П.И. Пестель на следствии | История и литература | История и литература

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная История и литература П.И. Пестель на следствии  
П.И. Пестель на следствии
1. Следственные показания декабристов как исторический источник

Исследователи, занимающиеся изучением движения декабристов, неоднократно обращали внимание на сложность работы с самым важным источником по истории тайных обществ – со следственными показаниями участников этих обществ. Источник этот огромен: следственные показания декабристов в 1925 г. начал публиковать М.Н. Покровский, затем продолжила М.В. Нечкина и ее ученики [1]. Многие документы следствия до сих пор не опубликованы. Они хранятся в 48-м, «декабристском» фонде ГАРФа.

Материалы следствия стали доступны ученым в 1905 г., когда открылись засекреченные прежде архивы. 1905 г. знаменовал рубеж в истории декабристоведения – оно вышло на профессиональный уровень, перестало довольствоваться лишь мемуарами и устными преданиями участников тайных обществ и антиправительственных выступлений 1820-х гг. Но с тех пор прошло более столетия – а исследований, анализирующих логику следствия над декабристами в целом, крайне мало. Среди работ, написанных в годы Советской власти и специально посвященных это теме, следует назвать, прежде всего, большую статью М.Н. Гернета «Процесс декабристов и уголовная практика Николая I» [2], монографии М.В. Нечкиной «Следственное дело А.С. Грибоедова» [3] и В.А. Федорова «“Своей судьбой гордимся мы…”. Следствие и суд над декабристами» [4].

Советские историки, изучая материалы следствия, сделали очень много. Они, например, опровергли кочевавшие в декабристских мемуарах свидетельства о повальном «героизме» подследственных на допросах, описали организацию следственного процесса, дали характеристики отдельным следователям, подробно описали деятельность Верховного уголовного суда, вынесшего декабристам приговоры. И доказали, что ответ на поставлненный следствием вопрос напрямую зависел от тактики, которую избирал для себя тот или иной арестованный заговорщик, от его душевного состояния в момент ответа на вопрос, от условий его содержания, от методов, применявшихся на допросах и т. п. И иногда тактика подследственных оказывалась весьма эффективной, как это было, например, в случае с А.С. Грибоедовым. Грибоедову, бывшему вполне в курсе дел тайного общества, удалось не только избежать наказания, но и получить «оправдательный аттестат» и сделать незаурядную дипломатическую карьеру.

Исследования, проведенные Гернетом, Нечкиной и Федоровым, убедительно показали: изучая феномен декабризма, пользоваться только следственными делами арестованных заговорщиков вряд ли возможно – поскольку подследственные пытались всеми возможными способами скрыть или преуменьшить значение компрометировавших их фактов. К исследованию необходимо привлекать другие группы источников, в частности, служебные документы заговорщиков. И только этот путь сможет пролить свет на истинные планы «деятелей 14 декабря», на то, каким образом они пытались претворить свои идеи в жизнь.

Однако историки, работавшие в советской парадигме, не могли противоречить насаждавшейся в историографии концепции «трех этапов освободлительного движения», согласно которой декабристы были первыми русскими революционерами, предтечей большевиков. Следствие рассматривалось советскими историками как борьба «хороших», «передовых» декабристов и «плохих», «консервативных» их противников: «Запертые в казематах Петропавловской крепости, находясь в тяжелейших условиях физического и морального воздействия со стороны мощной репрессивной машины самодержавия с ее вековым опытом сыска и дознания, декабристы продолжали единоборство против царских следователей и судей, защищая в показаниях и письмах на имя царя благородство своих идеалов и поступков» [5].

Соответственно, и Гернет, и Нечкина, и Федоров пишут о том, что следствие по делу о «тайных злоумышленных обществах» было предвзятым, а приговор участникам этих обществ – заранее предрешенным. За спиной следователей стоял император Николай I, лично определявший ход дознания и заставлявший добиваться от подследственных нужных показаний.

Такой подход не дает ответы на важнейшие вопросы, неизбежно возникающие при анализе следственных дел: если концепцию следствия разрабатывал сам император, то откуда он вдруг мог априорно оказаться в курсе большинства фактов из истории тайных обществ? Почему следствие задавало декабристам те или иные вопросы? Почему многое из того, чем реально занимались участники антиправительственного заговора, осталось за рамками следственного процесса? Почему к следственным действиям не привлекались свидетели: друзья и сослуживцы арестованных, а все в итоге свелось лишь к допросам обвиняемых?

Можно предположить, что М.В. Нечкина понимала недостаток подобной концепции, и именно поэтому в ее обобщающем двухтомном труде «Движение декабристов» следствию над участниками тайных обществ посвящено всего несколько страниц [6].

В постсоветскую эпоху была написана только одна работа, в которой осмысляется логика следствия в целом; статья эта принадлежит перу Н.Д. Потаповой. Пытаясь выявить эту логику, Потапова обосновано утверждает: «полученные в ходе этого дела показания» нельзя рассматривать как «независимые свидетельства, совпадение которых якобы указывает на их объективность, а несовпадение – на субъективные попытки обмануть следствие».

Однако в статье Потаповой, на первый взгляд совершенно свободной от всякого идеологического диктата, много общего с советскими работами. Подобно Гернету, Нечкиной и Федорову, исследовательница считает, что «дело» декабристов было – по заданию императора Николая I – полностью сфабриковано следствием. Правда, в выводах она идет гораздо дальше своих предшественников: по ее мнению, тайных декабристских организаций вовсе не существовало, тайные общества – выдумка следствия [7].

Такой вывод, конечно же, противоречит другим источникам: мемуарам декабристов и их современников, эпистолярному наследию, целому комплексу служебных доументов арестованных заговорщиков. Поэтому и согласиться с концепцией, предложенной Потаповой, весьма сложно.

Совсем недавно, в начале 2006 г., была опубликована небольшая, но интересная работа А.Г. Готовцевой «Официальная пресса о декабристах: этапы формирования правительственной версии» [8]. В этой статье впервые предпринимается попытка проследить этапы формирования правительственной концепции движения декабристов, выявить эволюцию воззрений правительственных пропагандистов (и прежде всего Д.Н. Блудова) на причины того, что произошло в Петербурге 14 декабря 1825 г. Если в первых правительственных сообщениях гвардейский мятеж в столицах изображался делом рук людей «гнусного вида во фраках», то несколько недель спустя он уже стал осмысляться как результат деятельности неких тайных обществ. Сведения об этих обществах накоплялись и в итоге были сведены в главный итоговый документ следствия – «Донесение следственной комиссии».

Недостаток работы Готовцевой – в том, что, ведя разговор о правительственной концепции развития заговора декабристов, она анализирует прежде всего газетные материалы. При этом следственные показания декабристов должным образом не изучаются – хотя и в отношении этих показаний исследовательнице удалось сделать ряд ценных замечаний.

В предлагаемой сегодня читателю статье на основе анализа следственных показаний декабристов делается попытка дать ответы на неизбежно возникающие в работе над показаниями декабристов непростые вопросы, понять, как на самом деле складывалась правительственная концепция развития тайных обществ, кто и когда сформулировал ее впервые.

2. Тайные общества: первые сведения

К 14 декабря 1825 г. Николай уже понимал, что гвардейский мятеж в столице вспыхнул не случайно; он был связан с деятельностью неких загадочных тайных обществ. Достаточно подробные сведения об этой подготовке он получил 12 декабря от начальника Главного штаба И.И. Дибича. В донесении Дибич обобщал все известные ему доносы на тайные общества и результаты агентурных разысканий, предпринятых в связи с этими доносами.

Тогда же, 12 декабря, к Николаю явился гвардейский поручик Яков Ростовцев с собственноручным письмом, в котором, в частности, содержались следующие слова: «Противу Вас должно таиться возмущение, которое вспыхнет при новой присяге и, может быть, это зарево осветит конечную гибель России! Государственный Совет, Сенат и, может быть, гвардия будут за вас; военные поселения и отдельный Кавказский корпус решительно будут против. Об двух армиях ничего не умею сказать. Пользуясь междоусобиями, Финляндия, Грузия, Польша, а может быть, и Литва от нас отделятся. Европа вычеркнет раздираемую Россию из списка держав своих и соделает ее державою азиатскою, и незаслуженные проклятия, вместо должных благословений, будут вашим уделом» [9]. Не ставя перед собою задачу выяснять здесь степень правдивости этого письма и цель его написания, отметим, что оно было способно сильно напугать претендента на престол.

Мятеж был подавлен, но атмосферу тревоги и страха это не разрядило. Согласно полученным императором сведениям, заговорщики были везде: в гвардии, в обеих армиях, в Грузии, на Кавказе, в военных поселениях. Не было никаких гарантий, что примеру трех гвардейских полков не последуют другие войска. В письме к Константину, составленному 14 декабря, по горячим следам событий, Николай заметит: «Я надеюсь, что этот ужасный пример послужит к обнаружению страшнейшего из заговоров, о котором я только третьего дня был извещен Дибичем» [10].

