла речь. Имелась в виду идея охвата всей войны, ее корней и последствий, ее ядра и периферии» [32].

Если верить критику, речь шла о чем-то памятном с послевоенных лет. На самом деле о советской эпопее «заговорили» гораздо раньше, еще в 1920-е годы. Тема была постоянной в периодике. Даже и шутки по поводу создания «красного Льва Толстого» стали общим местом. Зато в ЦК партии к проекту относились вполне серьезно. Реализация его свидетельствовала бы, что при советской власти развивается литература, сопоставимая с классической [33].

К середине 1930-х годов проект утратил прежнюю актуальность. Но уже в 1940-е годы «советская “Война и мир”» ‑ цель, достижение которой курировал лично Сталин, чему есть множество документальных свидетельств. После окончания Великой отечественной войны вопрос о советской эпопее следовало решить скорейшим образом. Задачи контроля поручены были Агитпропу и, конечно, руководству СП. Непосредственно участвовали и главные редакторы центральных журналов [34].

Поначалу возлагались надежды на М.А. Шолохова, уже получившего Сталинскую премию за «Тихий Дон». Однако роман о Великой отечественной войне ‑ «Они сражались за Родину» ‑ был от завершения далек. Если сравнивать с «Тихим Доном», впереди были чуть ли не десятилетия. Потому искали другие кандидатуры.

Характерно, что с этой точки зрения анализировалась и гроссмановская повесть «Народ бессмертен». Еще до окончания войны журнал «Знамя» как одну из важнейших заслуг Гроссмана отмечал, «что повесть его лирической волной войдет в будущее русло эпопеи …» [35].

Роман о войне Гроссман в 1943 году начал. Планы его руководству СП были известны. Ждали, конечно, эпопею. Однако после войны лидировал Бубеннов. Его роман «Белая береза» в 1947 году получил Сталинскую премию. Впрочем, оценены были оперативность автора, актуальность темы, жанра и точное соответствие пропагандистским установкам. Литературные достоинства книги признавали, как говорится, весьма скромными. И роман лауреата не включили тогда в «золотую серию», куда вошел гроссмановский «Степан Кольчугин».

Главным конкурентом Бубеннов считал Гроссмана. Об этом свидетельствует и документ, озаглавленный Гроссманом «Дневник прохождения рукописи романа “За правое дело” в издательствах». Используя свое положение в редколлегии «Нового мира», Бубеннов сделал все возможное, чтобы предотвратить новый выпуск гроссмановского романа. Предлагал заведомо неприемлемую для автора правку, рассылал доносы, грозил скандалом, уходом из редколлегии. Догадывался ли Гроссман о причинах, нет ли, но бубенновские уловки он своевременно фиксировал, как и прочие обстоятельства, с историей романа связанные [36].

Препятствий было много и помимо создаваемых автором «Белой березы». Рукопись изучали рецензенты Генерального штаба и ЦК партии. Гроссману предлагали то сократить роман, то дополнить. Не раз он заявлял, что отказывается от публикации. Три года редакция «Нового мира» пыталась устранить все, что могло вызвать сомнения цензоров любого уровня. И находила компромиссы. В итоге решение печатать гроссмановский роман было согласовано во всех инстанциях [37].

Существует мнение, что Сталин ранее дважды вычеркивал Гроссмана из списка предполагаемых лауреатов. Документальных подтверждений нет, известны лишь мемуарные свидетельства. Но их не оспаривают даже весьма авторитетные исследователи. Логическое доказательство, приведенное, например, Б.Я. Фрезинским, вполне убедительно: Гроссман два раза оставался в списках до последнего этапа, значит, кроме Сталина вычеркивать было некому [38].

Мемуаристы утверждают, что и причина ясна. С их точки зрения Сталин вычеркивал Гроссмана, потому что неприязненно к нему относился [39].

Вполне можно согласиться, что Сталин лично вычеркивал. Но вряд ли – без объяснений. Вряд ли давал основания догадываться о личных мотивах, если они и были. Иначе бы о сталинском отношении к Гроссману знали Твардовский, Симонов и Фадеев. Лоббировать издание романа они бы вряд ли рискнули. Особенно – в разгар антисемитских кампаний. Практически невероятным было бы и выдвижение на Сталинскую премию. Это уже гротеск: Сталин, демонстрируя личную неприязнь, каждый раз без объяснений вычеркивает Гроссмана из лауреатских списков, а три весьма осведомленных функционера решают вновь попробовать – вдруг обойдется.

