К истории русской армии начала XIX в.: К.Ф. Рылеев на военной службе | История и литература | История и литература

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная История и литература К истории русской армии начала XIX в.: К.Ф. Рылеев на военной службе  
К истории русской армии начала XIX в.: К.Ф. Рылеев на военной службе
[*]

А.Г. Готовцева, О.И. Киянская

И современники, и историки давно уже вынесли свой приговор русской армии, победительнице Наполеона, вернувшейся в Россию после Заграничных походов 1813–1814 гг. Так, цесаревич Константин Павлович, воспитанный своим отцом Павлом I в «гатчинской» муштре, с нескрываемой иронией писал начальнику штаба Гвардейского корпуса генералу Николаю Сипягину: «Я более двадцати лет служу и, могу правду сказать, даже во время покойного государя был из первых офицеров во фронте, а ныне так перемудрили, что и не найдешься… Я таких теперь мыслей о гвардии, что ее столько учат и даже за десять дней приготовляют приказами, как проходить колоннами, что вели гвардии стать на руки ногами вверх, а головами вниз и маршировать, так промаршируют; и не мудрено: как не научиться всему – есть у нас в числе главнокомандующих танцмейстеры, фехтмейстеры»[1].

Командир 6-го пехотного корпуса 2-й армии генерал-лейтенант Иван Сабанеев, известный своими либеральными взглядами, писал начальнику армейского штаба Павлу Киселеву: «Учебный шаг, хорошая стойка, быстрый взор, скоба протии рта, параллельность шеренг, неподвижность плеч и все тому подобное, ничтожные для истинной цели предметы, столько всех заняли и озаботили, что нет минуты заняться полезнейшим. Один учебный шаг и переправка амуниции задушили всех от начальника до нижнего чина». И добавлял в другом письме: «Каких достоинств ищут ныне в полковом командире? Достоинство фронтового механика, будь он хоть настоящее дерево… Нигде не слышно другого звука, кроме ружейных приемов и командных слов, нигде другого разговора, кроме краг, ремней и вообще солдатского туалета и учебного шага»[2].

Сабанееву вторил генерал Иван Паскевич, в будущем знаменитый покоритель восставшей Польши: «Что сказать нам, генералам дивизий, когда фельдмаршал (Михаил Барклай де Толли. – А. Г., О. К.) свою высокую фигуру нагибает до земли, чтобы равнять носки гренадеров? И какую потому глупость нельзя ожидать от армейского майора?.. В год времени войну забыли, как будто ее никогда не было, и военные качества заменились экзерцирмейстерской ловкостью»[3].

Конечно, русская армия последнего десятилетия Александровского царствования не была однородной, далеко не все офицеры были, говоря словами Паскевича, «экзерцицмейстерами». Рядом с беспрецедентной муштрой и шагистикой существовали вольнодумные идеи, усвоенные в заграничных походах. Идеи эти поддерживали армию в состоянии постоянного недовольства, «наэлектризовывало» ее. Гвардейские офицеры, к примеру, «забывши драки», брали уроки у известных профессоров, собирались в артели и обсуждали политические события в России и в Европе. Увлеченные желанием принести пользу своему отечеству, одушевленные высокими представлениями о чести и благородстве, они организовывали тайные общества: в 1816 г. возник Союз спасения, два года спустя – Союз благоденствия.

У офицеров армейских не было возможности нанимать столичных профессоров, вступать в тайные общества и следить за большой политикой. В провинции далеко не всегда можно было достать свежие газеты, купить новые книги. Соответственно, жизнь провинциальных офицеров была серой и скучной, а время, свободное от фронтовых учений, офицеры проводили за игрой в карты, в попойках и ухаживаниях за дочерьми соседей-помещиков. Исследователи многократно описывали «беспросветную атмосферу скуки и однообразия жизни провинциальных гарнизонов и далекие от уставных требований и столичных образцов методы несения воинской службы»[4].

***

Кондратий Рылеев был выпущен из корпуса в феврале 1812 г., через 12 лет после поступления в это учебное заведение[5]. Согласно «Высочайшим приказам о чинах военных», артиллерийский прапорщик Рылеев был определен в 1-ю конно-артиллерийскую роту 1-й резервной артиллерийской бригады. Рота в том момент воевала во Франции, в составе отдельного отряда под командованием генерала Александра Чернышева. Однако Рылеев повоевать не успел: сразу после выпуска из корпуса он попал в Дрезден, где служил при собственном родственнике, генерал-майоре М.Н. Рылееве. Рылеев-старший, русский комендант Дрездена, принял племянника под свое покровительство[6]. Кондратий Рылеев, как явствует из его переписки, находился в Саксонии по крайней мере до конца сентября 1814 г.

Однако война закончилась, войска вернулись в Россию, и будущий поэт продолжил службу в той же самой конно-артиллерийской роте, в которую был выпущен из корпуса. Правда, рота несколько раз меняла свой номер, «переименовывалась». В 1816 г. рота стала 11-й, два года спустя – 12-й. Рота квартировала, по преимуществу, в местечке Белогорье Острогожского уезда Воронежской губернии.

