Технология мифостроения: к истории публикации романа В.С. Гроссмана «Жизнь и судьба» | История и литература | История и литература

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная История и литература Технология мифостроения: к истории публикации романа В.С. Гроссмана «Жизнь и судьба»  
Технология мифостроения: к истории публикации романа В.С. Гроссмана «Жизнь и судьба»

[1]

Ю.Г. Бит-Юнан, Д.М. Фельдман

Аргументы и документы

Согласно дневниковой записи К.И. Чуковского, 19 декабря 1960 года, около четырех часов пополудни, бригада «Скорой помощи» приехала в писательский дачный поселок Переделкино. Заболел главный редактор журнала «Знамя» – В.М. Кожевников[2].

Внимание автора дневника привлекло даже не событие как таковое. Экстраординарна причина: В.С. Гроссман предложил журналу «Знамя» роман, «к<ото>рый нельзя печатать. Это обвинительный акт против командиров, обвинение начальства в юдофобии и т. д. Вадим Кожевников хотел тихо-мирно возвратить автору этот роман, объяснив, что печатать его невозможно. Но в дело вмешался Д.А. Поликарпов – прочитал роман и разъярился. На Вадима Кожевникова это так подействовало, что у него без двух минут инфаркт».

Стало быть, «разъярился» заведующий Отделом культуры ЦК КПСС. А к нему, судя по дневнику, роман попал без ведома Кожевникова.

Источник сведений Чуковский не указал. Однако известно, что в тот же день состоялось расширенное заседание редколлегии журнала «Знамя». Тема – обсуждение романа «Жизнь и судьба». Расширенным же заседание потому именовалось, что участвовали еще и представители руководства Союза писателей. Гроссман не пришел, но все равно каждый выступавший признал роман «антисоветским», и таково было совместно принятое итоговое решение, что стенограммой фиксировалось[3].

Похоже, что сердечный приступ Кожевникова – результат заседания, разговор же с Поликарповым был раньше. Если был.

Гроссмана об итогах заседания сотрудники редакции не раз уведомили официально – по телефону и письмом. Еще и указано было «принять меры к тому, чтобы роман не попал во вражеские руки»[4].

Меры приняты были, правда, не Гроссманом. 14 февраля 1961 года три офицера Комитета государственной безопасности СССР «изъяли» отовсюду рукописи крамольного романа, что фиксировалось протоколами[5].

Автор протестовал: отправил письмо Н.С. Хрущеву. Почему и был приглашен к секретарю ЦК партии М.А. Суслову – для беседы[6].

Рукописи так и не вернули, зато обошлось без других последствий. Формально ничего вроде бы не случилось. В периодике Гроссман иногда печатался, выпускались книги. Умер 14 сентября 1964 года, статьи о нем помещали справочные издания, где роман объявлен незавершенным[7].

Слухи об «аресте» и его причинах, конечно, распространялись в среде литераторов. Так, 21 декабря 1964 года Чуковский в дневнике отметил, что Кожевников, беседовавший с ним, «щеголяя своими либеральными взглядами, – тот самый человек, кот<орый> снес в ЦК роман Василия Гроссмана, вследствие чего роман арестовали – и Гроссман погиб»[8].

Источник опять не указан. Документы же – редакционные материалы, протоколы обысков, копия гроссмановского обращения к Хрущеву, запись сказанного Сусловым и т. д. – опубликованы десятилетия спустя. При жизни Гроссмана и вскоре после его смерти об «аресте» знали немногие.

Ситуация лишь с 1975 года изменилась, когда эмигрантские журналы начали публикацию глав романа. Тогда впервые был упомянут и «арест»[9].

Некоторые подробности читатели вскоре узнали благодаря Б.С. Ямпольскому. В 1976 году парижский журнал «Континент» опубликовал его статью «Последняя встреча с Василием Гроссманом (Вместо послесловия)»[10].

По Ямпольскому, обыскивали два сотрудника КГБ. «Изъяли» не только «все копии, но и черновики и материалы, а у машинистки, перепечатывавшей роман, забрали даже ленты пишущей машинки».

Мемуарист подчеркнул, что Гроссман избегал разговоров об «аресте» и детали пришлось выяснять по слухам. Но другие события описал Гроссман. Разговаривали в квартире, и он, вероятно, опасаясь «прослушивания», не называл конкретные имена. Ямпольским указано, что «Гроссман написал письмо наверх, и его принимали в самой высокой инстанции, выше уже нет».

Остальное угадать осведомленным современникам было нетрудно. Если «выше уже нет» – письмо Хрущеву, а «принимали» в ЦК КПСС. И Суслов – по гроссмановскому описанию – был узнаваем: «Сердечник, человек понаторевший, все время вращающийся в интеллигентной среде, но сам не ставший интеллигентом. Необаятельный ум, но отменно вежлив, без грубости, но это уже давно известно, что на одном этаже грубо, на другом не грубо, что бы ни сделали с вами».

Разумеется, обсуждалась судьба рукописи. Функционер подчеркнул, что «о возвращении или напечатании романа не может быть и речи, напечатан он может быть не раньше, чем через 200–300 лет».

Срок был определен. И Ямпольский отметил: «Чудовищное высокомерие временщика. Это из той же оперы, что и тысячелетний рейх, десять тысяч лет Мао, дружба на вечные времена, посмертная реабилитация, посмертное восстановление в партии убитого той же партией».

Однако в истории «ареста» и беседы странно выглядят два эпизода, на что мемуарист, похоже, не обратил внимание.

Странно, во-первых, что при обысках «забрали даже ленты пишущих машинок». По ним текст романа заведомо не восстановить.

Во-вторых, странно, что функционер ЦК партии, разговаривая с писателем, определил срок, по истечении которого роман публиковать можно. Но и через триста лет, роман, компрометирующий советский режим, не станет иным. Значит, что-нибудь изменится, если советской власти не будет. Так фразу интерпретировал Ямпольский, написавший о «чудовищном высокомерии временщика». Получается, что Суслов отмерил советскому режиму не более трехсот лет. Идеологи нацизма, согласно Ямпольскому же, оценивали перспективы своего режима гораздо более оптимистично.

Странности можно объяснить, сопоставив мемуары с документами, сохраненными Гроссманом.

В протоколах обысков нет сведений о «лентах». И обыскивавших было не двое, а трое, о чем выше упоминалось. Правда, Ямпольский оговорил, что про обыск не от Гроссмана слышал. Вот и про «ленты» – слухи. Ну а причины возникновения именно такого рода слухов мы рассматривали в статье «Интрига и судьба Василия Гроссмана» Напечатана она журналом «Вопросы литературы» в шестом номере 2010 года[11].

Что до срока «ареста», фразу такую не фиксировал Гроссман, после беседы подробно записавший высказывания Суслова. Но есть сходная в письме Хрущеву. Как отметил Гроссман, один из его «товарищей», стало быть, писателей сказал, что «напечатать книгу можно будет через 250 лет».