Спустя несколько дней после восстания император заявил французскому посланнику П.-Л. Лаферронэ: «Я начинаю царствовать под грустным предзнаменованием и со страшными обязанностями. Я сумею их исполнить. Проявлю милосердие, много милосердия, некоторые даже скажут – слишком много; но с вожаками и зачинщиками заговора будет поступлено без жалости, без пощады. Закон изречет кару, и не для них воспользуюсь я принадлежащим мне правом помилования...» [11]. Однако Николаю I предстоял долгий путь по выявлению «вожаков» и «зачинщиков», по выяснению того, чем же на самом деле был внезапно открывшийся «страшнейший из заговоров».

Раскрыть этот заговор молодому императору было жизненно необходимо: объяснений произошедшего от него ждали собственные подданные, и, что самое важное, ждала Европа. В глазах Европы, да и России, права Николая на престол были весьма сомнительными: законный наследник престола, цесаревич Константин Павлович, так и не прислал официального отречения, 14 декабря 1825 г. заговорщики восстали под лозунгом защиты интересов Константина. Предстояло переубедить общественное мнение, доказать, что имя Константина для заговорщиков было лишь ширмой, за которой скрывались совсем другие идеи и планы. От того, насколько продуктивен будет разговор с обществом, напрямую зависела судьба самого Николая.

Формирование правительственной концепции произошедшего на Сенатской площади началось сразу же после восстания. В ночь с 14 на 15 декабря император (по рекомендации Н.М. Карамзина) призвал к себе литератора и чиновника Министерства иностранных дел Д.Н. Блудова. Именно Блудову была поручена роль главного пропагандиста правительственной концепции следствия. На следующий день в официальной газете «Санкт-Петербургские ведомости» появилось написанное Блудовым первое сообщение о произошедших событиях.

Изучая это сообщение, исследователь А.Г. Готовцева пришла к выводу: уже в нем Блудов интуитивно нащупал некую пропагандистскую схему, которая потом станет краеугольным камнем официальной концепции развития тайных обществ. Схема эта, названная исследовательницей «схемой Блудова», состояла в следующем: «откровенно врать было невозможно, но и говорить всю правду тоже не следовало. Информацию нужно было давать, но преподносить ее следовало только в официальной трактовке, никаких иных толкований не допускающей. Истинные масштабы заговора, как и политические лозунги заговорщиков, следовало, по возможности, скрывать. Нужно было также проводить постоянную градацию участников, не забывая при этом выделять группу “заблудших”, которым обязательно следовало декларировать “прощение”. И, конечно же, венцом этой схемы становился постулат о “преданности” русских людей “законной монархии”. При этом незыблемым было и право Николая I на занятие престола» [12].

С этим мнением исследовательницы следует согласиться, добавив только, что в ночь после восстания ни Блудов, ни Николай I еще не обладали никакой положительной информацией о произошедшем, плохо представляли себе «политические лозунги» восставших – кроме, конечно, «константиновского» лозунга, звучавшего на Сенатской площади.

Тогда же, в ночь с 14 на 15 декабря 1825 г., в Зимнем дворце начались первые допросы арестованных заговорщиков. Вопросы, которые власть – в лице самого императора, генерала К.Ф. Толя, а затем генерала В.В. Левашова – задавала арестантам, касались, прежде всего, тайного общества. И связи этого общества с «печальным происшествием» 14 декабря.

Правда, в первые дни после восстания следователям многого достичь не удалось. Арестованный на Сенатской площади князь Д.А. Щепин-Ростовский, штабс-капитан Московского полка, обошел молчанием прямой вопрос о собственной принадлежности к обществу. Он сообщил, что причина восстания – готовность офицеров-московцев «пролить последнюю каплю крови за императора Константина» [13]. Эта версия – о том, что 14 декабря заговорщики действовали во имя цесаревича – был на первых порах самым удобным способом скрыть правду о заговоре. И потому большинство арестованных участников мятежа поначалу излагали именно ее.

«Я принял намерение после кончины государя Александра Павловича… что я сам собою, присягнув раз, присягать более никому не хотел без личного повеления моего императора», – показывал князь Е.П. Оболенский, руководивший на площади восставшими войсками. И добавлял, что эту мысль разделяли его «знакомые», вышедшие вместе с ним на Сенатскую площадь [14]. Штабс-капитан Московского полка М.А. Бестужев утверждал, что он действовал во имя «удержания на престоле великого князя Константина Павловича, которому он присягал», а о тайном обществе ничего не знает [15]. Его брат А.А. Бестужев, адъютант герцога А. Виртембергского, поведал, что 14 декабря собирался «испросить у его высочества личного и словесного отречения» [16].

Первым, кто дал показания о тайном обществе, был известный петербургский литератор, отставной подпоручик и один из руководителей заговора К.Ф. Рылеев. Арестованный в ночь с 14 на 15 декабря и сразу же допрошенный, он показал, что тайное общество в столице «точно существует». Тогда же следствие узнало и о существовании общества на юге: «Я долгом совести и честного гражданина почитаю объявить, что около Киева в полках существует общество. Надо взять меры, дабы там не вспыхнуло возмущения» [17]. Ничего более конкретного на эту тему следствие от Рылеева не добилось. В следующем, данном через несколько дней, показании он добавит: «На счет южного общества подробностей, более того что показал, не знаю; но полагаю, что оное из сильнейших в России» [18] и сообщит, что, по его сведениям, руководит обществом на юге полковник Пестель.

Это показание позволило следователям сформулировать названия тайных организаций: общество на юге, «около Киева», превратилось в Южное общество, петербургская, «северная» организация вскоре стала Северным обществом. Названия эти закрепились в вопросах следствия и ответах подследственных, потом перешли в историографическую традицию. Но сведения, полученные от Рылеева, никоим образом не устраивали власть, желавшую получить подробные показания о возникновении, развитии и целях этих обществ.

3. Сергей Трубецкой и его показания

Впервые некую связную картину развития заговора – причем заговора, предопределившего восстание на Сенатской площади – следствие получило 23 декабря. Картина эта принадлежала перу полковника князя С.П. Трубецкого.

Князь Сергей Петрович Трубецкой, не вышедший в день восстания на Сенатскую площадь – один из самых загадочных и противоречивых деятелей декабризма. И в источниках, и в историографии за ним прочно закрепилось клеймо изменника. «Князь Трубецкой должен был принять начальство на Сенатской площади. Он не явился и, по моему мнению, это главная причина всех беспорядков и убийств, которые в сей нещастный день случились», – показывал Рылеев на первом допросе [19]. М.В. Нечкина называла Трубецкого «вождем, изменившим революции в самый решительный момент» и утверждала, что «параллель» этой измене «нелегко найти в истории общественного движения» [20]. Н.М. Дружинин был уверен: Трубецкой 14 декабря «пал до положения политического предателя» [21].

Современные исследователи не столь категоричны в оценке поведения несостоявшегося диктатора. Они склонны верить самому Трубецкому, неоднократно утверждавшему – и на следствии, и в мемуарах – что он не должен был руководить войсками на площади [22]. Согласно, например, авторитетному мнению Я.А. Гордина и М.М. Сафонова, накануне восстания в декабристской среде существовали два параллельных плана его проведения: план Трубецкого и план Рылеева. План Рылеева, направленный на захват Зимнего дворца и цареубийство, не устраивал осторожного политика Трубецкого, однако находил поддержку среди молодых заговорщиков – гвардейских офицеров, единственной реальной опоры организаторов восстания. 14 декабря Трубецкой не участвовал в восстании именно потому, что не хотел реализовывать рылеевский план [23].

Анализируя показания Трубецкого, следует признать: распространенное мнение о том, что на первых же допросах диктатор сломался, раскаялся и выдал все планы заговорщиков в корне неверно. Все его показания, с самого начала до самого конца следствия – смесь полуправды с откровенной ложью. Трубецкой боролся за собственную жизнь, боролся с немалым упорством и изобретательностью. Боролся, несмотря на явно враждебный настрой следователей, на постоянные обвинения во лжи и прямые оскорбления на допросах. И в борьбе этой он в конце концов вышел победителем. Князь остался в живых: его фамилия открывала список приговоренных к вечной каторге.

Трубецкому, арестованному в ту же трагическую ночь с 14 на 15 декабря, пришлось на первых порах очень нелегко. В тонкости его взаимоотношений с Рылеевым следователи вникать не собирались и – идя вослед показаниям поэта – сразу же возложили на него главную ответственность за события на Сенатской площади. «Известно, что при гибельном произшествии 14-го декабря вы обязаны были начальствовать. Объясните: кем, где и когда вы для сего избраны: ибо без предварительных совещаний невозможно было принять команду и никто не стал бы вам повиноваться. После совещания, когда началось действие, чтобы склонить войски к предположенной цели, и по каким причинам к собравшимся сообщникам вы не явились в предназначенное время» – так формулировался один из первых вопросов, адресованных следствием князю [24]. Первоочередной задачей князя было отвести от себя подобные подозрения.