Ротой, а с 1818 г. и бригадой командовал подполковник Петр Онуфриевич Сухозанет (1788–1830), представитель известного в военной истории России рода белорусских дворян-артиллеристов. Его старший брат, Иван, с 1820 г. занимал пост начальника артиллерии Отдельного гвардейского корпуса, был одним из «усмирителей» восстания 14 декабря, дослужился до чина генерал-лейтенанта и на старости лет стал директором Императорской военной академии, Пажеского и всех сухопутных корпусов. Младший брат ротного командира Рылеева, Николай, сделал головокружительную карьеру: в 1856 г., после Крымской войны, стал военным министром и членом Государственного совета. Все три брата отличались на полях сражений 1-й половины XIX в. Согласно послужному списку, Петр Сухозанет – «кавалер орденов российских: Св. Анны 2 и 4 классов, Св. Равноапостольного князя Владимира 4 ст. с бантом, золотой шпаги с надписью «За храбрость», королевско-прусского «За заслуги» и в память 1812 года серебряной медали». У военных властей и Сухозанет, и его рота были на хорошем счету: в июле 1816 г., например, роту осматривал лично главнокомандующий 1-й армией Михаил Барклай де Толли, который нашел ее «в самом лучшем состоянию по всем частям, и особенно отличною в учении». Барклай просил императора поощрить ротного командира – и 20 июля 1816 г. Сухозанету была объявлена высочайшая благодарность[7].

Однако, в отличие от братьев, заметной карьеры ротный командир Рылеева не сделал: в 1820 г. ушел с командных должностей, продолжая «числиться по артиллерии», а в 1830 г. скоропостижно скончался. Смерть его ускорили тяжелые ранения, полученные в ходе войны с Турцией в 1810 г.: штурмуя летом этого года крепость Рущук – в составе «охотников» – Сухозанет получил тяжелые ранения «в левую руку и под левый глаз пулями»[8].

В роте Сухозанета, вместе с Рылеевым, служили еще с десяток офицеров. Имена большинства из них историки давно уже выяснили: это прапорщик Федор Миллер, поручик Александр Косовский, братья Густав и Федор Унгерн-Штернберги, поручик и прапорщик, а также капитан Костомаров, прапорщик Буксгевден и некие В.В. Сливиций и Гардовский[9].

С некоторыми из них Рылеев поддерживал приятельские отношения, даже выйдя в отставку. Другом его остался однокашник прапорщик Миллер. Согласно переписке, Рылеев поддерживал отношения и с братьями Унгерн-Штернбергами и Александром Косовским[10]. Густав Унгерн, переведясь в 1819 г. гвардейскую конную артиллерию, стал адъютантом начальника артиллерии Отдельного гвардейского корпуса, генерал-майора Козена. В 1819 г. Козен вышел в отставку, его сменил в должности Иван Сухозанет, а Унгерн-Штернберг продолжил службу во фрунте. 15 февраля 1822 г., согласно «Приказам о чинах военных», «лейб-гвардии конной артиллерии 2-й легкой батареи Унгерн-Штернберг исключен из списков умершим»[11]. По-видимому, до самой смерти Унгерна живший в столице Рылеев поддерживал с ним приятельские отношения.

Приятелем Рылеева был и Александр Андреевич Косовский, 1793 года рождения, происходивший «из дворян Слободско-Украинской губернии». Косовский начал службу в 1813 г. с нижних чинов. Как нижний чин, «фейерверкер» 3-го, а затем 2-го и 1-го классов, в составе 1-й конно-артиллерийской роты Косовский прошел Заграничные походы, за храбрость получил солдатского Георгия и в октябре 1815 г. стал офицером, прапорщиком. В декабре 1819 г., через год после отставки Рылеева, он стал подпоручиком, а еще 4 месяца спустя – адъютантом начальника артиллерии 2-го резервного корпуса; начальством Косовский аттестовался как «отличный по службе офицер»[12]. Впоследствии он упорно служил, воевал, получал чины и ордена и к началу 1850-х гг. был полковником артиллерии «в должности начальника первых 4-х кавалерийских округов Новороссийского военного поселения», считался в армии «лучшим батарейным командиром». В середине 1850-х гг. он, по-видимому, стал генерал-майором[13] – и на этом следы его теряются.

Косовский и Рылеев общались весьма близко. Через четыре года после отставки, в декабре 1822 г., поэт писал жене из Харькова: «Косовского не застал, его теперь нет в городе»[14]. Из этого фрагмента следует, между прочим, что и Наталья Рылеева была знакома с этим сослуживцем мужа. Считается, что именно Косовскому Рылеев посвятил стихотворение «К К-му (В ответ на стихи, в которых он советовал мне навсегда остаться на Украине)»:

Чтоб я младые годы

Ленивым сном убил!

