Москва – град святого Петра: столичный миф в русской литературе XIV–XVII вв. | История и литература | История и литература

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная История и литература Москва – град святого Петра: столичный миф в русской литературе XIV–XVII вв.  
Москва – град святого Петра: столичный миф в русской литературе XIV–XVII вв.
М.П. Одесский

Изучая миф и/или текст Москвы, исследователи привычно тяготеют к материалам, относящимся к петербургскому (или постпетербургскому) периоду русской истории. Это вполне объяснимо. «Петербург vice versa Москва – слишком броская, эффектная, “остроумная” (в барочном смысле) формулировка проблемы и, по сути дела, достаточно тривиальная смысловая конструкция, чтобы не стать объектом определенной моды, предметом попыток разыграть заложенную в ней идею до конца, до предела, с дополнительным акцентированием, с готовностью идти на преувеличения и упрощения»1.

«Остроумная» формулировка «Москва/Петербург» может парадоксально оказаться полезной и применительно к допетербургской фазе бытования «московского текста».

Петербург, основанный в опровержение Москвы, тем самым необходимо воспринимался «как новая Москва (новый “царствующий град”, как его было повелено официально именовать)»2. Различительное противопоставление предполагало сходство. Миф новой столицы наследовал мифу прежней. Порой – в неожиданных частностях.

Петербург основан Петром I. На что указывает имя города, хотя, как известно, указывает опосредованно. Имя Петербурга с именем царя-основателя связано через имя царева патронима – св. Петра апостола. Поскольку же «Петр» по-гречески значит «камень», камень приобрел характер отличительного атрибута новой столицы. Суммируя различные факты, Б.А. Успенский констатирует, что «ассоциация Петра и камня реализуется в противопоставлении деревянной Руси и каменного Петербурга <...> Тем самым фактически создается не только образ Петербурга как каменной столицы, но и образ деревянной России как ее антипод»3.

Казалось бы, формулировка «столица – св. Петр – камень» в русских условиях уникальна и вне специфических обстоятельств Петербурга непредставима. Однако как раз Москва выступает в древнерусской литературе каменным городом, за который предстательствует св. Петр, но не апостол, а митрополит Киевский и всея Руси (ум. 1327). Тот самый, который перенес митрополию из Владимира в Москву.

В текстах конца XIV – XV в. – «эпохи Андрея Рублева и Епифания Премудрого», эпохи Куликовской битвы и московской славы – город уже наделен постоянным эпитетом «каменный» и заступником Петром Митрополитом.

Вот в «Сказании о Мамаевом побоище» (начало XVI в.) перед походом великий князь молится в Успенском соборе у гробницы Петра: «Ныне убо на мя оплъчишися супостати погании и на град твой Москву крепко въоружаются. <...> И тебе ныне подобаеть о нас, грешных, молитися, да не приидеть на нас рука смертнаа и рука грешнича да не погубить нас. Ты бо еси стражь нашь крепкий от супротивных нападений, яко твоа есмы паствина», вот войска выступают: «...не соколи вылетели ис каменна града Москвы, то выехали русскыа удалци съ своимъ государемъ, с великимъ княземъ Дмитреемъ Ивановичем», а вот, соответственно, Дмитрий Донской в ночь перед Куликовской битвой взывает к «твръдому и необоримому заступьнику нашему и молебнику иже о насъ, к тебе, русскому святителю, новому чюдотворцу Петру, на его же милость надеемся»4.

Может показаться, что «камень» и «Петр» соседствуют совершенно случайно и что «каменная» доминанта «славного града Москва» правдоподобно объяснима просто как горделивая социокультурная реакция на кремлевские стены, воздвигнутые при Дмитрии Донском, которые значительно улучшили фортификационные качества города.

Но неизвестный автор «Повести о нашествии Тохтамыша» как раз наставительно рассказывает, что в 1382 г. татары – несмотря на стены – ворвались в город. В самом начале «Повести» князь Олег Рязанский, споспешествуя Тохтамышу в антимосковских замыслах, «некаяя словеса изнесе о томъ, како пленити землю Рускую, како бес труда взяти каменъ град Москву, како победити и издобыти князя Дмитриа»5. Пока Тохтамыш с Олегом строили коварные планы «беструдного» взятия каменной крепости, нечестивые москвичи – вместо покаяния и молитвы – буянили и пьянствовали, полагаясь на неприступность укреплений: «Не устрашаемся нахожениа поганых татар, селикъ твердъ град имущи, еже суть стены камены и врата железна»6. За что и были наказаны. В финале «Повести» изображается московское запустение, где вместо «цивилизованного» камня воцарились изначальная пустыня и «дикая» земля. «И бяше дотоле, преже видети, была Москва град великъ, град чюденъ, градъ многочеловеченъ, в нем же множество людий, в нем же множество господьства, в нем же множество всякого узорочья. И пакы въ единомъ часе изменися видение его, егда взят бысть, и посеченъ, и пожженъ. И видети его нечего, разве токмо земля, и персть, и прах, и пепел, и трупиа мертвых много лежаща, и святыа церкви стояще акы разорены, акы осиротевши, акы овдовевши»7.