Если к свидетельству Ямпольского относиться некритически, остается лишь верить: Суслов, беседуя с Гроссманом, обосновывал свои тезисы цитатами из гроссмановского же письма. Это маловероятно. Еще менее вероятно, что Гроссман такую деталь не заметил или, заметив, не фиксировал. Гораздо более вероятно, что в памяти Ямпольского были контаминированы гроссмановские рассказы о письме и беседе. Фрагмент одного попал в другой. С мемуаристами подобное случается нередко.

Однако странность эпизодов почти незаметна в публицистическом контексте. Потому, надо полагать, рассказы про «ленты» и срок «ареста» вошли также в историографию.

Например, Г.Ц. Свирский их повторил и дополнил. В 1979 году лондонское издательство выпустило его книгу «На лобном месте: литература нравственного сопротивления (1946–1976 гг.)»[12].

По Свирскому, донос на Гроссмана в ЦК КПСС отправил Кожевников. А после обысков бросили сотрудники КГБ «на следовательский “конвейер” больную женщину-машинистку».

У нее отобрали пресловутую «ленту» и не позволяли спать, пока не рассказала о количестве машинописных копий, затем были обыски у родственников и друзей Гроссмана – по всей стране. Ну а Суслов заявил: «Такую книгу можно будет издать, думаю, годиков через двести-триста...».

К теме «ареста» обратился и Е.Г. Эткинд. В 1979 году нью-йоркский журнал «Время и мы» опубликовал его статью «Двадцать лет спустя. О Василии Гроссмане»[13].

На уровне фактографии различия невелики. Так, донос подготовил не один главред «Знамени», участвовали А.Ю. Кривицкий и Л.И. Скорино, отправили в КГБ, а не ЦК КПСС, «изъяты» не только рукописи вместе с «лентами», но и «листы копировальной бумаги, на которой можно было что-то прочесть “на просвет”».

Разумеется, сведений о «листах» нет в протоколах. Ведь «что-то прочесть “на просвет”» удается, если каждый из «листов» прошел через печатающее устройство только один раз, а не многократно, как всегда бывает, когда тысячестраничную рукопись копируют. В последнем случае восстановление текста по копировальной бумаге – заведомо абсурдная задача. Причины возникновения слухов о «листах» те же, что и аналогичных слухов о «лентах». Они рассмотрены в нашей статье, упоминавшейся выше.

Сообщил Эткинд и про срок «ареста». Даже Ямпольского цитировал.

Итак, сведения о сроке «ареста» и «лентах» попали в историографию из мемуаров Ямпольского, а про «листы» добавил Эткинд. Сюжет вроде бы выстроен был. Но, как выяснилось, не полностью.

Дополненный сюжет

Отметим, что писавшие о Гроссмане поначалу не рассматривали обстоятельства, побудившие отдать рукопись именно в «Знамя». Контекст литературного процесса вроде бы подсказывал другой выбор.

Давним приятелем автора считался А.Т. Твардовский, возглавлявший тогда журнал, по общему мнению, наиболее авторитетный – «Новый мир». Именно там в 1952 году был напечатан роман «За правое дело», первая часть дилогии «Жизнь и судьба»[14].

Вопрос был, что называется деликатный, и оба возможных ответа равнонеприемлемы: Гроссман постольку выбрал «Знамя», поскольку уже получил отказ Твардовского, или не доверял ему изначально.

О причинах, обусловивших выбор, первой написала Н.А. Роскина. В 1980 году парижским издательством выпущена ее книга «Четыре главы. Из литературных воспоминаний»[15].

Мемуаристка подчеркнула, что книгу завершила в 1970 году и позже не коррелировала с эмигрантскими публикациями. Так ли, нет ли, но, согласно Роскиной, в «Знамя» Гроссман отнес рукопись, потому как «был договор. Роман уже был широко известен».

Объяснять, почему Кожевников заключил договор, не получив рукописи, мемуаристка не стала. Контекст подсказывал: Гроссман регулярно печатался более четверти века, был популярен не только в СССР. На репутацию не повлияло даже то, что в 1953 году роман «За правое дело» подвергли, как позже принято было говорить, разгромной критике. Вскоре ее признали неуместной, роман переиздавали. Читательский успех прогнозировался. Наконец, «Знамя» и «Новый мир» – конкуренты. Удалось Кожевникову опередить Твардовского, вот и закреплял успех.

А Гроссман опасности не ждал. По Роскиной, у него «было такое представление о возможном ходе дела: Кожевников читает роман, многое ему неприемлемо, он требует изменений, на которые Гроссман пойти не может, и предпочитает взять роман назад. Расторжение договора – вот вариант, который казался ему худшим; следовательно, возможным он считал публикацию романа в том виде, как он его написал, либо с совсем незначительными переделками».

Где договор, там и аванс, т. е. гарантия публикации. Согласно Роскиной, в «Знамени» гроссмановский «роман произвел огромное впечатление, однако Кожевников, человек умный, всегда придерживавшийся одной линии, никогда не шарахавшийся влево, сразу понял, что дело тут серьезное».

Мемуаристка пыталась навести справки у знакомого редактора в «Знамени» – Б.Я. Галанова. Но тот перспективу оценивал скептически: «Уж очень мрачно, все мрачно… Вряд ли…».

Определенности не было. А позже выяснилось, что «вопрос решался не в редакции. Кожевников отнес роман на консультацию в ЦК».

Роскина не обвинила Кожевникова. «На консультацию» все главреды ходили, когда требовалось выяснить, будет ли поддержка в конфликте с цензурой. «Консультировался» и Твардовский: самый известный случай – издание повести А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Инвектива в подтексте – Кожевников с Гроссманом не согласовал «консультацию». Далее же мемуаристка сообщила: «Затянувшаяся неопределенность в “Знамени” стала известной в “Новом мире”. Твардовский, хотя у него с Гроссманом отношения перед этим были несколько нарушены (ему не понравился рассказ Гроссмана “Тиргартен”, и между ними произошел резкий разговор), позвонил, выразил желание прочесть роман, и Гроссман дал ему один из дублетных экземпляров. Как рассказал мне Василий Семенович, Твардовский ему сказал, что он не спал двое суток, был в необыкновенном волнении от того, что он прочел. Что же касается публикации романа, то Твардовский сказал, что она будет реальной через двести пятьдесят лет».

Из воспоминаний Роскиной следовало, что Гроссман доверял Твардовскому, но в силу размолвки передал рукопись Кожевникову.

Тему подхватил и развивал Б.Г. Закс. В том же 1980 году «Континент» опубликовал его мемуары «Немного о Гроссмане»[16].

Бывший ответственный секретарь «Нового мира» не упоминал о Роскиной. Но утверждал, что по неизвестной ему, однако несущественной причине Гроссман с Твардовским поссорился, когда заканчивал роман, и про завершение работы «мало кто знал. Разве что ближайшие друзья».

Значит, Твардовский просто не мог предложить сотрудничество. И «потому, закончив вторую часть романа, Гроссман не пошел с ней в “Новый мир” к Твардовскому, а отдал в журнал “Знамя”».

Там, если Заксу верить, не спешили. Ждал Гроссман «почти год».

С Твардовским он по-прежнему не разговаривал. Даже, согласно Заксу, демонстративно бойкотировал, когда оба вместе с женами оказались в Коктебеле «поздней осенью 1960 года».