Чтоб я не поспешил

Под знамена свободы!

Нет, нет! тому вовек

Со мною не случиться;

Тот жалкий человек,

Кто славой не пленится![15]

И Косовский, и сам Рылеев, и другие офицеры роты служили в артиллерии, и это означало, что они – на фоне в общем малограмотного российского офицерства – были хорошо образованы, знали математику и военные науки. Однако сразу после войны выяснилось, что их способности и знания в мирное время никому не нужны. После войны особую ценность приобрел любовь к фрунтовым занятиям, к муштре, умение составить о себе выгодное впечатление у начальства.

Трудно сказать, какие политические взгляды были у сослуживцев Рылеева. Неизвестно, знали ли те из них, кто впоследствии поддерживал отношения с бывшим однополчанином, о его литературной и конспиративной деятельности и насколько далеко простиралось это знание. По крайней мере, следствие по делу о тайных обществах не обнаружило ни одного факта, свидетельствующего о включенности кого-нибудь из однополчан в разрабатывавшиеся Рылеевым планы переворота.

О Рылееве в годы его артиллерийской службы рассуждать непросто: документов, характеризующих этот период его жизни, немного. Те из них, которые доступны исследователям, свидетельствуют: Рылеев на службе был не совсем таким, как его ротные товарищи.

Сохранилось уникальное свидетельство о Рылееве-артиллеристе, это – мемуары, созданные одним из его однополчан. В 1954 г. А.Г. Цейтлин опубликовал в 59-м, «декабристском» томе «Литературного наследства» «Воспоминания о Рылееве его сослуживца по полку А.И. Косовского (1814–1818)»[16]. С тех пор текст этих воспоминаний был несколько раз републикован. Исследователи биографии и поэзии Рылеева пользуются этими публикациями, доверяя им и не перепроверяя по хранящемуся в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) автографу.

Между тем публикация Цейтлина выглядит более чем странно. Прежде всего, обращает на себя внимание ее заголовок: как известно, Рылеев никогда не служил в «полку». После выпуска в феврале 1814 г. из 1-го кадетского корпуса Рылеев до самой отставки служил в 1-й конно-артиллерийской роте (впоследствии переименованной в 11-ю и в 12-ю) 1-й резервной артиллерийской бригады.

Бросаются в глаза и купюры в опубликованном в «Литературном наследстве» тексте. По поводу их публикатор во вступительной статье замечает: «Косовский явно недоброжелателен к Рылееву и легко взваливает на молодого офицера различные обвинения. В печатаемом ниже тексте воспоминаний эти обвинения в основном не воспроизводятся, так как являются клеветой реакционно настроенного николаевского генерала на одного из вождей декабристского движения»[17]. В опубликованном тексте содержится 12 купюр – именно столько раз, по мнению Цейтлина, реакционный николаевский генерал оклеветал вождя тайного общества.

Настораживает и приведенное в публикации имя автора мемуаров – А.И. Косовский.

На первой странице хранящегося в РГАЛИ автографа сделана запись: «Воспоминания генерал-лейтенанта Косовского Александра Ивановича о К.Ф. Рылееве». Однако запись эта явно позднейшая, выполненная по современной орфографии. И ее вряд ли стоит принимать во внимание. Однако, как следует из послужного списка Косовского, звали его не Александр Иванович, а, как уже говорилось выше, Александр Андреевич.

Кроме того, из несомненного факта знакомства и совместной службы Рылеева и Косовского еще не следует, что именно этот сослуживец поэта был автором мемуаров. Более того, документы свидетельствуют о дружеских отношениях между ними, переписке, обмене стихотворными посланиями. Мемуары же, согласно их автору, писались спустя 28 лет после выхода поэта в отставку, т. e. в середине 1840-х гг., и непонятно, почему Косовский (тогда полковник, а вовсе не «реакционный генерал») вдруг вздумал негативно отзываться о своем давно погибшем друге в явно не предназначенном для печати тексте.

Учитывая все, сказанное выше, можно утверждать: авторство Косовского в данном случае представляется недоказанным. Для того, чтобы установить автора воспоминаний (которым может быть и Косовский, и любой другой из офицеров конно-артиллерийской роты), следует провести дополнительный научный поиск. Бесспорно одно: написал мемуары о Рылееве его сослуживец, близко общавшийся с поэтом, но не питавший к нему особых дружеских чувств.