Функционеры выполняли сталинскую директиву. Готовили к изданию советскую эпопею. Вот почему секретариат Союза писателей на Сталинскую премию выдвинул роман «За правое дело». Антисемитские кампании в данном случае можно было игнорировать. Такое делали и раньше – в исключительных случаях. Как известно, к «безродным космополитам» не относили знаменитых ученых, режиссеров, актеров, художников и т. п. Лауреаты сталинских премий уже не признавались «безродными космополитами». Наоборот, их называли «гордостью советской науки» или «гордостью советского искусства». Ссылками на такие исключения, кстати, опровергали за границей слухи о государственном антисемитизме в СССР.

Вот почему бубенновские попытки использовать антисемитский подтекст не имели успеха в редакции «Нового мира». Зато Бубеннов сумел продлить срок подготовки издания.

Старался не зря – в 1952 году вышла вторая часть его романа. Планировалась и Сталинская премия – как за первую часть. Тогда можно было бы претендовать на звание создателя эпопеи. Но выигрывал Гроссман. С учетом анонсировавшегося продолжения роман его по объему был гораздо ближе к толстовской эпопее [40].

Наконец, Гроссман был сильнее как писатель, что и отмечалось критиками. Они сразу же предложили ключевые определения. «Рождение эпопеи» ‑ заголовок рецензии в «Огоньке». И заголовок статьи в журнале «Молодой коммунист» аналогичен: «Эпопея народной войны» [41].

Триумф Гроссмана был очевиден. Издательство «Советский писатель» тут же предложило выпустить книгу. Одновременно получено было предложение от издательства Министерства обороны – так называемого Воениздата. Роман там приняли безоговорочно, договор заключили, и аванс был выплачен сразу. О готовящемся изменении политической ситуации не знали ни в руководстве СП, ни в Министерстве обороны.

Изменилась она 13 января 1953 года. В «Правде» и всех центральных газетах было опубликовано сообщение ТАСС «Арест группы врачей-вредителей» [42].

Результаты следствия подробно описывались в передовой статье под впечатляющим заголовком ‑ «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Эвфемизмы были убраны. Если раньше советское руководство считало нужным время от времени напоминать, что борется за утверждение идеи патриотизма, отвергая антисемитизм, то здесь враг определялся этнически ‑ евреи. Предатели, которых подкупили американские разведывательные организации. Создан был кошмарный образ врача-оборотня, убивающего беззащитных пациентов именно по причинам этническим. Потому что убийцы ‑ «буржуазные националисты» и «сионисты» [43].

В нашу задачу не входит анализ мнений о причинах самой масштабной в истории СССР антисемитской кампании. Существенно, что истерия была неслыханная. Газеты и журналы чуть ли не ежедневно призывали читателей к бдительности [44].

Этим и воспользовался Агитпроп – с помощью Бубеннова. Ровно месяц прошел со дня сообщения об аресте «врачей-вредителей», когда «Правда» напечатала бубеннновскую статью. И сразу в «Коммунисте» статья, где те же обвинения, причем соответствующий номер журнала подписан к печати 11 февраля. Затем ‑ в течение недели – еще две статьи, почти дословно воспроизводившие бубенновские инвективы. Совпадения не могли быть случайными. Не позволяла технология. У ежедневных газет цикл подготовки короткий, но еженедельники были далеко не так оперативны. Тут и планирование тщательнее, и типографский цикл иной. Конечно, в экстренных случаях сроки предельно сокращали, но чтобы сразу в нескольких изданиях случай был признан экстренным ‑ требовалось решение ЦК партии.

Случай признали экстренным. Громили ведь не только Гроссмана. Прежде всего – Фадеева, Твардовского, Симонова. Они «сиониста» поддерживали, на Сталинскую премию выдвигали. Сам ли Бубеннов обратился в ЦК партии, был ли орудием Агитпропа – не  важно. У Бубенного свои были мотивы, у Агитпропа ‑  свои. Они совпали к обоюдному удовлетворению.

Некоторые современники утверждали, что Бубеннов обратился к Сталину лично, а затем уж статья попала в «Правду» [45].

Однако такое маловероятно. На Бубеннова не похоже. По рангу не полагалось ему к Сталину лично обращаться, выступая против своего прямого начальника, к тому же ценимого Сталиным. Теоретически – мог. Не было формальных препятствий. А практически ‑ слишком рискованный поступок. Не тот у Бубеннова опыт был, чтобы экспромтом действовать. При агитпроповском же посредничестве можно и к Сталину обратиться. Обеспечив страховку.

Почти месяц Агитпроп согласовывал все шаги антифадеевской кампании. За это время подготовлены статьи, одна за другой появлявшиеся в центральной периодике. Фадеев, Симонов и Твардовский были побеждены. Агитпроп утвердил свое единовластие. Ну а Бубеннов получил, что называется, карт-бланш. Теперь бубенновский роман должны были признать эпопеей. Гроссман, объявленный «клеветником», не участвовал в конкуренции.