«Тверд и необорим» небесный заступник Петр, а не кремлевские стены. Эпитет «каменный» чреват конфликтом. «Каменное», с одной стороны, подразумевает городские стены, олицетворяющие гибельную надежду москвичей на самих себя, с другой же – неземную крепость заступничества св. Петра.

Это противопоставление выражено в «Повести о Темир Аксаке», как бы полемически соотнесенной с «Повестью о нашествии Тохтамыша». Изначально там возникает ситуация, напоминающая катастрофу 1382 г. На Москву в 1395 г. ополчился новый враг, опасней прежнего, ведь Темир Аксак, Тамерлан, уже успел одолеть московского разорителя Тохтамыша. Великий князь Василий Дмитриевич, разумеется, принимает разумные оборонительные меры. «Такоже повеле князь наместникомъ своимъ и властельмъ, и воеводамъ градскимъ укрепити осаду и собрати воя вся. Они же, слышавъ повеление господина своего, собраша люди и весь град, и укрепиша осаду»8. Но прежде всего великий князь с митрополитом Киприаном позаботились о защите небесной. Они доставили из Владимира чудотворную Богородичную икону, и чудо произошло: Тамерлан отступил от московских пределов. Автор «Повести» не забывает и митрополита Петра. «Не мы бо их гонихом, но Богъ прогони ихъ невидимою силою своею и причистыя Его матери, скорыя заступницы наша в бедахъ, и молитвою угодника Его, боголюбивого пресвятого заступника граду нашему Москве и молебника граду нашему Москве находящия на ны беды; посла по нихъ страхъ и трепетъ, да окаменеются»9. Метафорический глагол «окаменеть» прямо-таки понуждает предположить знание книжником прямого смысла имени «Петр».

Не удивительно, что участник событий XIV–XV вв. митрополит Киприан написал «Житие митрополита Петра». В середине XVI в. «Житие» было включено в «Степенную книгу»10, один из монументальных проектов эпохи Ивана Грозного, в которых Московское царство описывало себя.

Киприан повествует, как митрополит Петр «прииде во славный градъ, зовомый Москва, еще тогда малу сущу ему и немногонародну, а не якоже ныне видимъ есть нами». При мысли о величественных переменах, случившихся за истекшие сто лет, у агиографа как будто дух захватывает. А превратилась Москва из города «малого и немногонародного» в «славный» благодаря митрополиту Петру, который подал князю Ивану Даниловичу Калите пророческий совет: «Аще мене, сыну, послушаеши и храмъ Пречистыя Богородицы воздвижеши во своем граде, и самъ прославишися паче иныхъ князей и сынове и внуцы твои въ роды и роды. И градъ прославленъ будетъ во всех градехъ Рускихъ, и святители поживуть въ немъ, и взыдуть руки его на плеща врагъ его, и прославится Богъ въ немъ; еще же и мои кости в немъ положени будуть»11. Залогом, знаком будущего величия и стало строительство первой московской каменной церкви - во имя Успения Пресвятой Богородицы, где и положены мощи святителя: «...тебе предстателя Руськая земля стяжа, славный же градъ Москва честныя твоя мощи, яко же некое сокровище честно соблюдаетъ»12.

Имя Москвы явно охватывает государство/город/храм в их недифференцированном единстве. И – соответственно – камень горнего заступничества не только противопоставлен дольней «каменности» кремлевских стен, но и обеспечивает ее, будучи манифестирован в каменном же кремлевском Успенском соборе. Формула «столица – св. Петр – камень» может быть раскрыта как «столица – камень горний – камень дольний».

Наконец, в цикле «повестей о начале Москвы» (приблизительно датируется серединой XVII в.) перипетии основания столицы так же венчаются пришествием в город Петра Митрополита и его пророчеством, восходящим (возможно, через посредников) к «Степенной книге»13: «Яко по Божию благоволению будет град сей царствующим, велми распространится, и устроится в нем дом всемогущия и живоначальныя святыя Троицы и Пречистыя его матере Пресвятыя Богородицы, и церквей Божиих буде множество, и наречется сей град вторый Иерусалим, и многим державством обладатель, не токмо всею Росиею, но и всеми странами прославится, восточною и южною и северною, и пообладает многими ордами до теплого моря и от студеного окияна, и вознесется рука высока Богом дарованная отныне и до скончания миру»14.

В сравнении со «Степенной книгой» заметно, что представление будущего Москвы реализуется при помощи небывалых, характерно «имперских» клише пространства/времени – «до теплого моря и от студеного окияна», «отныне и до скончания миру». Это уже та мифология столицы, которая прямо предваряет мифологию «новой Москвы», нового града святого Петра – Санкт-Петербурга.

2.

Вообще, «повести о начале Москвы» – основной источник, позволяющий реконструировать столичный миф в древнерусской литературе. Этот цикл достаточно хорошо изучен с точки зрения как источников и текстологии, так и поэтики.