Мемуары эти весьма информативны: в них мы находим яркие эпизоды послевоенной жизни Рылеева. Их автор рассказывает, например, как «однажды, гуляя с товарищем по улице местечка Белогорье (где была расположена батарея), они подошли к небольшому домику почтовой станции, чтобы в растворенное окно сказать хозяину, содержателю почты, прислать наутро тройку лошадей ехать по порученности батарейного командира в г. Острогожск». В окне Рылеев и его товарищ увидели старое ружье, стоявшее в углу – и решили осмотреть его. «Товарищ, осмотревши замок, который также был особой конструкции, и, видя, что на полке нет пороха, взвел курок, прося Рылеева посторониться, на что сей отвечал: “Да стреляйте из пустого ружья; я стоял уже два раза противу пистолетных пуль, так не приходится прятаться от заржавленного ружья!” Комната эта была весьма маленькая, едва помещалась одна только кровать, а ружье было слишком длинное, дуло которого лежало почти над правым плечом Рылеева, – когда же, по настоянию Рылеева, товарищ спустил курок и последовал нечаянный выстрел (весь заряд волчьей дроби врезался в стену), то Рылеев, сделавши невольно шаг влево, сказал, смеючись: “И убить-то не умел”».

Есть рассказ и о том, как «Рылеев, сидевший на борту лодки, увидел, что по воде несет убитую утку», «без всякой предосторожности хотел схватить ее, но, потерявши равновесие, упал за борт» и начал тонуть – его с трудом спасли. «Много стоило труда избавить их от очевидной гибели!.. Рылеев долго не мог прийти в себя и потом выдержал горячку», – резюмирует мемуарист[18].

Смакуя подробности, мемуарист описывает и историю сватовства Рылеева к Наталье Тевяшевой, дочери помещика Михаила Тевяшева – «человека прошлого столетия времен Екатерины, преисполненного доброты сердца, но прожившего в глуши более 30 лет, с плохим здоровьем; он решительно отстал от тамошнего общества»[19].

Однако мемуары эти – отнюдь не просто перечисление фактов из жизни Рылеева в Острогожском уезде. Из текста их следует, с одной стороны, что образ жизни Рылеева-артиллериста мало чем отличался от образа жизни его однополчан – и экстремальные ситуации, подобные случайному выстрелу из ружья или падению с лодки, были в его жизни крайне редки. С виду прапорщик был таким же, как все: «при случае любил и покутить на чужой счет, и выпить лишнее», был страстным, но неудачливым картежником, проигрывал в карты деньги, которые присылала ему мать. Сослуживец утверждает: «Страсть к игре в карты и преимущественно в банк ставила его много раз в безвыходное положение пред командиром батареи и товарищами. И в батарее никто с ним не играл, как неумеющего владеть собою; при проигрыше он выходил из себя и забывался; весьма редко случалось ему выигрывать небольшую сумму, которую недолго удерживал при себе, при первой возможности спускал с рук, постоянно жил без денег и был в долгах, – будучи беспечен к самому себе, он не хотел знать, чего у него нет и что есть, жил кое-как, более на чужой счет и – не стыдился»[20].

Согласно воспоминаниям, Рылеев был вспыльчив и далеко не всегда умел держать себя в руках: «два раза дуэлировал на саблях и на пистолетах, причем получил хорошие уроки за свою заносчивость и интриги»; «в одном месте, по приказанию его, солдаты-квартирьеры наказали фухтелями мужика литовца за грубость, но так жестоко, что стоило больших усилий привести его в чувство и в самосознание. Жалоба дошла до генерал-губернатора, и дело едва кончилось мировою; Рылеев заплатил обиженному сто руб[лей] за увечья; в противном случае он был бы под судом и, конечно, разжалован»[21].

Служил прапорщик из рук вон плохо: «он не полюбил службы, даже возненавидел ее и только по необходимости подчинялся иногда своему начальству. Он с большим отвращением выезжал на одно только конно-артиллерийское ученье, но и то весьма редко, а в пеший фронт никогда не выходил; остальное же время всей службы своей он состоял как бы на пенсии, уклоняясь от обязанностей своих под разными предлогами. Часто издевался над нами, зачем служим с таким усердием; называя это унизительным для человека, понимающего самого себя, т. е. подчиняться подобному себе и быть постоянно в прямой зависимости начальника; говорил — вы представляете из себя кукол, что доказывают все фрунты, в особенности пеший фрунт; он много раз осыпал нас едкими эпиграммами и не хотел слушать дельных возражений со стороны всех товарищей его»[22].

Далеко не все товарищи по роте любили и уважали Рылеева: виной тому были лень, «заносчивость и интриги» – отличительные черты  артиллерийского прапорщика; «характер его был скрытным и мстительным, за что никем не был любим». Впрочем, и Рылеев не был откровенен с сослуживцами, «избегая сотрудничества товарищей своих, которые только по необходимости держали его в обществе своем»[23].