Для него опубликованные инвективы были почти что приговором. Уголовное преследование могло начаться в любой момент, ведь «антисоветским» роман объявили главные партийные издания, не считая прочих. И если б Гроссмана осудили, то в качестве «пособников изменника родины» осудили бы и родственников, что советским законодательством тоже предусматривалось. Угроза была очевидная, всем понятная тогда [46].

Была и другая угроза, не связанная с романом. Распространялись слухи о готовящейся депортации евреев. Аналоги были известны: поволжские немцы, крымские татары, чеченцы, ингуши калмыки и т. д. Их, пусть и неофициально, именовали «пособниками оккупантов». Высылка же евреев, по слухам, должна была трактовалась не в качестве наказания, а как средство защиты «от «справедливого гнева великого русского народа» [47].

Анализ достоверности этих слухов тоже не входит в нашу задачу. Прямые документальные свидетельства пока не обнаружены, зато косвенные фиксируются в таких количествах, что пренебречь ими нельзя. И не только мнение современников здесь важно. Опираясь на результаты архивных материалов, историки тоже доказывают, что опасность была реальной [48].

Ситуация вновь изменилась 4 апреля, когда «Правда» опубликовала «Сообщение Министерства внутренних дел СССР», где заговор «врачей-вредителей» был назван фальсификацией. Антисемитская кампания была прекращена почти так же неожиданно, как начата [49].

Агитпроповская интрига утрачивала актуальность. Функционеры агитпроповские ждали перемен. Отрекавшиеся коллеги приносили Гроссману извинения, позвонил Фадеев, признал: «Острота критика была вызвана обстоятельствами. Роман надо издать». Чем и занялся впоследствии [50].

С Бубенновым счеты Фадеев сводил долго. Твардовский и Симонов участвовали в этом по мере сил. Главным образом их стараниями имя автора «Белой березы» ассоциировалось с так называемой «теорией бесконфликтности» и «лакировкой действительности», осужденными на 2-м съезде советских писателей в 1954 году. Именно к этому съезду – при содействии в различного рода согласованиях всего руководства СП ‑ издательство Министерства обороны выпустило роман Гроссмана. Чтобы вспомнили [51].

Индикатор

Незабытый скандал обернулся новым триумфом. Предыстория закончилась повторным выпуском романа «За правое дело». Ну а в аспекте истории особо интересна реакция издательств на изменения политической обстановки. Издательств, добивавшихся права выпустить гроссмановскую книгу.

В 1953 году на сообщение ТАСС об аресте «врачей-вредителей» и статью «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей» первым реагировало издательство «Советский писатель». Через три дня ‑ 16 января – там состоялось новое обсуждение романа «За правое дело». Как отмечает Гроссман в дневнике, «критическое». Вопрос о публикации был таким образом снят. Издательство дезавуировало собственные предложения. Договор подписан еще не был, так что без конфликта обошлось [52].

Воениздат с отказом не торопился. Сначала нужно было решить вопрос о выданном авансе. Просто так его списать в убыток не разрешили бы вышестоящие инстанции. В первую очередь ‑ Министерство обороны. За убытки полагалось отвечать виновным. А сумма была солидная. Разумеется, издательство могло расторгнуть договор, если бы автор не выполнил предусмотренные условия. Тогда виноват автор и с него взыскали бы ранее выданную сумму. Но условия относились лишь к внесению правки, требуемой издательствам. Правка вообще не требовалась, а принимать ответственность дирекция не желала. Наконец, 17 марта Гроссман получил воениздатовское письмо. Договор был все же расторгнут, предлагалось вернуть аванс [53].

Гроссман отказался. Если впереди арест и осуждение, не избежать «конфискация имущества», равным образом, имущество не сохранить при депортации. С какой стороны ни смотри, нет смысла уступать издательству. 15 апреля Гроссман получил судебную повестку. В тот же день, согласно дневниковой записи, представитель издательства уговаривал «признать роман порочным, что даст возможность к его переработке» [54].

Уловка издательства была неуклюжей, беспомощной. Имелось в виду, что Гроссман сам признает публикацию невозможной, вернет аванс, тогда издательство заключит новый договор ‑ на выпуск «переработанного» романа. Тут и спорить было не о чем.

Судебное заседание состоялось 21 апреля, и Гроссман выиграл. Не было оснований признать иск Воениздата законным. Согласно гроссмановскому дневнику, на сторону ответчика встал не только судья, но и другие работники суда, добровольно участвовавшие в разбирательстве. Подоплека дела была ясна, недавние события памятны. Сочувствие вызывал оклеветанный писатель, а не чиновники в погонах [55].