Бойкот не закончился и позже. Но, пока «роман был в “Знамени”, Гроссман и Твардовский случайно встретились в Центральном доме литераторов, где помирились, и Гроссман попросил Твардовского прочитать роман и сказать, может ли его публикация быть возможной».

Гроссман беспокоился. И Твардовский помочь «сразу же согласился. Он прочитал роман сам, дал прочесть нескольким членам редколлегии».

Мнения совпали. По Заксу, «не возникло ни малейших иллюзий. Роман явно непроходим, его не то что в “Знамени”, ни в каком другом журнале не напечатать».

Отсюда вроде бы следовало, что репутация «Знамени» хуже других. Вот и Твардовский, согласно Заксу, отчаялся: «Помню, как сидел он у себя в кабинете, облокотившись на письменный стол и, в буквальном смысле слова, схватившись за голову…».

Роскина не упоминала мнение Твардовского о какой-либо опасности. А если Заксу верить, у главреда оно было: «Господи, – с горечью говорил он, – неужели у этого человека нету ни одного друга, который объяснил бы ему, что нельзя, невозможно было отдавать этот роман в “Знамя”!».

Далее, по Заксу, редакция «Знамени» вернула рукопись. А вскоре были обыски, и 14 февраля 1961 года сотрудник КГБ «изъял» экземпляр, хранившийся в новомировском сейфе.

Из воспоминаний Закса следует, что Гроссман доверял Твардовскому, а Твардовский не доверял «Знамени», однако в силу продолжительности размолвки не успел предупредить Гроссмана.

Если статью Закса с документами сопоставить, напоминает о реальной ситуации лишь «изъятие» рукописи из редакционного сейфа. Остальное либо не подтверждается, либо прямо опровергается.

С мемуарами Роскиной ситуация иная. Роскина писала о договоре со «Знаменем», и он заключен 23 мая 1960 года, причем аванс выплачен. Окончательный вариант романа надлежало сдать к 1 октября 1960 года.

Значит, не пришлось Гроссману столько ждать, сколько Закс отмерил. Но, допустим, он имел в виду окончательное решение Кожевникова. Все равно, «почти год» – выдумка: Гроссман условия договора выполнил в октябре, а 19 декабря решение официально документировано.

Период определяется и письмом Хрущеву. Там сказано: «В октябре 1960 года я отдал рукопись моего романа “Жизнь и судьба” в редакцию журнала “Знамя”. Примерно в то же время познакомился с моим романом редактор журнала “Новый мир” А.Т. Твардовский».

Выходит, рассказ про бойкот «поздней осенью 1960 года» и еще позже состоявшееся примирение – опять выдумка. Аналогично, выдумка, что к осени 1960 года о завершении второго романа дилогии «мало кто знал». С весны публикацию глав начали популярные столичные газеты, роман был анонсирован как подготовленный к печати в журнале «Знамя»[17].

Почти двадцать лет спустя анонс и опубликованные главы, конечно, многими были забыты. Однако Твардовский – по статусу главреда – просто не мог не знать, что новый роман известнейшего писателя уже проходит апробацию. И ответственный секретарь не мог не знать. Равным образом выдумана история о риторических вопросах Твардовского. Ко всему прочему, редакция «Знамени» рукописи не вернула.

Такое количество выдумок не объяснить случайностью. Уместен вопрос о причине, в силу которой они понадобились.

Прагматика мемуаров Закса – полемика с Роскиной.

Да, Роскина сняла проблему разногласий Гроссмана и Твардовского. Однако тут же новая проблема возникла.

По Роскиной, главный редактор «Нового мира» сказал Гроссману, что роман можно издать «через двести пятьдесят лет», а сходную фразу Ямпольский приписал высокопоставленному функционеру ЦК партии.

Если б не ошибка Ямпольского, фраза, воспроизведенная Роскиной, никак бы Твардовского не характеризовала. Ну, ирония. Однако при соотнесении мемуаров не исключен был вывод: с Твардовским функционер чуть ли не консультировался, почему и фактически цитировал. А это уже имело отношение к репутации Твардовского.

Роскина, похоже, не знала, что противоречит Ямпольскому. Похоже, не заметили это в «Континенте». А вот Закс, недавно эмигрировавший из СССР, не заметить не мог. Сказанное Роскиной к его биографии тоже относилось.

Опровергать Роскину он не стал. Пройдя по канве ее сюжета, предложил, так сказать, веер новых подробностей. И, можно сказать, от противоречия отвлек.

Реконструкция сюжета

Версия Закса вскоре стала общепринятой.

Таково, в частности, осмысление событий, предложенное Ш.П. Маркишем. В 1985 году иерусалимское издательство опубликовало его статью «Пример Василия Гроссмана»[18].

Описывая предысторию «ареста», Маркиш контаминировал версии Роскиной и Закса. Утверждал, что «Гроссман закончил роман в 1960 году и отнес его в журнал “Знамя”. Логичнее было бы обратиться в “Новый мир”, потому что, несмотря на перемену названия, это была все же “вторая книга” дилогии: в конце как журнального, так и книжного вариантов “Правого дела” значилось – “Конец первой книги”. Но у Гроссмана вышла размолвка с главным редактором “Нового мира” Твардовским, и еще до окончания работы он заключил договор со “Знаменем”. Главный редактор “Знамени” Вадим Кожевников переотправил роман в отдел культуры ЦК, не извещая, конечно, об этом автора».

Характерно, что Маркиш, подобно Роскиной, не инкриминировал Кожевникову доносительство как таковое. Главред «Знамени» роман «переотправил в Отдел культуры ЦК» и ждал «ответ», стало быть, публикация не исключалась, плохо только, что автора не известил.

Автор, соответственно, беды не ждал. Но минули «несколько месяцев – ответа из “Знамени”, т. е. по сути дела, из ЦК не было. Тем временем Гроссман помирился с Твардовским и попросил его прочитать роман».

Далее в статью «встроены» версии Ямпольского и Эткинда. По Маркишу, «в феврале 1961 к Гроссману домой явились сотрудники КГБ с ордером на арест рукописи. Они забрали все, что нашли дома, включая черновики, записи, фрагменты, потом спросили (и Гроссман ответил), где находятся остальные экземпляры или их части, какие машинистки перепечатывали рукопись. Объехали всех и вся, изъяли все, включая экземпляр, хранившийся в сейфе “Нового мира”. Ходили слухи, что у машинисток отобрали даже ленты машинок и использованную копирку».

Вряд ли случайно Маркиш, сообщая о «лентах» и «листах», ссылался на слухи. Надо полагать, видел, что эпизод странный. Еще отметил противоречие в мемуарах Ямпольского и Роскиной, относительно автора суждения о сроке «ареста», от выводов же воздержался. Ответственность за «арест» возлагал не столько на Кожевникова, сколько на его сотрудников.

Отчасти изменил версию, правда, не ссылаясь на источники, Ю.М. Кублановский. В 1986 году журнал «Грани» опубликовал его статью «“Жизнь и судьба” нашего времени»[19].

Причины «ареста» характеризовались там в качестве известных чуть ли не всем, кроме автора романа. Согласно Кублановскому, «сам Гроссман, как ни в чем не бывало, сдал свою феноменальную эпопею в “Знамя” номенклатурному агенту Кожевникову».