Вполне возможно, что, описывая Рылеева подобным образом, его сослуживец несколько сгущает краски. Однако смысл этих воспоминаний вовсе не в том, чтобы очернить будущего заговорщика. Смысл воспоминаний другой, по-человечески вполне понятный. Автор, считавший себя умным человеком, дельным офицером, весьма полезным для службы, искренне удивляется тому, что он и большинство его сослуживцев оказались лишь рядовыми участниками исторического процесса. А тот из них, которого все вокруг «привыкли разуметь за человека обыкновенного, с недобрым сердцем, дурным товарищем и бесполезным для службы офицером» – сумел прославить свое имя в веках. «Думал ли он или кто из товарищей, бывших из его сослуживцев в течение шести лет, что Р[ылеев] выйдет, к удивлению всех, человеком замечательным и потребует от каждого из нас передать потомству малейшие подробности жизни его?!», «могли ли мы когда думать, чтобы прапорщик конной артиллерии, без средств к жизни, с такими наклонностями, непостоянным характером, мог затевать что-либо, похожее на дело сериозное?» – риторически вопрошает мемуарист[24].

Сослуживцы Рылеева не могли понять, чем вызвана скрытность и заносчивость младшего офицера, игравшего, как все, в карты, выпивавшего и в порыве гнева могущего отдать приказ наказать «мужика литовца за грубость». Так, например, автор мемуаров, пытаясь объяснить странное поведение прапорщика, задним числом приписывает «замечательному человеку» мысли явно более позднего времени. Оказывается, уже в годы службы Рылеев написал многие из своих стихотворных произведений, в том числе и поэму «Войнаровский» (на самом деле замысел поэмы возник у Рылеева через четыре с половиной года после отставки), стремился служить в Российско-американской компании (в которой он реально начал служить с апреля 1824 г.), мечтал удалить от управления империей Алексея Аракчеева (который тогда вовсе не был «временщиком» с неограниченной властью) и поставить во главе управления адмирала Николая Мордвинова (отголосок позднейших планов заговорщиков ввести адмирала в состав временного правительства) и т. п.

«Для меня решительно все равно, какою бы смертью ни умереть, хотя бы быть повешенным; но знаю и твердо убежден, что имя мое займет в истории несколько страниц!» – так, по мнению мемуариста, Рылеев оценивал свое будущее[25]. Естественно, в данном случае автор воспоминаний воспроизводит опубликованное в открытой печати «Донесение следственной комиссии». Именно там воспроизведены слова друга Рылеева Александра Бестужева, сказанные товарищам по заговору: «По крайней мере об нас будет страничка в истории»[26]. В годы службы Рылеев никак не мог знать и о своем будущем повешении.

Однако и в этих мемуарах, и в других документах присутствует одна существенная психологическая подробность, о которой уже говорилось выше: с юных лет его одушевляла страсть к славе. Сослуживец передает разговор Рылеева с одним из офицеров роты. «Скажите, пожалуйста, Кондратий Федорович, довольны ли вы своею судьбою, которая, как кажется, лелеет и хранит вас на каждом шагу? Мы завидуем вам!» – спросил этот офицер. «Что же тут мудреного, когда она так милостива ко мне! Я убежден, что она никогда не перестанет покровительствовать гению, который ведет меня к славной цели!» – ответил Рылеев[27]. Очевидно, в годы послевоенной службы он сумел осознать свой особый путь, который может привести его к славе.

Впоследствии, в 1823 г., Рылеев напишет, обращаясь к великому князю Александру Николаевичу:

Военных подвигов година

Грозою шумной протекла;

Твой век иная ждет судьбина,

Иные ждут тебя дела.

Затмится свод небес лазурных

Непроницаемою мглой;

Настанет век борений бурных

Неправды с правдою святой[28].

Отрывок этот отражал собственный опыт поэта: после войны стало ясно, что на службе прославиться или даже сделать сколько-нибудь заметную карьеру сложно. Мирное время требовало новых героев, тех, кто будет сражаться за социальную справедливость, во имя «святой правды». Эту истину первыми осознали столичные гвардейцы, бравшие уроки политических наук и создававшие тайные общества. До осознания этой же истины Рылеев дошел своим, особым путем.

Так, например, его острогожский знакомый Александр Никитенко, будущий цензор, литератор и академик, а в конце 1810-х гг. – «образованный» крепостной графа Шереметьева, описывает случайную встречу с ним на книжной ярмарке: «Я с одним из приятелей не преминул заглянуть в лавочку, торговавшую соблазнительным для меня товаром. Там, у прилавка, нас уже опередил молодой офицер. Я взглянул на него и пленился тихим сиянием его темных и в то же время ясных глаз и кротким, задумчивым выражением всего лица. Он потребовал “Дух законов” Монтескье, заплатил деньги и велел принести себе книги на дом. “Я с моим эскадроном не в городе квартирую, – заметил он купцу, – мы стоим довольно далеко. Я приехал сюда на короткое время, всего на несколько часов: прошу вас, не замедлите присылкою книг. Я остановился (следовал адрес). Пусть ваш посланный спросит поручика (ошибка мемуариста: в годы службы Рылеев имел чин прапорщика. – А. Г., О. К.) Рылеева”»[29].