Кроме того, Трубецкому предстояло скрыть от следствия свой реальный «план действий», который он на самом деле собирался реализовывать в декабре 1825 г. По некоторым косвенным сведениям и случайным оговоркам диктатора, план этот заключался в том, чтобы одновременно организовать два восстания – в Петербурге и на юге. Главным своим сторонником в Южном обществе Трубецкой видел своего близкого друга, подполковника Черниговского пехотного полка С.И. Муравьева-Апостола, руководителя Васильковской управы южан. Согласно позднейшим показаниям Муравьева-Апостола, они с Трубецким решили «начинать действие, не пропуская 1826-й год», и «по сему решению» Северное общество должно быть «принять свои меры» [25].

На юге же восстание начинал 3-й пехотный корпус, в состав которого входил Черниговский пехотный полк и в котором служили большинство членов Васильковской управы. Во главе корпуса становился сопредседатель управы, подпоручик М.П. Бестужев-Рюмин, который должен был вести солдат «на Москву, увлекая все встречающиеся войска». Сергей Муравьев-Апостол отправлялся в Петербург, где ему «вверялось» командование гвардией. Выступление было запланировано на лето 1826 г. Однако непредвиденные обстоятельства: смерть императора Александра I и неразбериха с престолонаследием заставили Трубецкого принять решение о досрочном выступлении.

13 декабря диктатор отправил Муравьеву-Апостолу письмо с просьбой о военной поддержке [26]. Трубецкой не знал, дошло ли его письмо по назначению. Однако письмо могло дойти, васильковский руководитель мог предпринять какие-то шаги по организации восстания. Поэтому необходимо было дать ему шанс хотя бы попытаться воплотить их общие идеи в жизнь, убедив следствие, что подполковник никакой опасности для государственной власти не представляет.

Главным противником Трубецкого в последние годы существования тайных обществ был председатель Директории Южного общества полковник П.И. Пестель. О судьбе Пестеля Трубецкой тоже не знал, не знал, в частности, что уже 13 декабря Пестель был арестован. Зато диктатор прекрасно знал, что Пестель вынашивает план, как две капли воды похожий на его собственный: одновременное восстание в Петербурге и на юге. От восстания, поднятого Пестелем, Трубецкой почти ничего не выигрывал – в случае победы Пестель не собирался делиться властью с кем бы то ни было, а тем более с политическими оппонентами. Поэтому, начиная игру со следствием, Трубецкой – судя по его показаниям – решил пожертвовать руководителем Южного общества.

Версия, которую Трубецкой предложил следствию в первых развернутых показаниях, датированных 23 декабря, состояла в следующем: тайное общество было создано с нравственной и очень благородной целью: «Цель была – подвизаться на пользу общую всеми силами, и для того принимаемыя правительством меры или даже и частными людьми полезные предприятия поддерживать похвально», «способствование правительству к приведению в исполнение всех мер, принимаемых для блага государства». Кроме того, люди, которые входили в тайное общество, были по большей части людьми хорошими и очень нравственными [27]. При этом были сообщены и некоторые подробности о «благородном обществе»: о том, что образовалось оно в 1816 г., затем, в 1818 г., было реформировано. Были названы и многие фамилии участников этих организаций.

Однако, по его словам, «во всяком подобном обществе, хотя бы оно первоначально было составлено из самых честнейших людей, непременно найдутся люди… порочные и худой нравственности», которые испортят прекрасные замыслы. И в данном случае такие люди нашлись, вернее, нашелся один человек – Пестель.

По словам Трубецкого, Пестелю было все равно, какой будет Россия в будущем – монархией или республикой. Пестель был злым и жестоким человеком, который стремился лишь к диктаторской власти и ради этой власти был готов на все. В том числе и на цареубийство: «Он обрекал смерти всю высочайшую фамилию… Он надеялся, что государь император не в продолжительном времени будет делать смотр армии, в тоже время надеялся на поляков в Варшаве, и хотелось ему уговорить тоже исполнить и здесь» [28].

Подтверждая свою мысль об особой кровожадности Пестеля, Трубецкой впервые рассказал на следствии о знаменитых «объединительных совещаниях», инициированных Пестелем в Петербурге весной 1824 г. Согласно его показаниям, Пестель планировал объединить южную и столичную организации на условии «беспрекословного повиновения» «управляющим членам». Трубецкой утверждал, что на случай победы заговорщиков у южного руководителя уже есть готовая республиканская «конституция», что Пестель планировал после победы революции передать власть временному правлению, «которое должно состоять из пяти директоров, облеченных во всю верховную власть на неопределительное время, которое может продолжится многие годы».

«Выслушав таковой вздор, я уведомил наших членов, что Пестель бредит», – констатировал Трубецкой.

Рассказал князь и о том, чем закончились эти совещания: Пестель «вышел, сказав, что стыдно будет тому, кто не доверяет другому и предполагает в другом личные какие виды, что последствие окажет, что таковых видов нет» [29].

Собственно, цель общества в столице, как и личная цель Трубецкого, согласно его показаниям, состояла в противодействию Пестелю. Не будь его, все заговорщики давно бы разошлись и 14 декабря бы не случилось. Пестель, который был арестован за день до восстания и не в столице, а в Тульчине, в штабе 2-й армии, оказывался таким образом главным виновником событий на Сенатской площади.

Трубецкой резюмировал: «Я имел все право ужаснуться сего человека, и если скажут, что я должен был тотчас о таком человеке дать знать правительству, то я отвечаю, что мог ли я вздумать, что ктоб либо сему поверил; изобличить его я не мог, он говорил со мною глаз на глаз. Мне казалось достаточною та уверенность, что он без содействия здешняго общества ничего предпринять неможет, а здесь я уверен был, что всегда могу все остановить – уверенность, которая меня теперь погубила» [30].

«Злому» Пестелю Трубецкой резко противопоставлял «мирного» Сергея Муравьева-Апостола. Князь старательно внушал следователям, что пока Пестель на свободе, брать под стражу Муравьева опасно. Муравьев, по его, Трубецкого, собственной просьбе, «наблюдает» за Пестелем на юге и не дает ему реализовать ужасные планы; васильковский руководитель поклялся, «что если что нибудь Пестель затеет делать для себя, то всеми средствами ему препятствовать» [31]. По его словам, Муравьев-Апостол «Пестеля ненавидит» и – единственный среди южных заговорщиков – не только хочет, но и может противостоять его злодейским замыслам [32].

А.Г. Готовцева справедливо утверждает: именно вследствие «откровений» Трубецкого 5 января в газете «Санкт-Петербургские ведомости» появилось новое сообщение о ходе следствия – по всей вероятности, опять-таки написанное Блудовым. «Схема Блудова, – утверждает Готовцева, – в полной мере отражается и в этой статье. Теперь, когда власти казалось, что в ее руках собраны все нити злодейского заговора, можно было прямо заявить о его существовании. Собственно, само слово заговор , как и словосочетание тайное общество , впервые возникают на газетных страницах именно 5 января. Читателю открывают существование разветвленной организации – тайного общества, давно готовившего заговор». По словам Готовцевой, эту статью характеризует «победная интонация» - уверенность в том, что все «злодейские ковы» разрушены [33].

Однако совсем скоро следовали получили возможность убедиться, что «откровениям» Трубецкого доверять нельзя не только в целом, но и в частностях. 5 января 1826 г., одновременно с выходом «победной» статьи, в столицу пришло известие о восстании Черниговского полка; известие это вызвало в правительственных кругах приступ панического ужаса. Узнав страшную новость, Николай I писал Константину Павловичу: «Не могу не опасаться, как бы Полтавский полк, командуемый Тизенгаузеном, который еще не арестован, а также Ахтырский гусарский и конная батарея, командиры которых тоже должны были быть арестованы, не присоединились к восставшим. Князь Волконский (имелся в виду генерал-майор С.Г. Волконский, командовавший в начале 1826 года 19-й пехотной дивизией. – О. К. ), который поблизости, если он еще не арестован, вероятно, присоединится к ним. Таким образом наберется от 6000 до 7000 человек, если не окажется честных людей, которые сумеют удержать порядок» [34]. Руководил восстанием Сергей Муравьев-Апостол.

Очевидно, именно поэтому версия Трубецкого не была принята в качестве правительственной концепции развития тайных обществ. Полную победу над «злодейскими ковами» торжествовать оказалось рано – тем более, что 3 января 1826 г. в столицу привезли главного «злодея», командира Вятского пехотного полка полковника Павла Пестеля.