Весьма подробно историю дилогии «Жизнь и судьба» описывал С.И. Липкин. Мичиганским издательством в 1986 году опубликована его книга «Сталинград Василия Гроссмана»[20].

Липкин, не упоминая Роскину и Закса, несколько иначе характеризовал причину ссоры Гроссмана с Твардовским. Началась она в 1953 году, когда первую часть дилогии Твардовский и руководители Союза писателей осудили публично. Вот Гроссман и «не хотел иметь дело с отрекшимся от него редактором. Это была обида не только автора, но и бывшего друга».

Документы же свидетельствуют, что автор ошельмованного романа вскоре помирился с А.А. Фадеевым, А.А. Сурковым и К.М. Симоновым, тоже отрекшимися. Восстановились деловые отношения. Не похоже, чтоб «не хотел иметь дела» лишь с Твардовским. К 1960 году оба – советские классики. Встречались не только в ЦДЛ, на съездах и пленумах СП тоже.

По Липкину, сыграла роль не только обида. Он утверждал, что «Гроссманом овладела странная мысль, будто бы наши писатели-редакторы, считавшиеся прогрессивными, трусливей казенных ретроградов. У последних, мол, есть и сила, и размах, и смелость бандитов. Они скорее, чем прогрессивные, способны пойти на риск».

Немаловажными были и обстоятельства финансового характера. Прежде чем «дать роман в “Знамя”, Гроссман сидел без копейки, и Кожевников, возможно, имея об этом сведения, предложил ему солидный аванс – под произведение, которого не читал».

Кожевников аванс не только предложил – еще и выплатил. Обычная практика. К тому же не верится, что в 1960 году «Гроссман сидел без копейки». Библиографии не соответствует. И дело не только в газетных публикациях. Выпускал он – в среднем – по книге ежегодно. Например, в 1959 году очередной раз напечатан роман «За правое дело». Гонорар – доход советского инженера за несколько лет. Тогда же вновь издан «Степан Кольчугин». Еще раз – в следующем году[21].

Что до нового романа, то Липкин, по его словам, предвидел результат. Подчеркнул, что даже не «Кожевников – Твардовский не напечатает, но ему показать можно, он не только талант, но и порядочный человек».

Отметим, что Закс противопоставил «Знамя» другим журналам, Липкин же, тезис развивая, Кожевникова – Твардовскому. И далее заксовские тезисы развивал. Так, главред «Нового мира» согласно Заксу, спрашивал, был ли у Гроссмана хоть один друг, который мог бы объяснить, что рукопись в «Знамя» отдавать нельзя. По Липкину – был, но Гроссман не послушался. Это Липкин «умолял Гроссмана не отдавать роман Кожевникову, облик которого был всем литераторам достаточно известен».

Суждения Липкина о Кожевникове вполне корреспондируют с характеристикой, данной Кублановским в 1985 году, – «номенклатурный агент». Только опять не верится: аутентичных свидетельств, подтверждающих, что к 1960 году Кожевников эту репутацию заработал, нет. Он даже в сталинских пропагандистских кампаниях «замарался» меньше других московских главредов и/или руководителей СП. И ни Гроссман, ни Роскина, если верить ее мемуарам, не знали про «облик», что «был всем литераторам достаточно известен».

Но это, скажем так, мнение о мнении. Главное же, на уровне хронологии у Липкина – сплошные противоречия.

Так, подобно Заксу, он сообщил, что Гроссман долго ждал ответ Кожевникова. Необычно долго: «Шли за неделей неделя, за месяцем месяц, от “Знамени” – ни звука».

К теме ожидания Липкин вернулся и позже, рассказывая об их с Гроссманом попытках узнать, что происходило в редакции. Вновь акцентировал: «А месяцы идут, а “Знамя” молчит».

Согласно Заксу, беспокоился Гроссман. А по Липкину, еще и совет его роль сыграл: «Гроссман уже давно стал понимать, что совершил непоправимую ошибку, отдав “Жизнь и судьбу” в руки Кожевникова и Кривицкого. Он попытался возобновить отношения с Твардовским».

Попытка не была удачной. О чем Гроссман и написал мемуаристу «1 февраля 1961 года – еще до рокового заседания редколлегии…».

Но «роковое заседание» состоялось на полтора месяца раньше. То самое, где, по словам Липкина же, «выступавшие, среди которых малюты скуратовы чередовались с тартюфами, единодушно отвергли роман как произведение антисоветское, очернительское».

Впрочем, письмо цитируется. О Твардовском сведений там немного: «Встретились у него, говорили долго. Разговор вежливый, осадок тяжелый. Он отступил по всему фронту, от рукописи и от деловых отношений отказался полностью, да и от иных форм участия в литературной жизнедеятельности собеседника отстранился. Так-то».

По цитате нельзя судить, от какой же рукописи Твардовский отказался. Только вряд ли от романа. Если допустить такое, не забывая о документах, остается лишь верить: Гроссман, извещенный, что роман официально признали «антисоветским» редколлегия «Знамени» и руководство СП, все-таки решил попытать счастья в «Новом мире». Да еще и несколько обижен был – Твардовский «отстранился». Липкин же сообщил далее, что «и после этого отношения Гроссмана с Твардовским не оборвались окончательно».

А «не оборвались», потому что в Коктебеле встретились. Отдыхать приехали вместе с женами «поздней осенью».

В мемуарах Закса тоже упомянута «поздняя осень», но – 1960 года. Кроме того, Липкин, в отличие от Закса, утверждал, что жены, издавна знакомые, помирили тогда мужей. Соответственно, «Твардовский сказал: “Дай мне роман почитать. Просто почитать”. И Гроссман, вернувшись в Москву, отвез ему, видимо, с некой тайной надеждой, роман в редакцию “Нового мира”».

Если не забывать о документах, получается, что Гроссман, 14 февраля 1961 года официально заявивший сотрудникам КГБ, что не имеет более экземпляров рукописи, один из них повез в редакцию «Нового мира» примерно через десять месяцев. Вновь совершал уголовно наказуемое деяние – распространение литературы, официально признанной «антисоветской», и в сообщники опять звал Твардовского. А дальше – еще интереснее: «После ареста романа к Гроссману чуть ли не в полночь приехал Твардовский, трезвый. Он сказал, что роман гениальный».

Выходит, «поздней осенью» 1961 года, когда в Коктебеле мирились, еще не было обысков. И Твардовский, едва узнав о них, приехал, а потом, «выпив, плакал: “Нельзя у нас писать правду, нет свободы”».

О застольной беседе после «ареста» рассказывал и Закс, только была она в его квартире и чуть ли не годом раньше. Зато у Липкина – новые подробности. К примеру, Твардовский сказал: «Напрасно отдал бездарному Кожевникову. Ему до рубля девяти с половиной гривен не хватает. Я бы тоже не напечатал, разве что батальные сцены. Но не сделал бы такой подлости, ты меня знаешь».

Что за «подлость» – тут же уточнено. По словам Твардовского, «рукопись романа была передана “куда надо” Кожевниковым».