«Московские повести», согласно классификации С.К. Шамбинаго (небесспорной, но удобной при кратком обозрении), разделяются на три группы: «1) «хронографическая повесть», с уклоном к летописному изложению, обычно помещаемая в хронографических сборниках; 2) новелла, отличающаяся художественными описаниями, развитием любовного элемента и удалением от исторической действительности; 3) сказка, характерная полным разрывом с историей, наличием элемента сказочной фантастики и устно-поэтическими приемами сказа»15.

В «хронографической повести» князь Юрий Долгорукий убил боярина Кучку, хозяина территории, «иде же ныне царствующий град Москва, оба полы Москвы-реки», а затем на этом месте сам основал «древян град»16. Подчеркивая, что город в «начале» – деревянный, автор, очевидно, не просто констатирует факт, но имеет в виду перспективу грядущего «каменного» величия, открытую из времени его писания. Кучковичи же после гибели отца были взяты ко двору Андрея Юрьевича Боголюбского, однако заплатили злом за добро и погубили благодетеля при содействии жены того Улиты. Князь Михаил Юрьевич (брат убитого), узнав о злодеянии, жестоко отомстил заговорщикам.

В «новелле» князь Суздальский Даниил Александрович, подобно Андрею Боголюбскому, так же приблизил ко двору Кучковичей и так же пал жертвой предательства. Так же Кучковичам пособничала княгиня Улита. Так же мстит брат – князь Владимирский Андрей Александрович, который умертвил заговорщиков, а вместо московских «красных сел и слобод» построил город. Впоследствии князем в этом городе стал сын Даниила – Иван Данилович (т. е. Иван Калита), при котором собственно в город явился митрополит Петр и провозгласил великую будущность Москвы.

Реальные исторические факты в «московских повестях» преображены и причудливо «перемонтированы». «События, – констатирует М.А. Салмина, – имевшие место в середине XII века (основание Москвы Юрием Долгоруким) и в 1170-е годы (убийство Андрея Боголюбского и месть за него брата убитого – Михаила), перенесены в XIII век и включены в вымышленные биографии сыновей Александра Невского»17. Ведь согласно летописным свидетельствам слава основателя будущей столицы, города Москвы, приписывалась князю Суздальскому и великому князю Киевскому Юрию Владимировичу Долгорукому. Это же «официально» подтверждает «Степенная книга», сообщая, что Юрий Долгорукий «в богоспасаемомъ граде Москве господьствуя, обновляя въ немъ первоначальственное скипетродержание благочестивого царствия, иде же ныне благородное ихъ семя царское преславно царствует»18.

Даниил же Александрович (ум. 1303), сын Александра Невского, был в действительности не Суздальским князем, но именно зачинателем династии московских князей, московской государственности. Со своим старшим братом, великим князем Андреем Александровичем, находился отнюдь не в дружественных отношениях. В роли «строительной жертвы» не оказывался и закончил дни в мире и покое. Очевидно, как заметил С.К. Шамбинаго, «когда Москва и Московское государство стали пониматься безраздельно, Даниил легко мог быть сочтен и за основателя самой столицы великого государства»19.

Механизм перенесения объясняется «безраздельным» пониманием Москвы-государства и Москвы-города, а мостик через полтора столетия позволяет перекинуть фигура Андрея Боголюбского. Сын Юрия Долгорукого, он – подобно вымышленному Даниилу Александровичу «московских повестей» – в 1174 г. принял смерть от Кучковичей, о чем подробно рассказано в «Повести» XII в. «Повесть», правда, ничего не говорит об участии жены. Но историки и литераторы XVIII в. (В.Н. Татищев, А.П. Сумароков), опираясь на свои источники, уже сообщают сведения о злодейке-Улите. А значит, связь «начала истории» Москвы с убийством князя (Андрея Юрьевича/Даниила Александровича) «опирается на некую локальную (суздальскую и/или московскую) устную традицию, на некое предание», ядро которого – «меморат, в частности, связанный с убийством Андрея Боголюбского»20.

В аспекте московского мифа целесообразно акцентировать, что усилиями именно Андрея Боголюбского попала на Владимиро-Суздальскую Русь чудотворная икона Богородицы, обеспечившая победу над Тамерланом. Эта икона была причислена к сакральным сокровищам Успенского собора Москвы, сам же князь-страстотерпец покоился в Успенском соборе Владимира, на который москвичи вообще ориентировались и который в связи с переносом резиденции митрополита как бы воспроизводили на своей земле. Так что Андрей Боголюбский непосредственно причастен к созиданию «небесной» московской крепости.

Кроме того, Андрей Боголюбский – в соответствии с позднейшим московским идеалом – прославился как государь-строитель. «Повесть об убиении Андрея Боголюбского» даже начинается с похвалы его заботам о зодчестве: «уподобися царю Соломону, яко домъ Господу Богу и церковь преславну святыя Богородица рождества посреде города камену создавъ <...> подобна тое святая святыхъ, юже бе Соломонъ царь премудрыи создалъ, тако и сии князь благоверныи Андреи и створи церковь сию в память собе»21.

Уподобление владимирского князя царю Соломону – строителю Иерусалимского храма – тем замечательней, что, по наблюдению Р.О. Якобсона, московские князья (возможно, в своем строительном пафосе) так же тешились этой символической аналогией22. Да и «Повесть», несмотря на агиографический характер, отмечает не только храмовое, но и светское строительство князя. «Князь же Андреи бе городъ Володимерь силно устроилъ, к нему же ворота златая доспе, а другая серебромъ учини»23.