4. Павел Пестель и Николай I

На всех этапах существования тайных декабристских организаций Павел Пестель был признанным их лидером. Он обладал выдающимися способностями политического мыслителя: его перу принадлежала знаменитая «Русская Правда» – проект послереволюционного устройства России. По роду своей служебной деятельности Пестель был разведчиком и контрразведчиком: выполнял сложные задания в тылу противника, следил за «настроением умов» в полках, нейтрализовывал армейских вольнодумцев – тех, которые так или иначе оказывались на его пути. Иными словами, Пестель был настоящим политиком – волевым, жестоким и прагматичным [35].

Поэтому вполне естественно, что, будучи арестованным по доносу собственного подчиненного, капитана Вятского полка А.И. Майбороды, сдаваться и рассказывать правду о заговоре он не собирался. На первом допросе в Тульчине полковник отговаривался полным незнанием о тайном обществе. И сообщал, что «никогда не был членом ни гласнаго, ни тайнаго ученаго общества в России», и поэтому не знает «ни название, ни цель, ни занятия такового» [36].

Пестеля, как особо опасного преступника, привезли в Санкт-Петербург в цепях. В этот же день состоялась его беседа с Николаем I – один на один, без свидетелей. Император приказал расковать узника и запомнил эту встречу на всю жизнь. В позднейших мемуарах он напишет: «Пестель был злодей во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния, с зверским выражением и самой дерзкой смелости в запирательстве; я полагаю, что редко найдется подобный изверг» [37].

Вряд ли когда-нибудь найдутся документы, проливающие хотя бы некоторый свет на содержание этой беседы. Попытаюсь здесь реконструировать ее основные моменты – отдавая себе отчет в том, что это всего лишь реконструкция.

Прежде всего, обращает на себя внимание фраза императора о том, что в Пестеле он обнаружил «дерзкую смелость в запирательстве». Фраза эта написана монархом много лет спустя после восстания и казни главного «изверга». И она на первый взгляд противоречит фактам: известно, что следственное дело руководителя Южного общества самое большое по объему среди декабристских следственных дел.

На допросах Пестель не молчал, в Петербурге он отказался от тактики запирательства и дал подробные показания. Недаром сын декабриста И.Д. Якушкина Евгений, обобщая устные рассказы выживших заговорщиков, писал: «В следственной комиссии он (Пестель. – О. К .) указал прямо на всех участвовавших в обществе, и ежели повесили только пять человек, а не 500, то в этом нисколько не виноват Пестель: со своей стороны он сделал все, что мог» [38].

Вывод может быть только один: император знал, что показания Пестеля весьма далеки от истины. И что полковник сумел скрыть те факты из собственной конспиративной деятельности, которые – по тем или иным причинам – скрыть хотел.

Как и Трубецкому, Пестелю было что скрывать. Как показали недавние архивные разыскания, готовя государственный переворот, Пестель бестрепетно использовал безграничное доверие к себе главнокомандующего 2-й армией престарелого генерала П.Х. Витгенштейна, не гнушался шантажом и подкупом непосредственных начальников, пытался воспользоваться не только полковыми средствами Вятского полка, но и бюджетом 2-й армии. При этом основную ставку Пестель делал отнюдь не на тайное общество: реальная подготовка к реальному восстанию шла в недрах 2-й армии, в сферу собственных интересов Пестель включил немало влиятельных в армии офицеров и генералов [39].

Очевидно, что император, в отличие от позднейших исследователей, понимал, что военный заговор должен быть подготовлен соответствующими средствами. И поскольку Пестель был во 2-й армии одним из самых влиятельных офицеров, пользовался поддержкой главнокомандующего и начальника штаба, состоял в одном заговоре с генерал-интендантом, то, скорее всего, монарху нетрудно было предположить, что ставку арестованный заговорщик делал именно на эту армию. Об осведомленности Николая I о роли 2-й армии в тактических разработках Пестеля может свидетельствовать и тот факт, что в конце 1820-х гг., когда страсти, связанные с раскрытием заговора, улеглись, армия эта вообще была расформирована.

Очевидно, что, беседуя с императором 3-го января, Пестель не открыл ему всех карт – иначе бы монарх не усмотрел «запирательства» в его показаниях. Но Николай вряд ли в данном случае стремился любыми средствами добиться от Пестеля правды. Ему вовсе не нужно было показывать всему миру, что российская армия коррумпирована, плохо управляема, заражена революционным духом. Гораздо удобнее было представить декабристов как юнцов, начитавшихся западных либеральных книг и не имеющих поддержки в армии.

С другой стороны, Пестель, как и Трубецкой, хотел жить. И прекрасно понимал, что если следствие начнет распутывать реальный военный заговор, опутавший всю 2-ю армию, выяснять, кто и как на самом деле готовил русскую революцию, то шансов остаться в живых у него практически не останется. Не останется шансов и у тех, кто помогал ему в реальной подготовке реальной революции: все же, согласно его собственным замечаниям, «подлинно большая разница между понятием о необходимости поступка и решимостью оный совершить», «от намерения до исполнения весьма далеко», «слово и дело не одно и то же» [40].

Очевидно, император в ходе встречи пообещал сохранить полковнику жизнь – иначе Пестелю не было смысла идти на сотрудничество со следствием. Нетрудно предположить, что взамен император потребовал от руководителя южан формулировки концепции развития тайных обществ. Концепции, которая устраивала бы власть и давала возможность, отвлекаясь от подготовки реальной военной революции, все же выявить и наказать «вожаков» и «зачинщиков» «страшнейшего из заговоров».

Своеобразным посредником между императором и узником стал, по всей видимости, член Следственной комиссии генерал А.И. Чернышев – который, собственно, и арестовал Пестеля в Тульчине. Историкам известны несколько писем Пестеля к Чернышеву, написанных в ходе расследования. В одном из них Пестель просит следователя познакомить его с «ходом нашего дела» [41].

Забегая вперед, скажу, что в итоге царь переиграл заговорщика. Исполнив свою роль, Пестель был казнен. Судя по показаниям и письмам полковника, он понял, что проиграл, очень скоро – примерно в конце января 1826 года. «Если я умру, все кончено, и один лишь Господь будет знать, что я не был таким, каким меня, быть может, представили», – эта фраза, сказанная в одном из писем к Чернышеву, потом будет дословно повторена в его показаниях [42]. Однако Пестель был политиком – и довел до конца начатую 3-го января непростую игру.

В первых показаниях от 4 января, записанных генералом-следователем В.В. Левашовым, и в «прибавлениях, сделанных собственноручно несколько дней спустя, Пестель строит четкую схему ответов. Во-первых, он недвусмысленно сообщает о собственном членстве в тайном обществе: «В конце 1816 года или в начале 1817-го я узнал о тайном обществе от г-на Новикова, правителя канцелярии к[нязя] Репнина, и им был в оное общество принят (здесь и далее курсив мой. – О. К. )».

Во-вторых, он предлагает хронологию событий: тайное общество возникло в 1816 г., потом, «в 1817 и 1818 году, во время пребывания двора в Москв е , общество сие приняло новое устройство», а «в 1820 или 21 году оное общество по несогласию членов разошлось ». Однако сам Пестель и его сторонники с роспуском не согласились: «Я был тогда в Тульчин е , и, получа сие известие со многими членами, положили, что московское общество имело, конечно, право переобразования, но не уничтожения общества, и потому решились оное продолжать в том же значении. Тогда же общество Южное взяло свое начало и сошлось сей час с петербургским» [43].

В-третьих, его показания содержат сведения о внутреннем устройстве Южного общества, о его руководящих структурах: «Южная управа была предводима г. Юшневским и мною, a третьего избрали мы Никиту Муравьева, члена общества Северного, дабы с оным быть в прямом сообщении. Северной же думы члены были Никита Муравьев, Лунин, Н. Тургенев, a в скоре вместо онаго к[нязь] Оболенский, a вместо Лунина к[нязь] Трубецкой <…> Мой округ был в Тульчине, коему принадлежали … чиновники главнаго штаба. Другой же округ в сообщении с оным был в Василькове, под распоряжением Сергея Муравьева и Бестужева-Рюмина» [44].

Кроме того, Пестель рассказывает о других тайных обществах, существовавших в России: в частности, о Польском патриотическом обществе («С польским обществом, коего Дир е ктория была в Дрезден е , в сношении были мы чрез Бестужева-Рюмина и Сергея Муравьева <…> В 1825 году я сам был в сношении с к нязем Яблоновским и Гродецким, коих видил в Киев е » [45]) и Обществе соединенных славян («Сказывал мне Бестужев-Рюмин, что он слышал о существовании тайного общества под названием Соединенные Славяне» [46]). Он заявил и о том, что, возможно, тайное общество существует и на Кавказе, в корпусе генерала А.П. Ермолова: «С корпусом генерала Ермолова не было y нас никакого сношения прямаго; но слышал я, что y них есть общество… Все сии подробности извлек к[нязь] Волконский от Якубовича , который несколько выпив был с ним откровенен» [47].