Детали убедительно бы выглядели, если б не путаница с датировками. Не могло быть ничего подобного в конце 1961 года. Причем Липкин же затем и сообщил: «В феврале 1961 года роман был арестован».

Тут мемуарист противоречил себе же. Более того, рассуждая далее о попытках Гроссмана вернуть «арестованные» рукописи, полностью воспроизвел его письмо Хрущеву, где указано, когда экземпляры переданы Кожевникову и Твардовскому, а затем «изъяты».

Явный абсурд. Но в мемуаристике подобные случаи нередки, потому не так и важна хронологическая путаница.

Важно, что Липкин пересказал сюжет Закса, лишь добавив новые вымышленные подробности, и прагматика та же: Твардовский, в отличие от Кожевникова, не имел отношения к «аресту» рукописей.

Интерпретирован и сюжет Роскиной. По Липкину, разговаривал Гроссман с функционерами СП, которые сказали, что «если и можно будет издать роман, то лет через 250».

Стало быть, о сроке «ареста» впервые сказано кем-то из «писателей-функционеров». Как отметил и Гроссман – одним из «товарищей».

Есть в мемуарах и сведения о Суслове. Разговор с ним продолжался «около трех часов. Гроссман записал дома по памяти (а она у него была великолепная) эту беседу».

Липкин подчеркнул, что у него копии нет. Соответственно, приходится не цитировать, а пересказывать: «Увы, я помню из этой записи, крайне интересной, – что легко себе представить, – далеко не все».

Но, во-первых, объемом записи – несколько страниц небольшого формата – не подтверждается, что разговор был трехчасовой. Во-вторых, содержание записи не соответствует липкинскому пересказу. Если точнее, содержит пересказ главным образом то, чего нет в записи. Например, Суслов перспективу издания романа оценивал так: «Может быть, он будет издан через двести–триста лет».

Понятно, что запись тут ни при чем, цитированную фразу Липкин у Ямпольского нашел. Зато срок «ареста» обосновал: «Не знаю, как двигалась эта космическая цифра, снизу – от писателей-функционеров к Суслову или сверху – от Суслова к ним. Разговаривая, Суслов перебирал рукой обе рецензии, заглядывал в них, читал вслух наиболее, с его точки зрения, предосудительные цитаты из романа. По словам Гроссмана, рецензии были довольно большие, на глаз – по 15–20 страниц каждая».

Такого опять нет в гроссмановской записи. И, опять же, не это главное.

Липкин, словно бы невзначай, объяснил, откуда взялась фраза о сроке «ареста»: его назвал Гроссману один из «писателей-функционеров», потому что готовил рецензию для Суслова, который – в свою очередь – обсуждал ее с рецензентом.

Была бы у Липкина запись беседы, не пришлось бы новыми выдумками дополнять версию Закса, отводя возможные подозрения от Твардовского. Но задачу Липкин решил: свидетельство друга и первого биографа Гроссмана, так сказать, вытеснило роскинское.

Второй первый раз

Об истории «ареста» написала и бывшая сотрудница «Нового мира» А.С. Берзер. Ее книга «Прощание» опубликована в 1990 году[22].

Мемуары Берзер готовила к печати на исходе 1980-х годов. По ее словам, Гроссман к Твардовскому обратился, желая «понять, что же могло переполошить “Знамя”. Почему они молчат?».

Согласно Берзер, главный редактор «Знамени» предал Гроссмана. Что ж, версия заксовская – в редакции Липкина.

О романе «Жизнь и судьба» написала также Н.П. Бианки. В 1997 году опубликована книга «К. Симонов, А. Твардовский в “Новом мире”. Воспоминания»[23].

Бывшая сотрудница журнала, по ее словам, описывала только свои впечатления. И утверждала, что Твардовский, узнав про «арест» романа, «очень огорчился, все время повторял: “Я же его слезно просил рукопись в "Знамя" не отдавать. Как он мог довериться Кожевникову? Тот незамедлительно отправился советоваться в ЦК”».

Суждения о «Знамени» и Кожевникове сформулированы – в пересказе Бианки – так, что уяснить трудно, свое ли мнение Твардовский выразил, или воспроизвел чужое, ранее услышанное, к примеру, «на консультации в ЦК». Опять же, суждения Твардовского нельзя считать прямым обвинением в доносительстве. Если Кожевников «отправился советоваться», мог и публикацию планировать. Инвектива – в подтексте: Гроссмана не известил о своем решении. Кстати, и Бианки не упомянула, что у Кожевникова одиозная репутация.

Но здесь особо интересны не суждения Твардовского относительно «Знамени» и Кожевникова лично. Гораздо интереснее сказанное Твардовским о себе.

Из воспроизведенных Бианки суждений Твардовского следует, что впервые он с гроссмановским романом ознакомился до Кожевникова: в противном случае непонятно, зачем «слезно просил рукопись в “Знамя” не отдавать».

Однако Гроссман писал Хрущеву, что в октябре 1960 года роман был передан редакции «Знамени». И Твардовский ознакомился с ним «примерно в то же время». Не мог Твардовский не знать тогда, что рукопись уже получил Кожевников. Стало быть, либо Твардовский сам не понимал, о чем просил Гроссмана, либо Бианки ошиблась.

В общем, парадокс. Не исключено, что поэтому книга и не упомянута ни в одной из работ о Гроссмане. И все же довольно оснований доверять пересказу Бианки, если учесть, что Твардовский дважды ознакомился с гроссмановским романом. Первый раз – до заключения гроссмановского договора со «Знаменем», второй – после.

То, что с гроссмановским романом до Кожевникова ознакомился Твардовский, подтверждается его же дневниковыми записями.

Впервые они опубликованы в 1989 году журналом «Знамя». 6 октября 1960 года Твардовский отметил: «Самое сильное литературное впечатление за, может быть, многие годы – на днях прочитанный роман (три папки, общий объем страниц 1 000 с лишком) В.Гроссмана, с его прежним глупым названием “Жизнь и судьба”, с его прежней претенциозной манерой эпопеи, мазней научно-философских отступлений, надменностью и беспомощностью описаний в части “топора и лопаты”. При всем этом – вещь так значительна, что выходит далеко и решительно за рамки литературы, и эта ее “нелитературность”, может быть, самое главное ее литературное достоинство»[24].

Казалось бы, пишущих о Гроссмане должна была б заинтриговать эта характеристика: «прежнее глупое название». Если «прежнее», значит, рукопись, так озаглавленную, Твардовский уже читал, почему еще и рассуждал о «прежней претенциозной манере эпопеи».

В печати гипотезы подобного рода не появились. Похоже, рассуждения Твардовского были с романом «За правое дело» соотнесены.

Этот роман здесь ни при чем. Его «прежнее» заглавие – не «Жизнь и судьба», а «Сталинград». Оно сразу было автором предложено. Другое же – «За правое дело» – дано при редактировании в «Новом мире».

Стало быть, характеризовал Твардовский роман «Жизнь и судьба». И подчеркнул еще, что с ним знакомился не впервые: «На этот раз мне повезло: я имел возможность читать рукопись не как редактор, которому с первых страниц нужно решать – идет – не идет, что делать и т. п., а просто как некто Твардовский, о чем меня и просил автор, хотя, конечно, ни он, ни я не могли полностью отмыслить моей редакторской сущности».