Но, проиграв Гроссману процесс, издательство в перспективе выиграло. В апреле 1953 года судебное решение можно было трактовать как правовую оценку романа. Если отвергнут иск, считать роман «клеветническим» вовсе не обязательно. И теперь издательство могло за аванс отчитаться, приняв роман к публикации. 19 июня сотрудник Воениздата, позвонив Гроссману, предложил вернуться к переговорам. Вскоре было получено официальное письмо издательства. Переговоры, кстати, в квартире Фадеева возобновились [56].

Наиболее важный компонент здесь – финансовые споры. В истории романа «Жизнь и судьба» эта сторона окажется для Гроссмана более важной, чем обычно.

Ход интриги отчетливо прослеживается по сохранившимся документам.

Итак, договор на издание второй части дилогии Гроссман заключил с журналом «Знамя» 23 мая 1960 года. Объем рукописи – сорок авторских листов, т.е. более тысячи стандартных машинописных страниц. Представить рукопись автор должен был 1 октября [57].

Менее четырех месяцев – не такой уж короткий срок, если учесть, что роман был почти завершен после семи лет работы. И вопрос о публикации был фактически решен: главы уже печатались в газетах [58].

Первая часть дилогии была весьма популярна. С 1952 года роман «За правое дело» издан пять раз. Анонсированное продолжение – новый роман – ждали издательства не только в СССР. И препятствий, вроде бы, не предвиделось [59].

Ситуация изменилась, когда роман был прочитан в редакции.

Автора официально пригласили на «расширенное заседание» редколлегии 19 ноября. Симптом был знакомый, и Гроссман, ссылаясь на болезнь, придти отказался. Разрешил, правда, обсуждать рукопись без участия автора. Все равно в таких случаях решения принимались заранее, о чем он мог судить по собственному опыту [60].

На «расширенном заседании» выступили, как известно, и приглашенные главным редактором представители руководства СП. Заседание стенографировалось, это обычная тогда практика. Необычным же был документ, к стенограмме приложенный. Справка, подписанная ответственным секретарем журнала В.В. Катиновым. Документом удостоверялось: «После заседания В.М. Кожевников связался по телефону с В.С. Гроссманом и в присутствии участников заседания сообщил ему, что редколлегия журнала “Знамя” отклонило его роман как произведение идейно порочное» [61].

Необычен был и совет, который в телефонном разговоре Кожевников дал автору романа. Справкой фиксировалось: «Наконец, тов. Кожевников настоятельно порекомендовал В. Гроссману изъять из обращения экземпляры рукописи своего романа и принять меры к тому, чтобы роман не попал во вражеские руки» [62].

В этом документе ответственный секретарь не назвал Гроссмана «товарищем». Главный редактор, конечно, «тов.», но когда речь идет об авторе «произведения идейно порочного», довольно и фамилии.

5 января 1961 года было отправлено редакционное письмо Гроссману. Подписал его ответственный секретарь. Катинов опять изложил основные аргументы, приводившиеся на «расширенном заседании» 19 ноября 1960 года, напомнил о телефонном разговоре Гроссмана с главным редактором и состоявшейся 28 декабря их личной встрече, когда в присутствии редактора отдела прозы Кожевников еще раз объяснял автору романа, почему невозможна публикация. Далее следовал вывод: «В связи с таким решением редколлегии нашего журнала договор на роман “Жизнь и судьба” расторгается. Полученный вами аванс в размере 16 587 рублей возврату не подлежит» [63].

Это письмо и подсказало Гроссману, что вероятность обыска велика. Немалой была сумма, полученная в качестве аванса, но вернуть ее редакция не пыталась. Значит, вышестоящими инстанциями разрешено аванс в убыток списать. Руководство СП имело право разрешить такое лишь по согласованию с ЦК КПСС. Причина одна: стремление предотвратить спор в суде. Исключить его – как возможность огласки. Ранее Кожевников советовал Гроссману «принять меры, чтобы роман не попал во вражеские руки». Катиновское письмо свидетельствовало, что подобного рода меры признаны обязательными не только в редакции журнала и руководстве СП.

Кто бы ни инициировал интригу, понятно было, что планировалась она в ЦК КПСС. Значит, у противника неограниченные полномочия. Обыска следовало ждать, как минимум, с момента отправки катиновского письма. И Гроссман тоже принял меры.

С.И. Липкин, правда, утверждал, что это он посоветовал Гроссману спрятать копию или копии. Зная содержание романа и основываясь на жизненном опыте, предупредил старого друга о грозящей опасности [64].

Но воспоминания Липкина, скажем так, художественная литература. Потому действия и догадки героя мотивируются там, опять же, художественно. Соответствующий жизненный опыт был не только у Липкина. У Гроссмана тоже. А еще Гроссман располагал опытом полемики в суде и катиновским письмом, где сообщение об авансе – своего рода индикатор.

Выбор заложников

Гроссман опередил сотрудников КГБ. Но, похоже, они и не пытались опередить писателя. Интрига развивалась неспешно, ответный ход был изначально предусмотрен, в чем Гроссман и убедился 14 февраля 1961 года. Обе стороны учли пастернаковский опыт.