Итак, Андрей Боголюбский не только герой «мемората», имевший отношение к «началу» города Москвы, не только родич тех князей, которые создали московскую государственность. Он – святой (мощи страстотерпца, кстати, были обретены в 1700 г., приблизительно в то время, когда сочинялись и/или активно переписывались «московские повести»), по смежности (через Владимирскую икону) и по аналогии (Успенский собор во Владимире и Москве) манифестированный в камне центрального столичного храма.

Сходным образом Даниил Александрович – основатель московской княжеской династии, и «строительная жертва» (в повести), и князь-святой. Культ «благоверного», как показал Шамбинаго, получил распространение сравнительно поздно – в эпоху Ивана Грозного, будучи зафиксирован в «Степенной книге», вообще склонной к агиографическому описанию представителей правящей династии; в годы Смуты по повелению первого патриарха Московского Иова составлены стихиры и канон; наконец, в 1652 г., при патриархе Никоне, происходит обретение мощей24, что, по единодушному мнению специалистов, прямо связано с появлением «московского цикла».

Впрочем, «каменное» выражение культа первого московского князя носит специфический, так сказать, «внекремлевский» характер. Даниил Александрович основал – за пределами Кремля – монастырь в честь Даниила Столпника, где и был похоронен. «Степенная книга» отмечает, что «ради смирения не изволи въ церкви положенъ быти, но на монастыри, идеже и прочую братию погребаху»25. Со временем, однако, могила была забыта: «Мнозимъ же летомъ пришедшимъ, и монастырь Даниловский оскуде <...> яко ни следу монастыря познаватися; токмо едина церкви оста во имя святого Данила Столпьника <...> Монастыря ни въ слуху не бяше, аки не бысть». И далее повествуется о чудесах, благодаря которым – уже в пору расцвета могущества Москвы – был обнаружен «небрегомый камень на гробе»26, что дало Шамбинаго возможность констатировать «мотив оскорбления так или иначе священного камня»27. Как в случае с митрополитом Петром, образ Даниила одновременно ассоциируется и с государственной мощью, и с истинной «необоримостью» – небесной необоримостью святости.

Несмотря на фантастическую манеру рассказа, та же мысль угадывается в «сказочном» типе «московских повестей». Москву «зачинает» некий князь Даниил Иванович (реже в списках – Даниил Александрович28), «после Рюрика, короля римского(!) въ 14 колене, пришед из Великаго Новаграда в Суздаль(!)». Он увидел «посреде болота островъ малъ, а на немъ поставлена хижина мала, а живетъ в ней пустынникъ, а имя ему Букалъ. <...> И ныне на том месте Божиимъ повелением царской дворъ»29. В отличие от «хронографической повести» и «новеллы», кровавых преступлений в «сказке» никто не совершает, но будущее великого города все равно гарантируется чудесными обстоятельствами «начала» – на этот раз святостью «хижины» отшельника.

После Букаловой хижины Даниил Иванович оказывается «в горахъ», где живет еще один пустынник – римлянин (!) Подон. Подоново обиталище князю тоже пришлось по нраву, но от градостроительных инициатив его удерживает пророчество: «Князе, не подобаетъ ти зде веселитися, то есть место домъ Божии. Созижди ту храмъ...»30. Так и вышло, что на месте Букаловой хижины «зачали» Москву, на Подоне же воздвигли храм Спаса. (Стоит отметить, что здесь опять возникает «внекремлевская» тенденция, характерная для «данииловской» версии московского мифа.) Профанное противопоставлено сакральному и одновременно «крепится» им. Потому в итоге Даниил выслушивает пророчество, близкое тому, которое Иван Данилович в «новелле» получил от митрополита Петра: «Великий княже, на семъ месте созиждется град превеликъ и распространится царствие <...>, и в нем умножатся различных ордъ люди»31.

В вариативном пространстве «московских повестей» формула «столица – камень горний – камень дольний» значит то же, что и «столица – строительная жертва – государственное величие».

Остается добавить, что в специфической летописной традиции, связанной со «Степенной книгой» и предшествовавшей «московским повестям» (по наблюдениям С.К. Шамбинаго, М.Н. Тихомирова, М.А. Салминой32), обе формулы функционируют не как варианты («парадигматически»), но как элементы единого целого («синтагматически»). Так, одна из летописей, включающая рассказы об убийстве князя, о пророчестве митрополита Петра и закладке Успенского собора, венчается сообщением о строительстве Дмитрием Донским кремлевских стен в 1367 г.33

3.

В историческом аспекте древнерусский миф столицы, описываемый формулой «столица – камень горний – камень дольний»/ «столица – строительная жертва – государственное величие», отличался от петербургского варианта принципиальным отказом от уникальности, принципиальной установкой на традиционность. Не то ценно, что при «начале Москвы» произошли знаменательные события. Ценно, что такие же события происходили при «начале» других великих городов. Москва – великий город в той мере, в какой она – новый Владимир (ср. воспроизведение имени центрального Успенского храма и наследование Владимирской иконы), новый Иерусалим (ср. Соломоновы аналогии)34, Рим или Константинополь (ср. формулу XV–XVI вв. «Москва – третий Рим»). Если же к этому добавить «безраздельное» представление о Москве как храме/городе/государстве, станут совершенно ясны причины, в силу которых московский миф в текстах XIV–XVI вв. выражен смутно, имплицитно.