Южный лидер отвергает версию Трубецкого о том, что участниками заговора двигали личные мотивы – и прежде всего мотив противостояния его собственным честолбивым планам: «Первоначальное намерение общества было освобождение крестьян, способ достижения сего – убедить дворянство сему содействовать, и от всего сословия нижайше об оном просить императора». Поздние общества хотели «вв е дения в государство конституции » [48]. Достичь же этого предполагалось с помощью военной силы.

Однако такая концепция не во всем устраивала власть: разговоры о формах правления не были запрещены законодательно, ими невозможно было оправдать будущие приговоры тем, кто непосредственно в мятежах не участвовал. Очевидно, следуя договоренности с Николаем, уже в первом своем показании Пестель признает цареубийство как «способ действий» участников тайных обществ; подробно рассказывает о «московском заговоре» 1817 г.: «В 1817 году, когда царствующия фамилия была в Москве, часть общества, находящаяся в сей столице под управлением Александра Муравьева, решилась покуситься на жизнь государя. Жребий должен был назначить убийцу из сочленов, и оный пал на Якушкина. В то время дали знать членам в Петербурге, дабы получить их согласие, главнейшее от меня и Трубецкого. Мы решительно намерение сие отвергли, и дабы исполнение удержать, то Трубецкой поехал в Москву, где нашел их уже отставшими от сего замысла» [49].

Согласно российским законам, и, в частности, известному 19-му воинскому артикулу, умысел на цареубийство приравнивался к самому деянию.

5. Версия Пестеля: за и против

Пестель давал показания – в свете распространялись слухи о его «особых отношениях» со следствием. Такие сведения имел в своем распоряжении хорошо информированный А.И. Тургенев. В письме к брату-декабристу, политическому эмигранту Николаю Тургеневу, он отмечал, что в период следствия «слышал» о том, как «Пестель, играя совестию своею и судьбою людей, предлагал составлять вопросы, на кои ему же отвечать надлежало» [50]. Впоследствии эти слухи дошли и до самих декабристов. Андрей Розен напишет в мемуарах: «Пестеля до того замучили вопросными пунктами, различными обвинениями, частыми очными ставками, что он, страдая сверх того от болезни, сделал упрек комиссии, выпросил лист бумаги и в самой комиссии написал для себя вопросные пункты: “Вот, господа, каким образом логически следует вести и раскрыть дело, по таким вопросам получите удовлетворительный ответ”» [51].

Трудно сказать, насколько эти слухи были верны в деталях, писал или не писал Пестель на самом деле для себя вопросы. Но можно утверждать, что сотрудничество руководителя Южного общества со следствием зашло весьма далеко. Не берясь анализировать весь огромный комплекс его показаний на следствии, замечу лишь одно: большинству тех, кого приводили на первый допрос после 4-го января, предстояло отвечать именно по той схеме, которую Пестель сформулировал с своем первом показании. Причем ответы других подследственных зачастую дословно совпадают с текстом показаний Пестеля. Причем эта дословность иногда просто шла вразрез со здравым смыслом.

Особенно близкими к пестелевским оказались датированные 20 января первые петербургские показания Сергея Муравьева-Апостола, руководителя восстания Черниговского полка.

Сергей Муравьев-Апостол, единственный из заговорщиков, оказавший вооруженное сопротивление при попытке ареста и поднявший свой полк на восстание, был при подавлении этого восстания тяжело ранен. Его вина была очевидна, и в том положении, в котором он очутился, трудно было рассчитывать на благоприятный исход дела. Кроме того, на его совести была гибель на поле боя младшего брата Ипполита, который, собственно, и был послан Трубецким на юг в качестве курьера. При разгроме восстания был арестован и второй брат васильковского руководителя, Матвей, давно разочаровавшийся в идеалах тайных обществ, но не пожелавший покинуть Сергея в критических обстоятельствах.

В отличие от Трубецкого и Пестеля, подполковник Муравьев-Апостол не надеялся на жизнь и не пытался сохранить ее. Похоже, прав биограф Муравьева Н.Я. Эйдельман, считавший, что на следствии мятежника, который «сам вынес себе приговор», заботило лишь одно: он старался уйти достойно, по возможности никого не скомпрометировав [52]. На допросах подполковник особо подчеркивал, что «раскаивается только в том, что вовлек других, особенно нижних чинов, в бедствие, но намерение свое продолжает почитать благим и чистым, в чем один бог его судить может, и что составляет единственное его утешение в теперешнем положении» [53].

Тактику, которую принял для себя Муравьев-Апостол в ходе следствия, хорошо иллюстрирует запись в журнале Следственной комиссии, датированная 5 апреля 2006 г.: подполковник «очевидно, принимал на себя все то, в чем его обвиняют другие, не желая оправдаться опровержением их показаний» [54]. По-видимому, Муравьев-Апостол просто не желал вникать в предложенные ему следствием формулировки – и зачастую просто машинально повторял их.

Он утверждал, что «был принят в тайное общество Никитою Муравьевым в Петербурге [в] 1817 году». Между тем, формулировка «был принят», верная в отношении Пестеля, в данном случае не соответствовала действительности: Муравьев-Апостол входил в число основателей Союза спасения. И если Пестель действительно стал членом общества в конце 1816 – начале 1817 г., то для Муравьева-Апостола эта дата никак не могла быть верной: Союз спасения был образован в феврале 1816 г.

Сергей Муравьев в общих чертах повторяет предложенную Пестелем хронологию событий: «во время пребывания двора в Москве общество в сей столице получило новое образование », затем «в 1821 году умножение членов в обществе произвело несогласие» – и «последствием было уничтожение общества». Но «Пестель, бывший тогда в Тульчине , предложил продолжение онаго, тогда я пристал к Южному обществу». Стоит отметить, что в последнем утверждении Муравьев просто допускает фактическую ошибку: в начале 1821 г., когда Пестель организовал общество в Тульчине, он не входил во вновь созданную организацию. Членство в обществе он возобновил только год спустя, в 1822 г.

Повествование об иных существовавших в России обществах Муравьев ведет тоже во многом «по Пестелю»: «Общество южное было в сношении с польским, с коим свел нас первоначально Хоткевич. Сие состояло из главной директориии в Дрездене под начальством Хлопицкого и Княжевича... Сношение общества нашего с польским было во-первых чрез меня и Бестужева и началось с Крижановским в Киеве… В начале 1825-го года Пестель как директор взял на себя сие сношение и имел оное чрез Яблоновскаго» . Говоря о тайном обществе в копусе Ермолова, Муравьев-Апостол отмечает, что знает о нем «токмо то, что мне говорил Волконский, и сие заключается в одном его знакомстве с Якубовичем ».

Намерения тайного общества, по мнению Муравьева, заключались в том, чтобы «ввести в государстве конституционное правление ». Правда, в отличие от Пестеля, он считает, что это намерение существовало в обществе с момента его образования. И подтверждает, что конституцию вводить нужно было с помощью армии.

Рассказывает Муравьев-Апостол и о Московском заговоре 1817 г.: «В тоже время разнесся слух, что Польша российская присоединяется к королевству. По сему предмету общество соединилось у фон-Визена. Присутствовали Александр Муравьев, фон-Визен старший, Якушкин, Матвей Муравьев, Никита Мурав[ьев] и я. Решено было скорей все предпринять, чем позволить сие отделение. Якушкин предложился истребить государя и получил согласие всех присутстствующих. На другой день, обдумав неосновательное намерение наше и быв болен, я изложил на бумаге мое мнение, коим остановлял предпринятое действие, доказывая скудность средств к достижению цели. Мнение сие подействовало и намерение оставлено». В данном случае Сергей Муравьев не идет за показаниями Пестеля: он был непосредственным участником этого события, а Пестель только слышал о нем. Кроме того, Муравьев «припоминает» и еще несколько цареубийственных проектов.

Впрочем, у Муравьева-Апостола есть и некоторые расхождения с показаниями Пестеля, и прежде всего расхождения эти касаются описания структуры и руководящих органов Южного общества: очевидно, то, что показывал на эту тему Пестель, в чем-то следователей не устроило. Муравьев утверждал: «Окончательной состав сего общества был следующий. Три управы под начальством трех главных членов, общество же управлялось тремя директорами: Юшневским, Пестелем и под конец мною. Управы правого фланга под начальством В. Давыдова и Волконскаго, левого фланга под начальством моим и Бестужевым, центральное же под начальством Пестеля и Юшневскаго. Место пребывание управ Каменка, Тульчин и Васильков» [55]. Следует отметить, что именно в таком виде, разделенном на три управы (Каменская, Тульчинская и Васильковская) и руководимом тремя директорами, Южное общество появится на страницах итогового «Донесения следственной комиссии».