Сходство было сначала почти во всем.

Пастернак, надеявшийся опубликовать роман в СССР, передал рукописи журнальным редакциям. К январю 1956 года планы еще не казались несбыточными. Иными выглядели интенции советского правительства. Через полтора года Пастернак в одном из писем отмечал: по его мнению тогда «все было по-другому, и усилия направлялись главным образом к тому, чтобы произвести впечатления полной свободы и отсутствия слежки и принуждения…» [65].

Гроссман тоже вел переговоры в редакциях советских журналов, заканчивал подготовку рукописи к печати. Есть свидетельства, что опасность запрета осознавал.

Весной 1956 года Пастернак, не дожидаясь официального решения о публикации в СССР, отправил рукописи за границу. Не так уж и трудно было это сделать. Советскую знаменитость часто посещали иностранные коллеги-литераторы, журналисты, филологи. А функционеры ЦК КПСС не имели еще соответствующего опыта. И немудрено: тремя годами ранее попытка опубликовать под своим именем роман за границей – без предварительного согласования в каждой советской цензурной инстанции – рассматривалась бы как самоубийство. Расправа, гласная или негласная, последовала бы незамедлительно, мировая известность не защищала. Но к моменту отправки пастернаковских рукописей за границу ситуация была принципиально другой. Пастернак закон не нарушил. Он правило нарушил, пусть и неписанное, а закон – нет. Для привлечения к ответственности всемирно известного писателя формальные основания требовались. Их еще надлежало придумать, когда в ЦК КПСС получили сведения о подготовке издания [66].

В сентябре 1956 года редакция «Нового мира» отправила Пастернаку официальное письмо. Отказ от публикации романа обосновывался ссылками на свойственный роману «дух неприятия социалистической революции» [67].

Это и было предупреждением. Роман признан «антисоветским», публикация неизбежно обусловит предусмотренные законодательством последствия. В ЦК КПСС от Пастернака требовали помощи, добивались, чтобы он сам отправил издателю письмо, требуя отложить публикацию и вернуть рукопись на «доработку». Как известно, Пастернак такие варианты давления предвидел и заранее предупредил издателя о них [68].

Гроссман тоже получил официальное предупреждение от редакции. Но, похоже, верил, что еще успеет воспользоваться пастернаковским опытом.

Пастернак, ведя игру с функционерами ЦК КПСС, рисковал, однако мог настаивать: рукописи от советских коллег не прятал, о том, как оценят роман в редакциях, не догадывался, почему и отправил за границу, но позже вернуть старался, все распоряжения выполнил.

Гроссмана лишили возможности оправдываться незнанием. Операция была продумана тщательно. Предусматривались несколько этапов. Сначала устроили «расширенное заседание», стенограмма которого – что-то вроде экспертного заключения, данного редколлегией журнала и представителями руководства СП. Далее следовало официальное редакционное письмо. Там указывалось, кто, где, когда, сколько раз и в присутствии каких свидетелей объяснял Гроссману, почему роман – «антисоветский». Документ был уличающим, попытайся Гроссман сослаться на свою наивность. Затем – обыск. Именно тогда Гроссман в протоколе назвал хранивших рукописи. Признал, соответственно, что других копий нет. В СССР нет и за границей. Изъяты все. Теперь в случае иностранной публикации автора можно было и к уголовной ответственности привлечь. За умышленное преступление. Гроссман стал заложником.

Нет причин сомневаться: он был готов к ответственности. И все же не рискнул. Потому что рисковал бы не только собой. Конечно, времена были иными, лагерь или ссылка не грозили родственникам преступника. Но положение Гроссмана повлияло бы на их судьбы, так издавна повелось в СССР. Заложниками стали и гроссмановские родственники.

Липкин утверждал: обыскивавшие требовали, чтобы Гроссман подписал обязательство не разглашать факт ареста рукописей. Гроссман, если верить Липкину, отказался. И обыскивавшие не пытались настаивать [69].

Так ли было, нет ли – не важно. Подписал бы Гроссман обязательство, успел бы или не успел спрятать рукописи, для организаторов интриги это уже не меняло ничего. Он все равно не мог противодействовать. Заложники – достаточная гарантия. Статус обыскивавших показывал Гроссману, что применены будут любые средства для предотвращения огласки и, конечно, публикации романа. Тут все было ясно сразу: если «на посылках» подполковник и два майора КГБ, значит, руководство операции – уровень генеральский. И последствия очевидны. Не успел автор отправить рукописи за границу, стало быть, повезло ему. А успел, тогда не повезло, и придется автору вновь искать контакты с издателями, просить их, чтобы отменили публикацию. Теперь он лично заинтересован в отмене. Он сам и родственники его в опасности, все предрешено, не оправдаешься, почему и бесполезны пастернаковские уловки.