Кстати, в дневнике нет упоминаний о коктебельской встрече, завершившейся, по Липкину, примирением. Но другое более важно: если сказано Твардовским про «этот раз», так был и «прошлый». Что опять дневником подтверждается: «Все же я был куда свободнее, чем в прошлый раз, и мог позволить себе роскошь читать из одного интереса, и этого интереса у меня более, чем достаточно».

Твардовский уже знал, что решение принимали в «Знамени». Соответственно, акцентировал: «Но мне нравится быть сейчас в состоянии необходимости самому, без предуказки и обязательств службы решить этот вопрос, по крайней мере, для себя».

Получается, «в прошлый раз» было решение предопределено не Твардовским. Да и в октябре 1960 года он акцентировал, что решает «не только для себя, этого не только мало, но это и не решение вовсе. Напечатать эту вещь (если представить себе возможность снятия в ней явно неправильных мотивов) означало бы новый этап в литературе, возвращение ей подлинного значения правдивого свидетельства о жизни, – означало бы огромный поворот во всей нашей зашедшей бог весть в какие дебри лжи, условности и дубовой преднамеренности литературе».

Желательной, по Твардовскому, была публикация. Только «вряд ли это мыслимо. Прежде всего – автор не тот. Он знает, что делает. Тем хуже для него, но и для литературы».

Оценка романа иной стала, но, по сути, второе решение от первого не отличалось. Суть – безотносительно к новой оценке – выражена фразой, что Роскина воспроизвела по гроссмановскому пересказу, а Гроссман цитировал в письме Хрущеву: «через 250 лет». В отличие от Суслова, мог Твардовский позволить себе такую шутку, разговаривая с Гроссманом. И Гроссман, понятно, не упомянул о нем в письме Хрущеву.

Теперь можно уточнить, когда Твардовский читал роман.

Первый раз – одну из ранних его редакций. Это было в интервале от января до 23 мая 1960 года.

Второй раз оказалась у Твардовского одна из поздних редакций. Машинопись, аналогичная экземпляру, переданному Кожевникову, либо непринципиально отличавшаяся. Возможно, читал в Коктебеле, где, согласно дневнику, был с 30 августа до 5 октября 1960 года. Но утром 6 октября закончил и позже, суммируя впечатления, подчеркнул, что рукопись «прочел одним духом…».

Примерно о том же и написала Роскина, цитировавшая Гроссмана.

Отметим еще одно свидетельство. 28 февраля 2013 года в Государственном литературном музее РФ состоялся вечер памяти Гроссмана. Выступала его дочь, сообщившая, что Твардовский, по словам отца, рукопись вернул. И советовал не пытаться издать, а лучше бы – спрятать.

Кстати, Е.В. Короткова-Гроссман не впервые о возвращенной рукописи говорила на различных конференциях. Но ее свидетельство игнорировалось.

Это объяснимо. Логика диктует: вернул бы Твардовский рукопись, было б нечего «изымать» в «Новом мире». Правда, Короткова-Гроссман не раз подчеркивала, что о противоречии знает, но помнит и сказанное отцом.

Благодаря книге Бианки и дневнику Твардовского понятно, что противоречия нет. Прочитав роман первый раз – до 23 мая 1960 года, Твардовский вернул рукопись. А второй раз, получив рукопись и закончив чтение 6 октября, не вернул. Только это была уже другая рукопись.

Стало быть, дочери рассказал Гроссман о реакции Твардовского, впервые читавшего роман. Не суть важно, поссорились тогда автор и главред или это случилось осенью. Важно, когда и почему ссорились прежде.

Худой мир и добрые ссоры

Согласно Липкину, всерьез поссорились впервые, когда отрекся Твардовский от романа «За правое дело».

Предыстория тут долгая. Роман, по словам Липкина, «был отвергнут “Новым миром” – редактором Симоновым и его заместителем Кривицким. Больше года они молчали. Гроссман нервничал, серьезная, столь важная для него работа будто в пропасть канула. И вот, наконец, ответ: печатать не будем, нельзя».

Однако Гроссман иначе оценивал ситуацию, что и документировал. Речь идет о почти четверть века тому назад опубликованном «Дневнике прохождения рукописи романа “За правое дело” в издательствах»[25].

Два экземпляра рукописи в начале августа 1949 года переданы редакции «Нового мира». Понятно, что была и предварительная договоренность: главред и автор – давние знакомые, отношения примерно те же, что с Твардовским.

Решение Гроссман ждал недолго. 11 сентября «Симонов позвонил по телефону из Сухуми и сообщил, что прочел рукопись: “Мне очень нравится, есть пожелания по отдельным местам и линиям”. Обещал, что по приезде в Москву 15 ого сент<ября> тотчас встретимся».

15 сентября звонил Кривицкий. Сказал, что романом восхищен, а в остальном – «его мнение совпадает с мнением Симонова».

Значит, про то, как «больше года они молчали» и роман «был отвергнут», – фантазии. В январе 1950 года рукопись прошла редактуру.

По Липкину же – все было кончено. Однако «не успел Симонов вернуть роман автору, как сменилась редколлегия журнала…».

Не было речи о возврате, и «сменилась» не вся редколлегия. 17 января Гроссман записал: «Симонов, Кривицкий уходят из “Нового мира”. Редактором назначен Твардовский».

Запись подчеркнута двумя красными линиями, точно автор указывал окончание этапа. Но, похоже, это позже сделано. Перемену решения Гроссман, судя по дневнику, не прогнозировал. Бывший главред, что называется, «на повышение ушел», не конфликтуя с новым, чей ближайший помощник – А.К. Тарасенков – интриганом не слыл.

Липкин, однако, настаивал, что лишь тогда и появились у Гроссмана сторонники: «Первым прочел роман Тарасенков – и пришел в восторг, поздно ночью позвонил Гроссману. Потом прочел Твардовский – и разделил мнение своего заместителя. Оба приехали к Гроссману на Беговую. Твардовский душевно и торжественно поздравлял Гроссмана, были поцелуи и хмельные слезы. Роман было решено печатать».

Вновь описано «с точностью до наоборот». Новый главред не спешил, и только 15 марта Гроссман констатировал: «Встреча с Твардовским. Твардовский заявил мне, что печатать может только военные главы, против остального резко и грубо возражал».

Сказанное про «военные главы» напоминает фразу Твардовского в описанном Липкиным разговоре про «арестованный» роман. Упоминались тогда «батальные главы», которые Твардовский, возможно, опубликовал бы. Похоже, мемуарист что-то от Гроссмана слышал о разговоре с Твардовским относительно первой части дилогии, но экстраполировал на историю второй.

Согласно Липкину, в 1960 году Гроссман и Твардовский о втором томе романа беседовали дружески. Что до первого тома, Гроссман 15 марта 1950 года в дневнике описывал конфликт: «Я ответил, что это фактический отказ печатать меня, т. к. предложения его оскорбительны, неверны, совершенно неприемлемы. Он предложил, чтобы прочла вся редколлегия, я ответил, что решение ясно из того, что сказал он, главный редактор».