Очень много дословных совпадений с Пестелем и в показаниях других заговорщиков, особенно тех из них, кто входил в Южное общество. «В 1820 году я взошел в тайное общество в Тульчине: был принят Фон Визеном», - сообщал Сергей Волконский [56]. «В 1819 или 1820 году я был принят в тайное общество Охотниковым в Киеве», – сообщал Алексей Юшневский [57].

Отвечая на вопрос о намерениях тайного общества, его участники показывали: «Намерение общества было введение в государстве представительное правление . Средство достижения онаго было распространение отраслей общества и склонение на сие вооруженной силы » (Бестужев-Рюмин) [58]; «Намерение общества было ввести в государстве конституцию . Достигнуть оное полагали, уверившись в военной силе» (Юшневский) [59]. Кроме того, большинство из допрашиваемых после Пестеля сходным образом отвечали на вопрос о переговорах с Польским патриотическим обществом, о Кавказском обществе, о хронологии тайных общества и о структуре общества Южного. Более того, именно эта схема, предложенная Пестелем на первом допросе, легла в основу больших вопросников, которое следствие предлагало каждому допрашиваемому.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы арестанты не предпринимали попыток сказать что-то свое – что не ложилось в канву, предложенную. Пестелем. Но следствие такие попытки решительно пресекало.

В этом смысле показательна история с подпоручиком Полтавского пехотного полка М.П. Бестужевым-Рюминым, ближайшим другом Сергея Муравьева-Апостола и сопредседателем Васильковской управы. Бестужев-Рюмин участвовал в восстании Черниговского полка и, как и Муравьев, был арестован на поле боя с оружием в руках.

Еще на юге, на одном из первых допросов, он просил позволения «написать государю» [60]. Сразу же по приезде в Петербург, 24 января, он был допрошен императором.

Как следует из письма, которое Бестужев написал Николаю I через два дня после этого свидания, заговорщик хотел рассказать своему монарху «все о положении вещей, об организации выступления, о разных мнениях общества, о средствах, которые оно имело в руках». «В мой план входил также говорить с Вами о Польше, Малороссии, Курляндии, Финляндии. Существенно, чтобы все то, что я знаю об этом, знали бы и Вы», – объяснял Бестужев-Рюмин императору. Интересно, что никто из декабристоведов до сих пор не отмечал близость этого бестужевского пассажа к письму Якова Ростовцева, столь испугавшего императора 12 декабря: «Пользуясь междоусобиями, Финляндия, Грузия, Польша, а может быть, и Литва от нас отделятся». При том что никаких данных о знакомстве Бестужева-Рюмина с Ростовцевым нет.

Из того же письма явствует, что Николай I не оправдал надежд арестованного мятежника: его совершенно не интересовало мнение подпоручика «о положении вещей», император кричал на него, был «строг». Разговор с царем привел Бестужева-Рюмина «в состояние упадка духа».

В письме Бестужев просил Николая «даровать» ему еще одну встречу – потому что «есть много вещей, которые никогда не смогут войти в допрос; чего я не могу открыть вашим генералам, о том бы я сообщил очень подробно Вашему величеству» [61].

Однако второй аудиенции у царя Бестужев-Рюмин не получил, и был вынужден договариваться с «генералами». И хотя в последующих показаниях он в целом придерживался нужной следствию версии, все же постоянно пытался дополнить ее чем-то своим, к этой версии не относящимся.

Так, в показании от 4 февраля он писал: «Можно подавить общее недовольство самыми простыми средствами.

Если строго потребовать от губернаторов, чтобы они следили за тем, чтобы помещичьи крестьяне не были так угнетаемы, как сейчас; если бы по судебной части приняли меры, подобно мерам великого князя Константина; если бы убавили несколько лет солдатской службы и потребовали бы от командиров, чтобы они более гуманно обращались с солдатами и были бы более вежливы по отношению к офицерам; если бы к этому император опубликовал манифест, в котором он обещал бы привлекать к ответственности за злоупотребления в управлении, я глубоко убежден, что народ оценил бы более эти благодеяния, чем политические преобразования. Тогда тайные общества перестали бы существовать за отсутствием движущих рычагов, а император стал бы кумиром России» [62].

Несмотря на то, что показания Бестужева-Рюмина содержали не меньше имен и подробностей, чем, например, показания Пестеля или Сергея Муравьева-Апостола, почти три месяца – половину февраля, март и апрель 1826 г. – заговорщик содержался в тюрьме в ручных цепях. Видимо, «многознание» Бестужева-Рюмина и желание поделиться этими знаниями с другими сыграло не последнюю роль и при вынесении ему смертного приговора.

6. Совещания, которых не было

Другой пример того, как следствие отсекало не нужные ему «откровения» арестованных – истории с расследованием в отношении так называемых «петербургских совещаний» 1820 г., одного из самых опасных для подследственных эпизода деятельности тайных обществ.

13 января 1826 г. Пестелю был задан вопрос: «В чем именно заключались все различные и в разные времена предположенные цели, или намерения, и меры к исполнению их со стороны Северного и Южного обществ, и когда, в каких местах полагалось начать открытая действия?» [63].

Отвечая на этот вопрос, Пестель, в частности, утверждал: «В начале 1820 года было назначено здесь, в Петербурге, собрание Коренной думы Союза благоденствия… Князь Долгоруков, по открытии заседания, которое происходило на квартире у полковника Глинки, предложил Думе просить меня изложить все выгоды и все невыгоды как монархического, так и республиканского правлений, с тем чтобы потом каждой член объявлял свои суждения и свои мнения. Сие так и было сделано. Наконец после долгих разговоров было прение заключено и объявлено что голоса собираться будут таким образом, чтобы каждой член говорил, чего он желает: монарха или президента; а подробности будут со временем определены. Каждый при сем объявлял причины своего выбора, а когда дело дошло до Тургенева, тогда он cказал по-французски: Le president – sans phrases; то есть: президент без дальних толков. В заключение приняли все единогласно республиканское правление. Во время прений, один Глинка говорил в пользу монархического правления, предлагая императрицу Елисавету Алексеевну.

Сие заключение Коренной думы было сообщено всем частным Думам; а в том числе и Тульчинской. С сего времени республиканския мысли начали брать верх над монархическими» [64].

В этом же показании Пестель назвал имена и других участников этого заседания: М.С. Лунина, И.П. Шипова, Сергея и Матвея Муравьевых-Апостолов, Никиту Муравьева и некоторых других членов Союза благоденствия.

Показания Пестеля полностью подтвердил Сергей Муравьев-Апостол. 1 февраля ему был задан вопрос, в котором цитировались показания Пестеля: «При совещании Коренной думы Союза благоденствия, бывшем в 1820 году в квартире полковника Глинки, блюститель союза князь Долгорукий, по открытии заседания, предложил думе просить Пестеля изложить все выгоды и невыгоды как монархическаго, так и республиканскаго правления, с тем, чтобы потом каждый член объявил свои суждения и мнения. Сие так и было сделано. После долгих прений положено было и объявлено, чтобы каждый член говорил, чего он хочет: монарха или президента. Засим каждый сказал свое желание и причины его выбора, а когда дело дошло до Н. Тургенева, тогда он произнес: Президент без всяких толков (Lе рresident sans рhrases). В заключение все, кроме Глинки, приняли республиканское правление.

Комитет, поставляя на вид вам предмет и образ означеннаго заседания, требует откровеннаго и положительнаго показания вашего, кто именно находился в том совещании и кто как предлагал поступить с царствовавшим тогда государем и высочайшею фамилиею в случае несогласия на введение того или другаго образа правления. Если же сверх сказаннаго в квартире Глинки совещания были оныя о том же и в других местах, то ровным образом объясните с возможною подробностию и сии последние».

Муравьев-Апостол в своем ответе цитирует предложенный ему вопрос – и соглашается признать его содержание истинным: «На счет же совещания, бывшаго на квартире у полковника Глинки, я помню, что действительно оно так происходило, что Долгорукий предложил Пестелю объяснить выгоды и невыгоды того и другого правления, и что после сего изложения, когда стали сбирать голоса, Н. Тургенев сказал (lе рresident sans рhrases), прочие же все, кроме Глинки, были того же мнения».

Кроме того, следствие просило подполковника рассказать о подобных совещаниях «в других местах», и Муравьев откликается на эту просьбу: «Помнится мне, что вслед за сим заседанием было другое и, если не ошибаюсь, на квартире у Шипова, в казармах Преображенскаго полка, где были все те же члены, кроме Глинки, гр. Толстого и, кажется, Н. Тургеньева, где в первой раз было говорено о цареубийстве и которое кончилось большим спором между Н. Муравьевым и Долгоруким и где по сему случаю ничто не было решено», «Н. Муравьев, говоря о средствах ввести в Россию народное правление, коснулся до необходимости смерти тогда царствующаго государя, против чего Долгорукий восстал, говоря, что он на сие никак не согласится, и вот от чего возник между ними спор» [65].