Пастернак, отправляя рукописи за границу, объяснял помощникам, что относительно последствий не обольщается. Известна его шутка: тайно увозящий рукопись получает и «приглашение на казнь». Подразумевалось, что дальнейшее – торжество или наказание – происходить будет публично. Сталин именовал Пастернака «небожителем», но, по мнению одного из исследователей, «небожитель был стратегом» [70].

Гроссман подобного рода характеристик не получал. Он был, скорее, аналитиком, нежели стратегом. Публичная «казнь», наподобие пастернаковской, не состоялась, но и победу отобрали. Известна горькая шутка Гроссмана: «Меня задушили в подворотне» [71].

Если бы он сумел отправить рукописи за границу раньше, до редакционного приговора, интрига завершилась бы иначе. Стал бы нобелевским лауреатом, нет ли, можно спорить, но вероятность ‑ была. Такой исход не исключался в ЦК КПСС. И, похоже, что руководство СП такого исхода опасалось изначально. Не зря гроссмановскую книгу сравнивали с пастернаковской [72].

Роман «За правое дело» был все же в рамках советской литературы. Ожидалось, что и вторая часть дилогии окажется вполне советской. Но роман «Жизнь и судьба» стандартам 1960 года не соответствовал. Он качественно менял представление о дилогии в целом. Гроссман создал эпопею не только советскую. Она могла стать литературным событием не только в масштабах СССР. Ее непременно перевели бы на иностранные языки. Успех, а то и триумф – угадывался. Почему и была инициирована антигроссмановская интрига. Коллеги-писатели ее инициировали.

Нобелевская премия, как известно, в сферу интересов руководства СП и ЦК КПСС входила. А вот Гроссман – в качестве нобелевского лауреата – был не нужен. Саму возможность появления такой кандидатуры следовало исключить. Потому ни о какой редактуре, сокращениях или изменениях, как в случае с романом «За правое дело», речи не было. Надлежало вопрос решить сразу. Если и не окончательно, то надолго. Вероятно, первым задачу осознал Кожевников. Или Катинов. Это уже не важно. Далее – по инстанциям: руководство послефадеевского СП, затем и ЦК КПСС. Вряд ли с КГБ начали: там финансовые вопросы журнала, даже и столичного, не решались. И цензурные вопросы тоже [73].

Гроссман, согласно некоторым свидетельствам, полагал, что хотя бы после его смерти рукописи попадут за границу. Тогда некого было бы привлекать к ответственности: нет преступника, нет и преступления [74].

Но смерть автора мало что изменила. В случае отправки рукописей за границу подозреваемыми оказались бы не только родственники. Наиболее близкие друзья тоже стали заложниками.

Можно признать, что обыски как таковые были не слишком удачны. Зато акция устрашения вполне удалась. Характерны в этом аспекте подробности, кочующие по мемуарам: при обысках были, помимо рукописей гроссмановского романа, изъяты листы использованной копировальной бумаги и ленты пишущих машинок [75].

Да, криминалисты порою восстанавливают напечатанный текст по листам копировальной бумаги. Задача разрешима – если каждый лист использовался один раз. Понятно, что такое бывает, когда сравнительно невелик текст. Но, подчеркнем еще раз, гроссмановский роман – больше тысячи машинописных страниц. В подобных случаях листы копировальной бумаги использовались неоднократно, почему и были заведомо непригодны для решения задачи. И уж вовсе нелепа задача восстановления романа по ленте пишущей машинки.

Тем не менее, рассказы о конфискованных лентах и копировальной бумаге не опровергались. Контексту они соответствовали. Даже если не было – могло быть. Современники уяснили прагматику обысков: устрашение. Гроссмана устрашали, родственников и друзей тоже.

Уместно предположить, что после смерти Гроссмана хватило страха еще на десять лет. Если не больше. История публикации романа «Жизнь и судьба» крайне запутана. До сих пор нельзя точно сказать, какая из Гроссманом спрятанных рукописей издана за границей, когда именно копия туда попала, что за способы использовались при доставке, насколько существующие издания текстологически корректны. Эти проблемы даже не ставились – в пригодной для решения форме.

Интрига завершена, последствия не осмыслены.

Опубликовано: Вопросы литературы. 2010. № 6. С. 153–182.


[1] См., например: Аннинский Л.А . Мирозданье Василия Гроссмана // Дружба народов. 1988. № 10. С. 253−263; Бёлль Г. Способность скорбеть // Новое время. 1988. № 24. С. 36−39; Борщаговский А.М. Жизнь − это свобода // Книжное обозрение. 1988. № 19. 6 мая. С. 3; Бочаров А.Г . Болевые зоны // Октябрь. 1988. № 2 С. 104−109; Дедков И.А. Жизнь против судьбы // Новый мир. 1988. № 11. С. 229−241; Казинцев А.И. История объединяющая или разобщающая // Наш современник. 1988. № 11. С. 163−184; Лазарев Л.И. Дух свободы // Знамя. 1988. № 9. С. 218−229; и др.