Только в XVII в. – как результат кардинального изменения типа социума, формирования нового, «предимперского» сознания, «моды на генеалогические и баснословные упражнения на историческую тему»35 – наступило, наконец, время «жанра исторической “предповести”, рассказа о начале традиции (с элементами этиологической легенды...), создаваемого в тот период, когда впервые появляется потребность в уяснении своих «исторических» (конкретно – пространственно-временных и персонажных) корней. Эти тексты (и в этом их другая не менее важная особенность) строятся как художественная (по сути дела) композиция, опирающаяся, в частности, на принципиальную мозаичность источников. Есть веские основания говорить о единой линии развития от этих текстов до беллетризованных “исторических повестей” второй половины XVIII века и далее»36.

Иначе говоря, наступило время мифа столичного города, интереса к определенной пространственно-хронологической точке, что и выразилось в «московском цикле».

«Поистинне же сей град именуется третий Рим, понеже и над сим бысть в зачале то же знамение, яко же над первым и вторым; аще и различно суть, но едино кровопролитие»37. Эти размышления, которыми автор открывает «хронографическую повесть», построены как силлогизм. Если Москва – третий Рим, если первый и второй Рим стоят «на-крови», то и Москва должна возникнуть «не бес крове же». Или: коли Москва стоит «на-крови», значит, она – великий город, развернутым доказательством чего и оказывается «хронографическая повесть». Привычные элементы «московского» мифа переосмыслены на новый – рассудочный, официально-«имперский» – манер.

Соответственно, основание Петербурга – в предложенной перспективе – оказывается очередной (после «московских повестей») попыткой реализации мифа столичного города, и обращение к освоенной формуле «столица – св. Петр – камень» более чем предсказуемо. В преобразованном виде, разумеется.

Можно даже предположить, что петровская оппозиция «каменного Петербурга»/«деревянной России/Москвы» соотносима с подразумеваемой в «хронографической повести» оппозицией «деревянной Москвы Юрия Долгорукого»/«каменной Москвы – царствующего града». Да и культ Петра Митрополита также находился в поле внимания царя-реформатора. В московском Верхнепетровском монастыре, обновленном иждивением семьи Нарышкиных, в 1690 г. был освящен храм Петра Митрополита – в присутствии, кстати, юного царя, а позднее, в 1705 г., этот образ в панегирических целях использовал архиепископ Черниговский Иоанн Максимович в хвалебной части своего «Алфавита»: «Святителя Христова Петра пророческие слова (Ивану Калите при закладке Успенского собора. – М. О. ) восприимут совершение в тезоименитом своем благочестивейшем нашем царю Петру...». Так что Петр Митрополит окказионально выступал как заместитель постоянного «панегирического» двойника Петра I – патронима-апостола38.

Создав свой вариант столичного мифа – миф Санкт-Петербурга, царь, впрочем, отнюдь не табуировал прежнюю, «московскую» версию – как это может показаться. Более того, в какой-то мере он и задал государственную (и культурную) ситуацию двух столиц.

15 ноября 1723 г. был издан Манифест «О короновании Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны». Закон этот замечательно иллюстрирует особенности ментальности петровской эпохи. Необходимость особого «коронования» Екатерины, уже более десяти лет являвшейся законной женой царя, вначале доказывается ссылками на авторитетные образцы: «Понеже всем ведомо есть, что во всех Христианских Государствах непременно обычай есть Потентатам супруг своих короновати...». Приведя перечень византийских (!) прецедентов, Манифест затем переходит к следующей группе аргументов, указывая на специфически петровскую идеологему персональных заслуг (ср. «Табель о рангах» и знаменитую воинскую службу Петра, с последовательным получением чинов и орденов): «И понеже не неведомо есть, что в прошедшей двадцатиединолетней войне <...> Наша Любезнейшая Супруга, Государыня Императрица Екатерина Великою помощницею была». И вывод: «Того ради данною нам от Бога самовластию за такие супруги Нашея труды коронациею Короны почтить, еже Богу изволившу, нынешния зимы в Москве имеет совершено быть»39. Как привычные византийские образцы контаминировались с персональными, почти воинскими, заслугами Екатерины I, так и небывалое коронование жены императора должно было состояться при знакомых обстоятельствах - в Москве. Подразумевалось, в Успенском соборе, что незамедлительно и произошло – в мае 1724 г.

Решая по обыкновению вполне конкретные политические задачи, Петр I, тем не менее, ориентировался на сложившийся столичный миф и в итоге инициировал его новую разновидность. Статус столицы отошел к каменному граду первоверховного апостола, в Москве же – в храме Петра Митрополита – укоренился «коронационный» миф.