Эти показания Пестеля и Сергея Муравьева-Апостола были крайне опасными для всех поименованных в них участников тайных организаций: принятое формально, большинством голосов решение о введении республиканского правления означал явное стремление к уничтожению существовавшего в России строя. Участие же в разговорах о цареубийстве для любого из заговорщиков могло завершиться смертным приговором.

Никто из поименованных следствием участников этих совещаний, кроме Сергея Муравьева, не подтвердил в полной мере данную Пестелем информацию. Наиболее решительно ее опровергал Ф.Н. Глинка: «На вопрос же о каком-то как бы торжественном и важном заседании, где трактовали о правлении для России, я ничего другого сказать не могу, как только то, что такого заседания не было» [66].

10 апреля между Пестелем и Глинкой была устроена очная ставка, на которой Пестель продолжал настаивать на своей версии событий. Глинка же стоял на том, что «показанного Пестелем совещания вовсе не было и что вообще, сколько он помнит, ни определительных собраний, ни правильных заседаний нигде не было, но что, когда он и некоторые из членов слушали курсы наук (означенных в ответах его) с намерением приуготовить себя к службе на пользу отечества, то по удобности квартиры его, действительно заезжали к нему не более трех раз когда трое, когда четверо из членов так называемого отделения политических наук» [67]. На очной ставке и Глинка, и Пестель остались при своих показаниях.

О том, что подобного собрания никогда не было, поведал в своих ответах и И.А. Долгоруков [68]. «Что же касается до решения Коренной думы ввести в России таковое правление, то мне показалось бы нелепым и здравому смыслу противным, если бы в присутствии моем сия дума, составленная из нескольких молодых людей, не имеющих ни значительной власти, ни влияния политического, приняла на себя делать определения или решения о введении в государстве обширном и сильном какого-либо нового образа правления», – показывал И.П. Шипов [69].

Осторожнее других высказался Никита Муравьев: «Совещание сие, не имевшее никакого влияния на последующия соображения членов, бывшее во время самого изнеможения Союза благоденствия и незадолго до его разрушения, по тому самому и изгладилось было из моей памяти». Предложение же о цареубийстве, сделанное Пестелем, «все присутствующие члены, кроме меня, отвергли яко преступное и, кроме того, все они доказывали, что злодейство сие неминуемым последствием иметь будет анархию и гибель России» [70].

Если пытаться на основании всех этих показаний выяснить истину, представить, что же происходило в 1820 г. на квартирах Глинки и Шипова, то, очевидно, следует признать: никаких формальных совещаний Коренной Думы там не происходило. Скорее всего, беседы насчет «выгод» и «невыгод» монархического и республиканского правлений и о цареубийстве как возможном методе введения республики происходили в неформальном, дружеском ключе; никаких обязательных для всего Союза решений при этом не принималось. Пестель же, работая над концепцией истории тайных организаций, всячески стремился придать подобным разговорам форму правильно организованных заседаний, закончившихся голосованием.

Подводя итоги своей работы, следствие в вопросе о Петербургских совещаниях примет именно точку зрения Пестеля. Для советских же историков показания руководителя Южного общества, подтвержденные к тому же руководителем одного из двух декабристских выступлений, окажутся вполне достаточными для того, чтобы никакие иные показания не брать в расчет. М.В. Нечкина в своем двухтомнике «Движение декабристов» посвятила этим совещаниям особую главу под названием «Петербургское совещание 1820 г. и борьба за республиканскую программу» занявшую в книге более 30 страниц [71].

29 января 1826 г. в печати появляется еще одно правительственное сообщение о ходе следствият – и автором ее, по мнению А.Г. Готовцевой, снова был Дмитрий Блудов [72]. Итогов расследования «петербургских совещаний» в ней пока нет, однако в статье излагается история тайных обществ, даются их названия, говорится о цареубийственных планах мятежников (особенно подробно излагались детали «Московского заговора») и об их попытках сочинить для России конституцию – все эти сведения следствие впервые получило именно из показаний Пестеля. Версия Пестеля причудливо переплеталась в этой статье со «схемой Блудова».

Следствие и далее шло по пути, предложененому Пестелем. Выяснялись хронология событий, политические взгляды заговорщиков и истоки этих взглядов, особенности конституционных проектов, тщательно исследовались споры, которые заговорщики вели между собою. От подследстввованных требовали – и получали – подробный рассказ обо всех цареубийственных проектах, которые обсуждались в тайных обществах за почти 10-летнюю их историю. Движение декабристов постепенно превращалось в идеологическое движение, осложненное только лишь кровожадными, но бесплодными попытками убить императора Александра I. 14 декабря все больше отрывалось от этого движения, и все больше превращалось в нечто отдельное, из истории тайных обществ никак не вытекающее.

7. Павел Пестель и Дмитрий Блудов

Среди множества документов, так или иначе связанных со следствием над декабристами, существует один, самый важный. Это – «Донесение Следственной комиссии», составленное по итогам работы следствия все тем же главным правительственным пропагандистом – Дмитрием Блудовым [73].

«Донесение» много раз подвергалось критике со стороны советских историков. С. Гессен называл его «тенденциозным и лживым до последнего знака препинания» документом [74]. В декабристоведении этот тезис активно поддерживался и развивался. Так, например, В.А. Федоров усматривал «лживость» «Донесения» в том, что его составитель «замолчал либо грубо извратил» «благородные цели декабристов» [75]. Однако историки забывали о том, что Блудов исполнял прямой заказ императора Николая I. И этой своей установкой коренным образом отличался них самих, живших в другое время и служивших иной власти. Трудно ждать от автора «Донесения» оценок сродни тем, которые давала декабристам, например, академик М.В. Нечкина. Там, где Блудов усматривал «злодеев», «людей незрелого ума» и сторонников «безначалия», Нечкина неминуемо должна была увидеть «первый этап освободительного движения».

Стоит учитывать также, что «Донесение» нельзя рассматривать как юридический документ. По меткому замечанию М.Н. Гернета, оно «ни в какой степени не отвечает требованиям следственного акта. В нем, как это ни удивительно, нет ни одной ссылки на какие-либо статьи закона» [76]. Удивляться здесь не приходится: изначально предназначенное для открытой печати, «Донесение» было документом исключительно публицистическим.

Значение «Донесения следственной комиссии» – вовсе не в юридических или морально-нравственных оценках деятельности членов тайных обществ. Значение его в другом: на основании той самой схемы, которую Блудов разработал еще в своей первой статье, опубликованной на следующий день после восстания на Сенатской площади, а также версии, предложенной Пестелем, была сформулирована окончательная концепция событий, связанных с движением декабристов. И концепция эта закрепилась как в общественном сознании, так и в последующей историографической традиции изучения деятельности тайных обществ.

Во-первых, «Донесение» утвердило хронологическую канву движения. Схема развития декабризма: Союз спасения – Союз благоденствия – Северное и Южное общества – восстания в Петербурге и на юге была полностью принята исторической наукой. Во-вторых, вслед за Пестелем и Блудовым и современники, и историки повторяли и повторяют тезис о том, что движение декабристов было практически полностью идеологическим. О конституционных проектах в основном тексте не говорится, но в примечаниях утверждается: «Один проект Конституции написан Никитою Муравьевым. Он предполагал монархию, но оставляя императорскую власть весьма ограниченную… Другая конституция, с именем “Русской Правды” и совершенно в духе республиканском, есть сочинение Пестеля» [77].

М.С. Лунин в своем «Разборе «Донесения следственной комиссии» утверждал: «Обнародовав начала предполагаемого преобразования, она (Следственная комиссия. – О. К. ), без ведома своего, содействовала успеху конституционного дела столь же, сколько все усилия Тайного Союза, не распоряжавшегося столь могущественными средствами гласности» [78]. Лунин был прав: в тексте «Донесения» упоминаются «Русская Правда» П.И. Пестеля и «Конституция» Н.М. Муравьева, важное место отведено описанию идейных споров о конституционной монархии и республике, о введении представительного правления. Более того, весь заговор сводится Блудовым именно к этим спорам – без всякого намека на подготовку реальных революционных выступлений.

В данном случае одним из главных фактов, подтверждающих преступность намерений заговорщиков, становятся петербургские совещания 1820 г. Обобщая показания заговорщиков на счет этих совещаний, Блудов признает, что не все они согласны с версией, предложенной Пестелем. Однако ход этих совещаний излагается «по Пестелю»: «В начале 1820 года, как показывает полковник Пестель, было в Санкт-Петербурге собрание Коренной думы… В сем собрании Пестель по вызову члена, исправлявшего должность блюстителя, исчислял выгоды и невыгоды правлений монархического и республиканского и после многих рассуждений собирали голоса; все, утверждает Пестель, объявили, что предпочитают республиканское правление: (между прочими Николай Тургенев следующими словами: “un Président sans phrases”), кроме одного полковника Глинки, который говорил в пользу монархического и предлагал вручить скипетр императрице Елизавете Алексеевне. Сие заключение Коренной управы, по уверению Пестеля, определено было сообщить всем другим, и он сообщил его Тульчинской; с тех пор, прибавляет он, республиканские мысли стали брать верх над монархическими» [79].