[2] По свидетельству Б.С. Ямпольского, после ареста рукописи «в обиходе появилось словечко “репрессированный роман”. Пустил его, как говорили “дядя Митя” – Дмитрий Поликарпов, бывший в то время заведующим отделом культуры ЦК КПСС и сыгравший в этой операции ключевую роль» (Ямпольский Б.С. Последняя встреча с Василием Гроссманом (Вместо послесловия) // Континент. 1976. № 8. С. 139).

[3] См.: РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 2. Ед хр. 17; См. также: Ямпольский Б.С . Указ. соч. С. 139; Роскина Н.А. Четыре главы. Из литературных воспоминаний. P.: YMCA-PRESS, 1980. С. 112–119; Липкин С.И., Берзер А.С. Жизнь и судьба Василия Гроссмана; Прощание. М.: Книга, 1990. С. 61, 264–265.

[4] См., например: Громова Н.А. Распад. М.: Эллис Лак, 2009. С. 365–399.

[5] См., например: Чудакова М.О. Жизнеописание Михаила Булгакова. М.: Книга, 1988. С. 213–217.

[6] См., например: Заславский Д.О. Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка // Правда. 1958. 26 окт.

[7] См.: Гроссман В.С. За правое дело. Избранные главы // Континент. 1975. № 4. С. 179−216; Он же. Жизнь и судьба. Избранные главы // Континент. 1976. № 6. С. 151−172; № 7. С. 95−112; № 8. С. 111−132; Он же. Жизнь и судьба. Lausanne: L’Age d’Homme, 1980.

[8] См.: Маркиш Ш.П. Пример Василия Гроссмана // Гроссман В. На еврейские темы: Избранное: В 2 т. Т. 2. Израиль: Библиотека-Алия, 1985. С. 416. Ср.: Ellis F. Vasiliy Grossman: The Genesis and Evolution of a Russian Heretic. Oxford: Berg, 1994.

[9] См.: Губер Ф.Б. Память и письма: Книга о Василии Гроссмане. М.: Пробел, 2007. С. 4–6.

[10] См.: Бит-Юнан Ю. О пределах допустимого: Критическая рецепция творчества В. Гроссмана 1930-х годов // Вопросы литературы. 2010. № 4. С. 173–176.

[11] Гроссман В.С. Если верить пифагорейцам // Знамя. 1946. № 7. С. 68.

[12] Альтман И. Если верить автору… // Литературная газета. 1946. 3 сент.

[13] Ермилов В.В. Вредная пьеса // Правда. 1946. № 211. 4 сент.

[14] Там же.

[15] Там же.

[16] О журналах «Звезда» и «Ленинград» (из постановления ЦК ВКП (б) от 14 августа) // Правда. 1946. 21 авг.

[17] Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению // Большевик. 1946. № 16. С. 46.

[18] См.: РГАЛИ. Ф. 2073. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 85–87; Там же. Ед. хр. 8. Л. 1, 2, 5, 10, 13, 25; Роскина Н.А. Указ. соч. С. 108; Липкин С.И., Берзер А.С. Указ. соч. С. 10; Ортенберг Д.И. Василий Гроссман ‑ фронтовой корреспондент. М.: Политиздат, 1990. С. 42−53.

[19] См.: Гроссман В.С. Степан Кольчугин: В 2 кн. М.: Советский писатель [Библиотека избранных произведений советской литературы 1917–1947], 1947.

[20] См.: Постановление Оргбюро ЦК ВКП (б) о смене руководства ССП СССР // Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП (б) – ВКП (б), ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М.: Международный фонд «Демократия», 2002. С. 603.

[21] См.: «Пошлые романы Ильфа и Петрова не печатать» // Источник. 1997. № 5. С. 89–94.

[22] Там же. С. 93–94.

[23] См.: Одесский М.П., Фельдман Д.М. Легенда о великом комбинаторе (в трех частях, с прологом и эпилогом) // Ильф И., Петров Е. Золотой теленок. М.: Вагриус, 2000.С. 7–9.

[24] Там же. С. 9.

[25] См.: РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 25.

[26] См.: Фельдман Д. До и после ареста: Судьба рукописи Василия Гроссмана // Литературная Россия. 1988. 11 нояб.

[27] Бубеннов М. О романе В. Гроссмана «За правое дело» // Правда. 1953. 13 февр.

[28] См.: Лекторский А. Роман, искажающий образы советских людей // Коммунист. 1953. № 3. С 106−118.