В дальнейшем императоры из династии Романовых, по-«земному», светски вступая на престол в Петербурге, должны были подкрепить свои права коронацией в кремлевском храме Успения Богородицы, откуда возникла интереснейшая «московская» традиция хвалебных од, триумфальных торжеств, карнавалов и народных гуляний. Вплоть до легендарной Ходынки в мае 1896 г., когда в беспорядочной толчее при коронационных гуляниях погибло более 1200 человек. Оппозиционными публицистами это было осмыслено как символ (не без эсхатологической окраски) монаршего деспотизма. Что выходило легко и естественно постольку, поскольку по сути было «обратным» прочтением официального «коронационного» текста Москвы.

Кстати, А.И. Герцен, постоянно «игравший» с культурными символами, в «Былом и думах» представил сходный образчик «коронационного» антимифа. «Все ожидали облегчения в судьбе осужденных, – писал он о декабристах в III главе первой части мемуаров, – коронация была на дворе. Даже мой отец, несмотря на свою осторожность и на свой скептицизм, говорил, что смертный приговор не будет приведен в действие, что все это делается для того, чтоб поразить умы. Но он, как и все другие, плохо знал юного монарха».

В VI главе Герцен приводит еще одну историю такого же рода. Здесь фигурировали уже не «громкие» декабристы, а мало кому известные сестры Пассек, вознамерившиеся просить государя за некогда опального отца. «В это время Николай праздновал коронацию, пиры следовали за пирами, Москва была похожа на тяжело убранную залу, везде огни, щиты, наряды... Две старших сестры, ни с кем не советуясь, пишут просьбу Николаю, рассказывают о положении семьи, просят пересмотр дела и возвращения имения. Утром они тайком оставляют дом, идут в Кремль, пробиваются вперед и ждут “венчанного и превознесенного царя”. Когда Николай сходил со ступеней Красного крыльца, две девушки тихо выступили вперед и подняли просьбу. Он прошел мимо, сделав вид, что не замечает их; какой-то флигель-адъютант взял бумагу, полиция повела их на съезжую»40. Формула «коронационного» мифа у Герцена: «в царском пиру – похмелье».

Наряду с «петербургским» и «московски-коронационным», в XVIII в. бытует «романсно-эротический» вариант столичного мифа. Схематически его появление объяснимо как следствие обособления формулы «столица – строительная жертва – государственное величие» от формулы «столица – св. Петр – камень». Последняя по-прежнему пребывает «на верхах» – как элемент государственного официоза. Первая же «понижается», питая развлекательную литературу.

Исследователи «московских повестей» констатируют (хотя используя – в духе времени – слишком уж социологизированные дефиниции), что аксиологическая стратификация столичного мифа даже предшествовала радикальным новациям Петра I: если «хронографическая повесть» тяготела к летописному («высокому») полюсу, то «новелла» (и тем более – «сказка») составляла «чтение подвижного, скептически настроенного посада»41.

К тому же некоторые подробности убийства Даниила Александровича Суздальского вообще позволяют сближать «новеллу» с фольклором. Спасаясь от Кучковичей, князь, чья смерть послужит «началу» Москвы, неудачно пытался переправиться через Оку, а с Москвой-рекой явно ассоциировался мотив гибельной реки Смородины, непременного «места гибели героя или героини»42. В фольклорных песнях, как и в «новелле», прослеживается «эротический» сюжет, варианты которого охватывает формула «река-Москва/Смородина – место/причина – гибели героя/героини».

«Другое, – писал И.Е. Забелин, – собственно эпическое, имя Москвы-реки – Смородина – сохранилось в былинах и песнях. В одной из былин сказывается, как:

Князь Роман жену терял;

Жену терял, он тело терзал,

Тело терзал, в реку бросал,

Во ту ли реку во Смородину...

В былинной же песне о бесприютном и злосчастном добром молодце река Смородина прямо называется Москвою-рекою и описываются подробности ее местоположения и нрава: молодец похулил ее и за то потонул в ней»43.

Отвлекаясь от специального вопроса о текстологическом «древе» сюжета – о временном соотношении письменного и устного изводов, допустимо отметить, что в XVIII в. «московски-эротический» миф, напоминающий позднейшие баллады и «жестокие романсы», неоднократно привлекал внимание литераторов.

Вариацией «романсно-эротического» сюжета, например, можно считать такое «общее место» русской классицистической (и сентименталистской) лирики, как разлука с возлюбленной, которую оставляют в Москве. Ср. строки из «Станса» виртуоза словесной игры А.А. Ржевского (1761):

Прости, Москва, о град, в котором я родился,

В котором в юности я жил и возрастал,

В котором живучи, я много веселился

И где я в первый раз любви подвластен стал.

Любви подвластен стал, и стал лишен покою,

В тебе, в тебе узнал, что прямо есть любить,

А ныне принужден расстаться я с тобою,

Злой рок мне осудил в пустынях жизнь влачить.

Или пространное стихотворение «К Москве» племянника Д.И. Фонвизина – А.В. Аргамакова (1794):

Позлащенными главами

Досязая горних стран,

Удовольствия дарами

Утешай своих граждан!

Щедрою для них рукою

Рассыпай цветы отрад;

Но среди торжеств, покою

Обрати ко мне твой взгляд!