Окончательно формируя концепцию возникновения и развития тайных обществ, «Донесение следственной комиссии», конечно, несколько лукавило: ни из республиканских убеждений Пестеля, ни из конституционно-монархических воззрений Никиты Муравьева, ни даже из петербургских совещаний 1820 г. восстание на Сенатской площади напрямую не вытекало. И тот же Лунин иронически писал: «Достаточно, кажется, заметить, что заговор не длится десять лет сряду; что заговорщики не занимаются сочинением книг, дабы действовать словом и торжествовать убеждением… История всех народов времен не представляет сему примера» [80]. Но этого лукавства советские историки не поняли: большинство из них сводило «революционную тактику» декабристов именно к идеологии.

Еще один, третий тезис «Донесения», практически без изменений воспринятый советской исторической наукой – тезис о цареубийстве как составной части этой самой декабристской «тактики». Описывая в подробностях все, даже случайные разговоры на эту тему, большинство из которых были почерпнуты именно из показаний Пестеля, автор «Донесения» старался представить членов общества «злодеями» и оправдать в глазах общественности тяжелые приговоры, в том числе и смертную казнь. И дать возможность царю отделить, наконец, «вожаков» и «зачинщиков» от «заблудших» и «непричастных».

Историки же, декабристам, конечно же, сочувствовавшие, рассуждали о цареубийственных проектах как о показателе «революционной зрелости» заговорщиков.

8. Некоторые выводы

Подводя итоги, можно сказать: «классическое» декабристоведение, бравшее за основу изложенную в «Донесении» правительственную концепцию, зашло в тупик. Сегодня ясно, что разговоры историков о том, кто из декабристов и каким образом хотел убить царя – и в связи с этим те или иные морально-нравственные оценки – совершенно бесплодны. Как бесплодо и продолжение впервые предпринятой в «Донесении» попытки сравнить «Русскую Правду» Пестеля с «Конституцией» Никиты Муравьева. Сегодня ясно, что коль скоро декабристы хотели произвести в России революцию, он задумывались (просто не могли не задумываться!) над источниками ее финансирования. Что идеологические споры в декабристской среде играли гораздо более скромную роль, чем личные отношения участников тайных организаций. И что тайных обществ, в том числе и политических, в александроской России было очень много, а декабристские организации вовсе не исчерпываются Союзом спасения, Союзом благоденствия, Северным и Южным обществами и Обществом соединенных славян. И если бы Пестель состоял не в Союзе спасения, а, например, в Ордене русских рыцарей, то именно эта организация считалась бы первым декабристским тайным обществом.

Уже появляются статьи и монографии, пересматривающие многие частные аспекты деятельности декабристов. Представляется, что настало время для обобщающей монографии, в которой старая концепция будет, конечно, учитываться – но только в качестве правительственной и к реальности имеющей весьма опосредованное отношение.

Впервые опубликовано: Россия XXI. 2007. № 1. С. 163–196.


[1] См.: Восстание декабристов: Документы и материалы (Далее – ВД). М.; Л. – М., 1925–2001. Т. 1–20. Не имеют отношения к следствию над декабристами лишь два том этой многотомной серии: в 7-м томе (М., 1958) академически издана «Русская Правда» П.И. Пестеля, 8-й том (М., 1925) представляет собой персональный справочник членов тайных обществ.

[2] В переработанном виде эта статья вошла в книгу: Гернет М.Н. История царской тюрьмы. М., 1961. Т. 2.

[3] См.: Нечкина М.В. Следственное дело А.С. Грибоедова. М., 1982.

[4] См.: Федоров В.А. «Своей судьбой гордимся мы…» Следствие и суд над декабристами. М., 1988.

[5] Федоров В.А. Указ. соч. С. 2.

[6] См.: Нечкина М.В. Движение декабристов. М., 1955. Т. 2. С. 391–399.

[7] См.: Потапова Н.Д. Что есть истина? // Исторические записки. 2000. № 3 (121). С. 322–323.

[8] См.: Готовцева А.Г. Официальная пресса о декабристах: этапы формирова6ния правительственной версии // Вiсник Чернiгiвьского державного педагогiчного унiверситету. 2006. Вип. 33.

[9] Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу… // Декабристы: Биографический справочник. М., 1988. С. 312.

[10] Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. М.; Л., 1926. С. 145.

[11] Русский вестник. 1893. № 4. С. 14.

[12] Готовцева А.Г. Указ. соч. С. 77.

[13] ВД. М.; Л., 1925. Т. 1. С. 393.

[14] Там же. С. 223.

[15] Там же. С. 479.

[16] Там же. С. 427.

[17] Там же. С. 151.

[18] Там же. С. 155.

[19] Там же. С. 151.

[20] Нечкина М.В. Движение декабристов. М., 1955. Т. 2. С. 280–281.

[21] Дружинин Н.М. С.П. Трубецкой как мемуарист // Дружинин Н.М. Революционное движение в России в XIX веке. М., 1985. С. 361.

[22] Видимо, впервые на это указала В.П. Павлова. См.: Павлова В.П. Декабрист С.П. Трубецкой // С.П. Трубецкой: Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1983. Т. 1. С. 42.

[23] См.: Гордин Я.А . Мятеж реформаторов. Л., 1989. С. 337.

[24] ВД. Т. 1. С. 12.

[25] ВД. М.; Л., 1927. Т. 4. С. 284.

[26] Там же. Т. 1. С. 20, 48 и др.

[27] Там же. С. 23, 21.

[28] Там же. С. 26.

[29] Там же. С. 14–15.

[30] Там же. С. 27.

[31] Там же. С. 15.

[32] Там же. С. 34.

[33] Готовцева А.Г . Указ. соч. С. 78.

[34] Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. М.; Л., 1926. С. 174.

[35] См. об этом подробнее: Киянская О.И . Пестель. М., 2005.

[36] ВД. Т. 4. С. 48–58.

[37] Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. С. 33.

[38] Якушкин Е.И. Замечания на «Записки» (“Mon Journal ») А.М. Муравьева // Мемуары декабристов. Северное общество. М., 1981. С. 143.

[39] См. об этом подробнее: Киянская О.И . Указ. соч.

[40] ВД. Т. 4. С.103, 112.

[41] Там же. С. 126.

[42] Штрайх С.Я. Декабрист П.И. Пестель: Новые материалы // Былое. 1922. № 20. С. 106; ВД. Т. 4. С. 419.

[43] ВД. Т. 4. С. 79.

[44] Там же. С. 80.

[45] Там же. С. 79.

[46] Там же. С. 82.

[47] Там же. С. 81.

[48] Там же. С. 79, 81.

[49] Там же. С. 81–82.

[50] См.: Заозерский А.И. Вторая оправдательная записка Н.И. Тургенева // Памяти декабристов: Сб. материалов. Л., 1926. Т. 2. С. 117.

[51] Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 155.

[52] Эйдельман Н.Я . Апостол Сергей. М., 1975. С.305–324.

[53] ВД. М., 1986. Т. 16. С. 158.

[54] Там же. С. 157.

[55] Там же. Т. 4. С. 255–256.

[56] Там же. М., 1953. Т. 10. С. 102–103.

[57] Там же. С. 185.

[58] Там же. М., 1950. Т. 9. С. 37.

[59] Там же. Т. 10. С. 47.

[60] Там же. Т. 9. С. 37.

[61] Там же. С. 42–43.

[62] Там же. С. 74.

[63] Там же. Т. 4. С. 92.

[64] Там же. С. 100–101.

[65] Там же. С. 290–291.

[66] Там же. М., 2001. Т. 20. С. 30.

[67] Там же. С. 130.

[68] Там же. С. 421–422.

[69] Там же. С. 247.

[70] Там же. Т. 1. С. 312.

[71] См.: Нечкина М.В. Движение декабристов. М., 1955. Т. 1. С. 270–302.

[72] См.: Готовцева А.Г . Указ. соч. С. 79.

[73] См.: Его императорскому величеству высочайше учрежденной Комиссии для изыскания о злоумышленных обществах всеподданнейший доклад // ВД. М., 1980. Т. 17.

[74] Гессен С. Декабристы перед судом истории. Л.; М., 1926. С. 12, 15.

[75] Федоров В.А. Предисловие // ВД. Т. 17. С. 8.

[76] Гернет М.Н. История царской тюрьмы. М., 1951. С. 133.

[77] ВД. Т. 17. С. 35.

[78] Лунин М.С. Письма из Сибири. М., 1987. С. 72.

[79] ВД. Т. 17. С.30.

[80] Там же. С. 73.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.