Примерно тогда интрига началась. И не случайно: в редколлегию журнала введен был М.С. Бубеннов, давний конкурент автора романа. Поддерживали нового редактора функционеры Отдела агитации и пропаганды ЦК партии, боровшиеся за влияние с функционерами СП. Эту интригу мы анализировали в упомянутой выше статье.

Однако Гроссмана поддерживал Симонов, а того, в свою очередь, – Сурков и Фадеев. Роман лоббируя, они решали задачу, поставленную руководством партии: требовалась эпопея – «советская “Война и мир”». И у гроссмановского романа, помимо литературных достоинств, было множество сюжетных линий, а также солидный объем, причем журналу была предоставлена лишь первая часть[26].

В конфликте Гроссман демонстрировал готовность к полному разрыву с журналом. Не готов был Твардовский. В случае разрыва ему полагалось бы ответственность принять – за отказ от проекта, курировавшегося руководством СП. И ситуация – гроссмановскими стараниями – становилась все более напряженной, что констатировано в дневнике 21 марта: «Я письмом сообщил Твардовскому, что отказываюсь категорически от его требований и принимаю отказ. Он, получив письмо, позвонил мне и сказал, что мнение его не окончательное и просил подождать высказывания редколлегии (в течение 10 дней)».

Вероятно, письмо и сыграло главную роль. Это был официальный документ, где автор, характеризуя причины разрыва с журналом, называл виновного. Копию Гроссман мог предоставить в Секретариат СП, что обосновало бы фадеевское вмешательство. Соответственно, Твардовский и просил десятидневную отсрочку: дождаться «высказывания редколлегии» он мог раньше, время требовалось, чтобы договориться в Секретариате СП до того, как туда попадет копия.

Договаривался, нет ли, но 29 марта Гроссману сообщил Тарасенков, что претензии главреда уменьшились. По-прежнему вызывал протест лишь центральный персонаж – физик-ядерщик Штрум, alter ego автора. Нетрудно было догадаться: Твардовскому не Штрум помешал, а еврейская тематика, с ним связанная. Антисемитские кампании в прессе шли одна за другой.

Тарасенков был своего рода парламентером – компромисс предлагал. Гроссман не принял, и на следующий день к нему приехали Твардовский с Тарасенковым: соглашаться, мириться.

Похоже, Гроссман, рассказал некогда Липкину о конфликте и визите. На этой основе мемуарист и создал иной сюжет: заменил ссору поздравлением, а действие перенес на два месяца вперед. Лишь одна подробность вызывает доверие: Тарасенков и Твардовский могли выпить с Гроссманом, раз уж приехали. Визит был формой извинения.

Так закончилась первая ссора  в редакции «Нового мира». Ну а по Липкину, не с Гроссманом конфликтовал Твардовский, а противостоял гроссмановским врагам, для чего добился поддержки Фадеева и «держался молодцом, был непоколебим, упорен».

Согласно же дневнику, роман и без помощи Твардовского проходил цензурные инстанции. Прежде всего – как военная эпопея – в Генеральном штабе. 6 апреля поступил отзыв, содержавший «ряд частных замечаний».

Это означало одобрение – в целом. 24 апреля редколлегией было решено начать публикацию в пятом номере, четыре дня спустя получена верстка. На следующий день Гроссман отметил: «По доносу Бубеннова печатание приостановлено. Экстрен<нное> заседание Секретариата<СП>. Предложено отложить печатание на 2 месяца. Отредактировать роман полностью, сдать на согласование в Ц.К. сверстав все части книги».

Руководство СП от публикации романа не отказалось, чем выразило готовность к полемике с Агитпропом. Но в 1949–1950 годах Агитпропом руководил Суслов, открытых конфликтов с Фадеевым избегавший, почему и умерявший активность новых подчиненных.

У Твардовского не оставалось путей отступления: либо с Гроссманом против Бубеннова, либо с Бубенновым – против Фадеева. И 4 мая Гроссман отметил: «Говорил с Сурковым. Он подтвердил, что на Секретариате <СП> Твард<овский> и Тарасенк<ов> были за роман».

Меж тем интрига шла своим чередом. Под предлогом необходимости объективного анализа романа с идеологической точки зрения Суслов передал рукопись в самое авторитетное научно-исследовательское учреждение при ЦК партии – Институт Маркса, Энгельса, Ленина.

Но у Фадеева там связи тоже были. И 14 августа Гроссман отметил, что ему передали заключение ИМЭЛ – «вполне положительное».

Агитпроповский ответ ждать пришлось недолго. Роман был передан в Политбюро ЦК партии – Г.М. Маленкову.

Борьба становилась все более ожесточенной. Каждая из сторон доказывала необходимость своей деятельности, потому крайне важно было, чья креатура получит, как еще в 1920-е годы шутили, статус «красного Льва Толстого». Наконец, Агитпроп не мог позволить Секретариату СП открытое неповиновение, а потому изыскивал новые приемы воздействия.

Фадеев тоже искал новые приемы  защиты. 6 октября Гроссман констатировал, что на совместном заседании Секретариата СП и редколлегии «Нового мира» роман одобрен. Более того: «Решено послать в ЦК письмо с просьбой ускорить чтение либо разрешить взять на себя ответственность Секретариату <СП>за публикацию романа».

8 октября Фадеев сообщил Гроссману, что письмо отправлено. 6 декабря Гроссман послал Сталину письмо, где просил оказать помощь «в решении вопроса о судьбе романа».

Ответ из ЦК партии получен не ранее 3 января 1951 года. Судя по дневнику, Фадеева «вызвали в ЦК и сказали, что роман получил очень высокую оценку (о том, кто говорил с ним и кто читал роман, Фадеев не сказал). Союзу <писателей> и редакции <“Нового мира”> предложено решить вопрос о печатании, наверх роман больше не посылать».

О претензиях, сформулированных в качестве пожеланий, Фадеев тоже сообщил. Требовали добавлений и сокращений. Относительно сокращений, как отметил Гроссман, претензии были прежние – «снять Штрума. Я в ответном слове согласился со всем, кроме Штрума. Спорили, решили вопрос о Штруме отложить. Фадеев сказал, что посмотрим: после написания новых глав, быть может, соотношение частей станет таково, что и Штрум ляжет по-новому. Твардовский сказал, что намечает роман в 6-й номер».

Планы его все же изменились. 12 марта 1951 года Гроссман описывал в дневнике очередную встречу с главным редактором «и двумя его заместителями. Мне категорически заявлено: снять все штрумовские главы. От первой до последней строки – иначе роман печататься не будет. Я отклонил этот ультиматум. На этом и закончился мой разговор с редакцией “Нового мира” о печатании романа “Сталинград”. Вопрос передается Фадееву».

Но Фадеев поддержал Гроссмана. И Твардовский опять уступил.

Так закончилась, как минимум, вторая ссора  в редакции «Нового мира».

Интрига же продолжалась, Агитпроп требовал все новых согласований, Твардовский не спорил. Он стал фадеевским союзником, но ответственность за итоговое решение принимать не спешил. И 23 апреля Гроссман описал разговор с Фадеевым – о «скептицизме Твардовского. Фадеев мне сказал: против романа могли возражать ИМЭЛ, Генштаб, ЦК ВКП (б). Роман в этих 3-х инстанциях был одобрен – вопрос поручен нам, Союзу писателей и редакции “Н<ового> м<ира>”. Мы решили печатать, кто же может возражать?».