Я прощаюся с тобою,

О Москва, любезный град!

Мне тебя оставить должно...

Против воли то моей.

Я оставлю; но как можно,

Возвращусь к тебе скорей,

Возвращусь - опять увижу

Те прелестные места,

Где еще, еще приближу

Ко устам драгой уста...44

Перечень примеров соблазнительно увенчать цитатой из ранней повести А.И. Герцена «Записки одного молодого человека» (1840–1841): «Я пристально смотрел на гладкую, лоснящуюся поверхность Оки. Московский берег отодвигался далее и далее; глубь, вода, пространство, препятствия меня отделяли более и более... А тот берег – чуждый, неприязненный – из темно-синей полосы превращался в поля, деревни становились ближе и ближе... На московском берегу у меня все: впалые щеки старца, по которым недавно катилась слеза... и другие слезы... О, Боже!..»45 «Другие слезы» несложно интерпретировать в биографическом контексте как намек на кузину Н.А. Захарьину, будущую жену писателя, но здесь столь же явна включенность в «романсно-эротическую» традицию московского мифа.

Если стихотворная обработка сюжета «река-Москва/Смородина – место/причина – гибели героя/героини» в определенной мере маргинальна, то его преломлению в прозе русская литература обязана такими повестями, как «Бедная Лиза» (1792) Н.М. Карамзина и «Марьина роща» (1809) – «старинное преданье» В.А. Жуковского. Естественно, события в этих повестях изложены существенно по-разному: у Карамзина действие происходит в «наши дни», у Жуковского – до «начала» Москвы, у Карамзина случается самоубийство девушки, у Жуковского – убийство, у Карамзина московская водная стихия представлена прудом у Симонова монастыря, у Жуковского – Яузой, на берегах которой умирает Марья. Тем не менее очевидна «единая линия развития» от «московского цикла» «до беллетризованных “исторических повестей” второй половины XVIII в., а также более поздних (включая соответствующие «чисто» художественные тексты Карамзина и раннего Жуковского)», на что указывал В.Н. Топоров46. В частности, по традиции, связанной с именем Даниила Александровича, повести Карамзина и Жуковского локализуются вне московского центра – Кремля.

В повестях, как и в лирике, ситуация типа «река-Москва/Смородина – место/причина – гибели героя/героини» представлена текстами «правильной» литературы. Однако – внутри «правильной» – это тексты «среднего стиля», адаптировавшие к «пристойным» правилам «народность». Во-первых, «народность» – как «простонародное», что наличествует в поэтических образчиках «единой линии» и (с оговорками) в «Бедной Лизе», во-вторых, «народность» – как «историческое», «старинное», присутствующее у Жуковского.

С культурологической точки зрения аналогичный процесс происходит и в исторических сочинениях XVIII – начала XIX в.: В.Н. Татищев, А.П. Сумароков, Н.М. Карамзин и другие анализируют (пересказывают) «московский цикл» как источник сведений о древностях столицы, приспосабливая «народное» (легендарное) к «правильному» (достоверному – на их взгляд).

Итак, хотя «московский миф» уступает «петербургскому» в цельности, миф этот существует и поддается описанию. Просто требует кропотливого анализа, потому что развивался на протяжении как минимум семи столетий и в рамках социумов различного типа. Зато исследователя ожидают сюрпризы, порождаемые «странными сближеньями».

...В финале знаменитого фельетонного романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» искателей сокровищ эпохи нэпа постигает закономерная катастрофа: «великий комбинатор» Остап Бендер лежит с перерезанным горлом, отец Федор Востриков и Ипполит Воробьянинов сходят с ума, чаемые же ими бриллианты обращаются в современное московское здание клуба железнодорожников. Для романа, изданного в 1928 г., все как следует – ход истории необратим, возвращение в дореволюционное прошлое непредставимо, игнорировать, обходить правила нового государства невозможно47. Но вдруг – в аспекте московского мифа – открывается иная, уходящая в глубь веков перспектива, и советский роман оказывается очередным выражением формулы вроде «столица – строительная жертва – государственное величие».

Опубликовано: Москва и «московский текст» русской культуры: Сб. ст. М., 1998. С. 9–25.


1 Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического. М., 1995. С. 274.

2 Успенский Б.А. Избр. тр. М., 1996. Т. 1: Семиотика истории. Семиотика культуры. С. 131.

3 Там же. С. 136.

4 Памятники литературы Древней Руси: XIV – середина XV века. М., 1981. С. 148, 150, 166.

5 Там же. С. 190, 192.

6 Там же. С. 194.

7 Там же. С. 202.

8 Там же. С. 236.

9 Там же. С. 238.

10 См.: Васенко П.Г. «Книга Степенная царского родословия» и ее значение в древнерусской исторической письменности. СПб., 1904. С. 227.

11 Книга Степенная царского родословия // Полное собрание русских летописей. СПб., 1908. Т. 21. Ч. 1. С. 327–328.

12 Там же. С. 332. Ср. наблюдение И.Е. Забелина о том, что Едигей, вслед за Тохтамышем в 1408 г. осаждавший Москву, неожиданно отступил от города 20 декабря – на память преставления Петра Митрополита (см.: История города Москвы. М., 1990. С. 101).