[29] См., например: Волков Ф.Д . В кривом зеркале. О романе В. Гроссмана «За правое дело» // Правда. 1953. 25 февр.; На ложном пути: О романе В. Гроссмана «За правое дело» // Литературная газета. 1953. 21 февр. Шагинян М.С. Корни ошибок. Заметки писателя. // Известия. 1953. 26 марта.

[30] См., например: Фадеев А. Некоторые вопросы работы Союза писателей // Литературная газета. 1953. № 38. 28 марта. С. 2.

[31] См.: РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 1–30.

[32] Золотусский И . Война и свобода // Литературная газета. 1988. № 23. С. 4.

[33] См., например: Бар-Селла З. Литературный котлован: проект «Писатель Шолохов». М.: РГГУ, 2005. С. 118–132.

[34] См., например: Докладная записка заместителя начальника управления пропаганды и агитации ВКП (б) А.М. Еголина секретарю ЦК ВКП (б) Г.М. Маленкову о положении в литературе // Власть и художественная интеллигенция… С. 535–536.

[35] Книпович Евг. Народ и история // Знамя. 1943. № 7−8. С. 253.

[36] См.: РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 5–7, 9–10, 23–26.

[37] Там же. Л. 22.

[38] О том же см., например: Фрезинский Б.Я. Писатели и советские вожди. М.: Эллис- Лак, 2008. С. 565.

[39] См.: Липкин С.И., Берзер А.С. Указ. соч. С. 10; Роскина Н.А. Указ. соч. С. 108.

[40] См.: Бубеннов М.С . Белая береза: роман. Кн. 1–2. М.: Молодая гвардия, 1952.

[41] См.: Львов С. Рождение эпопеи // Огонек. 1952. № 47. С. 24; Галанов Б. Эпопея народной войны // Молодой коммунист. 1953. № 1. С. 117–123.

[42] См.: Арест группы врачей-вредителей // Правда. 1953. 13 янв.

[43] Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей // Там же.

[44] См., например: Александров Г . Пользуясь ротозейством // Литературная газета. 1953. 3 февр.; Ионов А . Лжецы и ротозеи // Там же. 5 февр.; Рубичев А. Строго наказывать ротозеев! // Там же. 17 февр.

[45] См.: Липкин С.И., Берзер А. С. Указ. соч. С. 185.

[46] См.: Уголовный кодекс РСФСР. Ст. 58. 10.

[47]См., например: Фрезинский Б.Я. Указ. соч. С. 561–563.

[48] См., например: См., напр. Фурсенко А. И.В. Сталин в последние годы жизни // Исторические записки. 2000. № 3. С. 190.

[49] См.: Сообщение Министерства внутренних дел СССР // Правда. 1953. 4 апр.

[50] См.: РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 27–30.

[51] Там же. Л. 30.

[52] Там же. Л. 26.

[53] Там же.

[54] Там же. Л. 27.

[55] Там же.

[56] Там же.

[57] См.: Фельдман Д.М. Указ. соч.

[58] См., например: Гроссман В.С . Сталинградские штабы // Литературная газета. 1960. 2 апр.; Утром и вечером // Литература и жизнь. 1960. 10 июня; В полку Березкина // Красная Звезда. 1960. 15, 20 июля; В калмыцкой степи // Литература и жизнь. 1960. 26 авг.; В калмыцкой степи // Вечерняя Москва. 1960. 14 сент.

[59] См.: Фельдман Д.М. Указ. соч.

[60] Там же.

[61] Там же.

[62] Там же.

[63] Там же.

[64] См.: Липкин С.И., Берзер А.С. Указ. соч. С. 119; http://www.grossmanweb.eu/video.asp (режим доступа: 10.12.2012).

[65] Цит. по: Толстой И.Н. Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. М.: Время, 2009. С. 135.

[66] Там же. С. 90–92.

[67] Там же. С. 93–95.

[68] См.: Пастернак Е.Б., Пастернака с Фельтринелли // Континент. 2001. № 1 (107). С. 278–317; № 2 (108). С. 229–275.

[69] См.: Липкин С.И., Берзер А .С. Указ. соч. С. 61.

[70] См., например: Толстой И. Указ. соч. С. 113.

[71] См.: Ямпольский Б.С. Указ. соч. С. 148; Липкин С.И., Берзер А.С . Указ. соч. С. 62.

[72] См.: Фельдман Д.М. Указ. соч. С. 17.

[73] Там же.

[74] См.: Garrard J., Garrard C. The Bones of Berdichev: The Life and Fate of Vasiliy Grossman. N. Y.: The Free Press, 1996. P. 316–318.

[75] См.: Ямпольский Б.С . Указ. соч. С. 139; Роскина Н.А. Указ. соч. С. 118.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.