Сослуживцы прапорщика не видели – да и, в силу очень ограниченного круга интересов, не могли видеть происходившей в нем серьезной нравственной работы. Очевидно, именно поэтому они ощущали в нем дерзкого и заносчивого чужака, не понимали его, а зачастую просто смеялись над ним. И, как следует из мемуаров рылеевского сослуживца, прапорщик эту свою отчужденность чувствовал достаточно остро: «А как часто он говаривал нам: “Г[оспода], вы или не в состоянии, или не хотите понять, куда стремятся мои помышления! Умоляю вас, поймите Рылеева! Отечество ожидает от нас общих усилий для блага страны!! Души с благороднейшими чувствами постоянно должны стремиться ко всему новому, лучшему, а не пресмыкаться во тьме. Вы видите, сколько у нас зла на каждом шагу; так будем же стараться уничтожать и переменить на лучшее!”»[30].

***

За полгода до выхода Рылеева в отставку в роте произошло событие, всколыхнувшее в общем однообразную жизнь артиллеристов. У офицеров произошел резкий конфликт с командиром, подполковником Сухазанетом. Конфликт этот опять-таки был типичным, подобные «истории» происходили после войны едва ли не в каждом подразделении. Заподозрив своего командира в личной корысти, оскорбительной невнимательности, желании обойти по службе кого-нибудь из них или просто из соображений мести офицеры вполне могли солидарно подать в отставку или прибегнуть к каким-нибудь другим коллективным действиям, вызвать командира на дуэль или просто избить его.

Один из инцидентов, произошедший в Одесском пехотном полку, приводит в своих мемуарах член тайного общества Николай Басаргин. Офицеры полка, недовольные жестокостью своего полкового командира, открыто выступили против него, причем сделали это очень простым и незамысловатым способом: избранный по жребию офицер избил полкового командира на дивизионном смотре перед строем[31]. Подобное же происшествие было и в Нарвском драгунском полку[32].

В Пензенском пехотном полку поручик Игнатий Ракуза «не отвел на квартиры роту, когда ему было препоручено, а остался самовольно в полковом штабу, и когда майор (того же полка, батальонный командир Ракузы. – А. Г., О. К.) Говоров нашел его... то Ракуза, быв пьян, делал грубости и не хотел идти на гауптвахту, и Говоров вынужден был приказать солдатам его вести, которых Ракуза в показаниях своих осмелился назвать шайкою, и чтобы замарать честь батальонного своего командира показал, якобы он его в сенях канцелярии и потом на улице бил рукою по лицу, чего свидетелями не доказано»[33].

В Полтавском пехотном полку штабс-капитан Дмитрий Грохольский отпускал «дерзкие грубости» в адрес батальонного командира майора Дурново; «история» закончилась банальной дракой между Дурново и вставшими на сторону Грохольского двумя офицерами того же полка[34].

В Новороссийском драгунском полку – после войны квартировавшем, кстати, там же, где артиллерийская рота Сухозанета, в Воронежской губернии – произошло сразу две подобные истории. Офицеры были недовольные строгостью полкового командира, полковника Евстафия Кавера – и это недовольство чуть не выплеснулось весной 1816 г. в вооруженное столкновение между Кавером и одним из младших офицеров[35]. Пять лет спустя офицеры начали травить нового полкового командира, полковника Сергея Зыбина – обвиняя его в излишней строгости с солдатами и неуважении к ним самим. Один за другим офицеры стали подавать рапорты о  болезни и невозможности, таким образом, находиться в строю[36].

Такова же и знаменитая «норовская история» 1821 г. Василий Норов, капитан лейб-гвардии Егерского полка, член тайного общества, вызвал на дуэль своего бригадного командира великого князя Николая Павловича, будущего императора Николая I. «Я вас в бараний рог согну!» – будто бы крикнул Николай Норову. Это было воспринято не только как личное оскорбление, но и как оскорбление всех офицеров полка. Норов за это был выписан из гвардии в армию и посажен под арест.

Самой продолжительной была так называемая Варшавская история, длившаяся около года. Ее активным участником был декабрист Павел Граббе. Офицеры лейб-гвардии Литовского полка, квартировавшего в Варшаве, выступили против произвола, царившего в полках корпуса: телесных наказаний и карточной игры, которую «уважали» некоторые ротные командиры. В конфликт был втянут великий князь Константин Павлович[37].