13 См.: Шамбинаго С.К. Повести о начале Москвы// Труды отдела древнерусской литературы Института русской литературы АН СССР. Л., 1936. Т. 3. С. 91.

14 Повесть о начале царствующего града Москвы // Русская бытовая повесть: XV–XVII вв. М., 1991. С. 210.

15 История русской литературы. М., 1948. Т. 2. Ч. 2. С. 245.

16 Повести о начале Москвы / Изд. и подг. текстов М.А. Салминой. М.; Л., 1964. С. 175–176.

17 Там же. С. 127–128.

18 Книга Степенная царского родословия. С. 191.

19 Шамбинаго С.К. Указ. соч. С. 77–78.

20 Топоров В.Н. О следах эпической стихотворной традиции в старорусских повестях о начале Москвы // Балто-славянские исследования. 1982. М., 1983. С. 223.

21 Памятники литературы Древней Руси: XII век. М., 1980. С. 324.

22 См.: Jakobson R. Selected Writings. The Hague; Paris, 1966. V. 4: Slavic Epic Studies. P. 274–276, 534–539.

23 Памятники литературы Древней Руси: XII век. С. 326.

24 См.: Шамбинаго С.К. Указ. соч. С. 80.

25 Книга Степенная царского родословия. С. 298.

26 Там же. С. 299.

27 Шамбинаго С.К. Указ. соч. С. 82.

28 См.: Повести о начале Москвы. С. 135.

29 Памятники литературы Древней Руси: XVII век: Книга первая. М., 1988. С. 121.

30 Там же. С. 122.

31 Там же. С. 121.

32 См.: Шамбинаго С.К. Указ. соч. С. 77; Тихомиров М.Н. Сказания о начале Москвы // Исторические записки. М., 1950. Т. 32. С. 236; Повести о начале Москвы. Гл. II.

33 См.: Шамбинаго С.К. Указ. соч. С. 77.

34 Ср.: «...Борис Годунов задумал воздвигнуть в Кремле грандиозный храм и назвать его “Святая святых” по примеру храма царя Соломона <...> Характерным образом Иван Тимофеев усматривает в этом стремление принизить значение московского Успенского собора: “Первое... и верховнейшее дело его: основание во уме своем положи и промчеся всюду, еже о здании святая святых храма сего весь подвиг бе; яко же во Иерусалиме, во царствии си хотяше устроити, подражая мняся по всему Соломону самому, яве, яко унижив толик древняго здания святителя Петра храм Успения Божияя матерее”» (Успенский Б.А. Указ. соч. С. 99–100).

35 Шамбинаго С.К. Указ. соч. С. 69.

36 Топоров В.Н. О следах эпической стихотворной традиции в старорусских повестях о начале Москвы. С. 223.

37 Повести о начале Москвы. С. 173–174.

38 См. подробнее: Одесский М.П. Художественная семантика панегирических имен собственных в театре эпохи Петра I // Герменевтика древнерусской литературы. М., 1992. Сб. 4: XVII – начало XVIII вв. С. 370–397.

39 Полное собрание законов Российской империи. СПб., 1830. Т. 7. С. 161–162.

40 Герцен А.И. Полн. собр. соч.: В 30 т. М., 1954–1965. Т. 8. С. 61, 139.

41 Шамбинаго С.К. Указ. соч. С. 92.

42 Путилов Б.Н. Песня «Добрый молодец и река Смородина» и «Повесть о Горе-Злочастии» // Труды отдела древнерусской литературы АН СССР. М.; Л., 1956. Т. 12. С. 232.

43 Забелин И.Е. История города Москвы. С. 58. Ср. также симптоматические замечания В.К. Тредиаковского в «Рассуждении о первоначалии Россов» (1757): «Имя Смородины Москве реке есть не древнее, но новое: ибо древнее Словенское имя сему плоду есть Чресмина; да и прозвана сия река Смородиною от простаков, увидевших, что она истекает из-под кустиков черныя, как уверяют многии самовидцы, Смородины, не подалеку от Можайска. По сему, хоть и попустить ему сие имя (ибо и я слыхал от самых простых людей, что называется она Смородина, а на письме от искусных и достоверных мужей нигде того не видал); однако, попустится оно ему так, что Москва река, по имени, есть Смородина по прозвищу, данному ей после от простолюдинов...» (цит. по: Jakobson R. Op. cit. Р. 623).

44 Стихотворения А.А. Ржевского и А.В. Аргамакова цит. по: Русская литература – век XVIII: Лирика. М., 1990. С. 164, 537.

45 Герцен А.И. Указ. соч. Т. 1. С. 286.

46 См.: Топоров В.Н. «Бедная Лиза» Карамзина: Опыт прочтения. М., 1995. С. 102–103.

47 См. подробнее: Одесский М.П., Фельдман Д.М. Легенда о великом комбинаторе: История создания, текстология и поэтика романа «Двенадцать стульев» // Очерки довоенной литературы: Литературное обозрение. 1996. № 5/6. С. 196–197.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.