Собственно, в ряду подобных «историй» следует рассматривать и инцидент, случившийся в роте Сухозанета. Изложение обстоятельств инцидента находим в письме Рылеева к матери от 10 июня 1818 г.: «Должен я еще уведомить вас, что у нас было случилась в роте весьма неприятная история: Сухозанет, дабы перессорить между собой офицеров, представил младших к повышению чинов. Эти догадались, и все пошли к нему. Те, которых он представил, сказали ему, что они не чувствуют, дабы они сделали для службы что-либо отличное противу своих товарищей, а те, которых он хотел было обойти, сначала довольно учтиво, а наконец, видя, что он не унимается, с неудовольствием доказывали ему – как он несправедлив. Видя же, что и это его не трогает, все офицеры, и представленные и обойденные, подали к переводу в кирасиры... Федор же Петрович Миллер, находясь в числе обиженных, будучи им весьма дерзко оскорблен, вынужден был поступить с ним как с подлецом. Но, слава богу – все обошлось хорошо. Корпусной начальник артиллерии приезжал нарочно в Белогорье, дабы успокоить господ офицеров и уверить Сухозанета, что он кругом виноват. После сего, хотя он и примирил офицеров с ним, но этот мир не продолжится долго. Ибо все решилися разными дорогами выбраться из роты. Федор Петрович выходит в отставку. Кажется, что и Сухозанет после полученного от него подарка должен оставить службу»[38]. Рылеев объяснял матери, что сам он к этой истории не имеет ровно никакого отношения – поскольку в момент ее начала он отсутствовал в ротной квартире.

Эту же историю, но несколько по-иному рассказывает и сослуживец Рылеева по роте – автор воспоминаний. Акценты в его рассказе смещены: виноватым в «истории» оказывается сам Рылеев, «жестоко отблагодаривший» ротного командира за хорошее отношение к себе. Согласно мемуаристу, Рылеев «прежде старался клеветать его повсюду и довел до того, что той же батареи прапорщик Миллер единственно по наущению Рылеева, как однокашника по корпусу, должен был принять дуэль на пистолетах, причем Рылеев у Миллера был секундантом. Сухозанет остался невредим, а Миллер был ранен в руку»[39].

Никаких иных свидетельств об этой «истории» не сохранилось – поэтому сделать точные выводы о ее причинах, ходе и составе участников достаточно сложно. Можно говорить о том, что «история» была замята. Обычно следствием такого рода происшествий, особенно окончившихся дуэлью, бывал арест выступивших против командира офицеров, долгое разбирательство в военном суде, в лучшем случае отставка, а в худшем – разжалование «бунтарей» в солдаты (по итогам одной только «зыбинской истории» в Новороссийском полку 19 офицеров подверглись взысканию, 8 из них были разжалованы в рядовые). В отставку неминуемо должен был быть отправлен и командир – как не сумевший внушить к себе уважение со стороны собственных подчиненных.

Однако надежды Рылеева на то, что «после полученного подарка» подполковник Сухозанет уйдет в отставку, не оправдались. Более того, через две недели произошедшего начальник артиллерии 1-й армии князь Лев Яшвиль представил ротного командира к производству в следующий чин, в чин полковника. Соглашаясь с представлением Яшвиля, военный министр и – по совместительству – инспектор артиллерии барон Петр Меллер-Закомельский рапортовал царю, что Сухозанет, как и несколько других особо отличившихся в службе офицеров-артиллеристов, вполне достоин стать полковником[40]. В сентябре того же года был подписан соответствующий высочайший приказ. Ни Яшвиля, ни Меллера-Закомельского, ни императора не смутил тот факт, что Сухозанет по правилам не должен был получать этот чин – поскольку в артиллерии на том момент служили 25 подполковников, чья выслуга в этом чине была больше.

Не ушел в отставку и прапорщик Федор Миллер – который, согласно свидетельствам и Рылеева, и его сослуживца – лично выступил против командира. В августе того же года его перевели – с чином подпоручика – в Учебный карабинерный полк, занимавшийся обучением рекрут для армейских подразделений[41]. По Табели о рангах чин артиллерийского прапорщика как раз и равнялся чину пехотного подпоручика.

К этому следует добавить, что, по-видимому, роль самого Рылеева в этой истории вряд ли была значительной. Очевидно, что отставка его, последовавшая в декабре 1818 г., с «историей» в роте связана не была. По крайней мере, в цитированном выше письме к матери он утверждает, что вообще не был свидетелем событий: «меня же тогда при штабе не случилось». «Я подаю в сентябре в отставку, Сухозанет не может причесть к последствиям случившихся в роте неудовольствий, ибо намерение мое ему давно было известно», – констатировал он[42].

Впоследствии, живя в столице после отставки, и Рылеев, и его жена живо интересовались судьбой Сухозанета. «Еще, милая сестрица, уведомляю вас: Сухазанет Петр Онуфиревич произведен в полковники», – сообщала в 1819 г. Наталья Рылеева оставшейся в деревне сестре Анастасии[43]. А в опубликованной в 1820 г. в журнале «Отечественные Записки» статье «Еще о храбром М.Г. Бедраге» Рылеев отзывался о своем бывшем начальнике как об офицере, «известном в артиллерии своею ревностию и усердием к службе»[44].

…В конце 1818 г., выходя в отставку, Рылеев, очевидно, хорошо представляя себе, как он будет строить собственную жизнь, к чему будет стремиться. Через два года о нем – как о поэте и борце с несправедливостью – уже говорила вся образованная Россия.

Опубликовано: Россия XXI. 2013. № 4. С. 160–177.

Примечания

[*] Подготовлено при поддержке Программы стратегического развития РГГУ.


[1] Цит. по: Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование: В 4 т. СПб., 1898. Т. 4. С. 16–17.

[2] Цит. по: Заболоцкий-Десятовский А.П. Граф Киселев и его время. СПб., 1882. Т. 1. С. 86.

[3] Цит. по: Шильдер Н.К. Император Николай I. Его жизнь и царствование: В 2 кн. М., 1996. Кн. 1. С. 100.

[4] Гордин Я.А. Дуэли и дуэлянты. СПб., 1997. С. 27.

[5] Подробнее о годах обучения Рылеева в корпусе см.: Готовцева А.Г., Киянская О.И. К истории военного образования в России в начале XIX века: К.Ф. Рылеев в 1-м кадетском корпусе // Россия XXI. 2013. № 1. С. 90–113.

[6] Подробнее об этом см.: Готовцева А.Г., Киянская О.И. Правитель дел: К истории литературной, финансовой и конспиративной деятельности К.Ф. Рылеева. СПб., 2010. С. 21–27.

[7] РГВИА. Ф. 395. Оп. 60. 2 отд. 1 ст. 1816 г. Д. 818. Л. 1.

[8] Там же. Оп. 71. 2 отд. 3 ст. 1820 г. Д. 1668. Л. 9 об., 11.

[9] См. об этом: Из неизданной переписки Рылеева // Литературное наследство. М., 1954. Т. 60: Декабристы литераторы. [Т.] 1. С. 159; Удодов Б.Т. К.Ф. Рылеев в Воронежском крае. Воронеж, 1971. С. 16–20.

[10] См.: Из неизданной переписки Рылеева. С. 156–164.

[11] Высочайшие приказы о чинах военных. 1822. Январская треть. 15 февраля. [СПб.,] [1823]. С. 98.

[12] РГВИА. Ф. 395. Оп. 73. 1822 г. Д. 1137. Л. 2–2 об, 10–10 об.

[13] Там же. Оп. 160. 1854 г. Д. 5. Л. 10 об – 11.

[14] Рылеев К.Ф. Полн. собр. соч. М.; Л., 1934. С. 463.

[15] Там же. С. 96–97.

[16] См.: Воспоминания о Рылееве его сослуживца по полку А.И. Косовского (1814–1818) // Литературное наследство. М., 1954. Т. 59. С. 238–250.

[17] Цейтлин А.Г. Предисловие к «Воспоминаниям о Рылееве его сослуживца по полку А.И. Косовского» // Там же. С. 237.

[18] Воспоминания о службе К.Ф. Рылеева в конной артиллерии // Готовцева А.Г., Киянская О.И. Правитель дел. С. 219–220.

[19] Там же. С. 217.

[20] Там же. С. 211, 212–213.

[21] Там же. С. 220, 216.

[22] Там же. С. 211–212.

[23] Там же. С. 211, 212.

[24] Там же. С. 212, 222–223.

[25] Там же. С. 219.

[26] ВД. М., 1980. Т. 17. С. 52.

[27] Воспоминания о службе К.Ф. Рылеева в конной артиллерии. С. 221.

[28] Рылеев К.Ф. Соч. Л., 1987. С. 65.

[29] Писатели-декабристы в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1980. Т. 2. С. 40–41.

[30] Воспоминания о службе К.Ф. Рылеева в конной артиллерии. С. 220.

[31] См.: Басаргин Н.В. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск, 1988. С. 63–64.

[32] См.: Нечкина М.В. Движение декабристов: В 2 т. М., 1955. Т. 2. С. 19.

[33] РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 432. Л. 35 об – 36.

[34] Там же. Д. 313.

[35] См.: Потто В.А. История Новороссийского драгунского полка. СПб., 1866. С. 63–68.

[36] См. об этом подробнее: Готовцева А.Г. К вопросу о настроениях в армии перед восстанием декабристов. Из истории Новороссийского драгунского полка // Вiсник Чернiгiвського державного педагогiчного унiверситету. Вип. 52. Сер. Iсторичнi науки № 5. Чернiгiв, 2008. С. 65–72.

[37] См.: Ланда С.С. Дух революционных преобразований. М., 1975. С. 235–239.

[38] Рылеев К.Ф. Соч. С. 283–284.

[39] Воспоминания о службе К.Ф. Рылеева в конной артиллерии. С. 212.

[40] См.: РГВИА. Ф. 395. Оп. 66/328. 2 отд. 1819 г. Д. 1809. Л. 6–6 об.

[41] См.: Высочайшие приказы о чинах военных. 1818. Майская треть. 19 августа. [СПб.,] [1819]. С. 471.

[42] Рылеев К.Ф. Соч. С. 283.

[43] Рукописный отдел Института русской литературы (ИРЛИ). Ф. 269. Оп. 2. Ед. хр. 47. Л. 2 об.

[44] Рылеев К.Ф. Полн. собр. соч. С. 296.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.