Агитпроп возражал по-прежнему. Ну а Секретариат СП мнение свое не менял, и 15 апреля Гроссман отметил: «На заседании Президиума <СП> редактор журнала «Знамя» Вад. Кожевников сказал мне: “Если трус Твардовский боится, дайте мне, я напечатаю, только допишите про бои (листов 5– 6!!), либо сократите начало”».

Кожевников стал главредом на год раньше Твардовского, и «Знамени» тоже успех срочно требовался. А в противостоянии руководства СП и Агитпропа чей-либо перевес не был заметен, так что изменить ситуацию мог бы руководитель журнала, рискнувший принять ответственность.

Похоже, Гроссман – сразу или позже – передал Липкину сказанное Кожевниковым. Отсюда, надо полагать, в мемуарах и появилось рассуждение о «ретроградах», которые «скорее, чем прогрессивные, способны пойти на риск». События 1951 года Липкин вновь экстраполировал на повествование о втором романе дилогии.

Предложение же главреда «Знамени» в 1951 году вряд ли могло быть принято без согласований. И 22 мая Гроссман описал телефонный разговор с Фадеевым: «Книга больше не нуждается ни в каких более санкциях. Ее нужно печатать под мою и Твардовского ответственность. Если Твардовский откажется ее печатать, то он навсегда потеряет мое уважение».

В итоге с июля по октябрь 1952 года роман «За правое дело» был полностью опубликован. Далее – хвалебные рецензии, выдвижение на соискание Сталинской премии. А 13 января 1953 года началась самая масштабная антисемитская кампания советской эпохи – «дело врачей-убийц». Как известно, им еще и сионизм был инкриминирован. Ровно месяц спустя «Правда» напечатала статью Бубеннова «О романе Василия Гроссмана “За правое дело”». Тщательно подготовленная травля Гроссмана в качестве сиониста и клеветника тоже началась. Ее механизм описан в упоминавшейся выше нашей статье.

Главной мишенью был, конечно, не Гроссман. Досталось и всем роман лоббировавшим, включая Твардовского. Они все от Гроссмана отреклись, каясь в печати и на собраниях. Но, судя по дневнику, Фадеев, а за ним Сурков и Симонов, едва ситуация изменилась, пытались вину свою загладить, организуя новые публикации романа[27].

В дневнике нет сведений, позволяющих судить, поссорились ли Гроссман и Твардовский еще раз  в связи с покаяниями. Да и вряд ли Гроссман, как рассказал Липкин, отправился бы «выяснить свои отношения с Твардовским по поводу того, что тот отрекся от романа “За правое дело”».

Судя по дневнику, автор и главред отношения давно уже выяснили. Только деловые оставались к 1953 году. Нет оснований сомневаться, что они были возобновлены, когда ситуация изменилась.

Однако Гроссман едва ли забыл о «непоколебимости» Твардовского. И про азартность Кожевникова, надо полагать, восемь лет спустя вспомнил.

Чистая победа

Не исключено, что Гроссман выбрал Кожевникова не только из-за воспоминаний об интригах восьмилетней давности. Вполне мог и на репутацию ориентироваться. И в 1960 году, и прежде ее формировала несвойственная большинству главредов черта: акцентированное неприятие антисемитизма. Твардовский в этом плане был несколько более конформен, что и фиксировал дневник Гроссмана.

Чуковскому репутация главного редактора «Знамени» была, похоже, известна. 19 декабря 1961 года он даже сочувствовал Кожевникову – «без двух минут инфаркт» из-за гроссмановского романа. Не соответствовало бы это репутации вероломного доносчика. Ее и не было тогда.

Репутацию изменили слухи, распространявшиеся в писательской среде. Изменение Чуковский и фиксировал 21 декабря 1964 года, когда соседи по дачам обсуждали проявления антисемитизма в советской литературе: Кожевников не скрывал презрения к официально дозволенному «черносотенству», а Чуковский постольку счел это лицемерной декларацией «либеральных взглядов», поскольку уверен был, что собеседник его сознательно «аресту» гроссмановской рукописи содействовал. Уверенность Чуковский акцентировал лексически – выражением «снес в ЦК».

Но там сведения Чуковский вряд ли получил. Он туда, как известно, вхож не был. Твардовский же – был. По дневнику его судя, еще и приятельствовал с Поликарповым.

Мемуаристы, рассуждавшие о причастности главного редактора «Знамени» к «аресту» романа, если и указывали источник сведений, то ссылка – либо на Твардовского непосредственно, либо опосредованно, причем свидетельства разноречивы.

Да, Закс косвенно обвинил Кожевникова. Но это документами опровергается. Липкин прямо обвинил, что опять документами опровергается. По свидетельству Бианки трудно судить, свое ли мнение Твардовский выразил или чье-нибудь воспроизвел, заявив, что Кожевников «отправился советоваться». Но о доносительстве речь в любом случае не шла: Кожевников мог планировать издание, пусть и не без цензурных изъятий, а ситуация вышла из-под контроля.

Эти свидетельства мы вновь рассматривали не в качестве доказательств непричастности главреда «Знамени» к решению об «аресте». Мы демонстрировали, что доказательств причастности – нет.

Уместно предположить: Кожевников не лицемерил, беседуя с Чуковским 21 декабря 1964 года, а постольку не считал нужным коррелировать свои высказывания с «арестом», поскольку не имел отношения к тому, что рукопись попала в ЦК КПСС.

Пишущими ныне о Гроссмане эта гипотеза не рассматривалась. В силу, что называется, инерции: решенным вопрос считается.

На самом деле, было кому «сигнализировать» и без Кожевникова.

Теперь не установить точно, сколько из редакционных сотрудников «Знамени» читали гроссмановскую рукопись либо слышали о ней. И неизвестно, Кожевников ли «снес в ЦК» рукопись, кто-либо еще, или она после чьего-то доноса была туда «затребована».

Да и Закс не зря придумал столько подробностей, доказывая, что Гроссман «почти год» ждал ответ Кожевникова. Помимо всего прочего, отводил мемуарист подозрения от коллег по редакции, где с осени 1960 года рукопись находилась примерно столько же, сколько в «Знамени», и мало ли кто с ней мог ознакомиться.

Судя по дневнику, Твардовский обдумывал, реальна ли перспектива издания, уступи Гроссман цензурным требованиям. Роману, менявшему представления о допустимом в советской литературе, уместно было бы в «Новом мире» появиться. Трудно судить, подразумевался ли традиционный способ «обхода» конкурента, заключившего уже договор: заупрямился автор при редактуре, аванс вернул, а новый в другом журнале получил. Но при любом сценарии вероятность публикации Твардовский оценивал как весьма низкую. Советовался ли позже с кем-либо из коллег – неизвестно.

Однако не так и важен вопрос о том, чьими стараниями узнали о рукописи в ЦК партии. Главное, там разработали алгоритм, позволивший хотя бы временно нейтрализовать противодействие Гроссмана.

Алгоритм мы анализировали в статье, упомянутой выше. Если вкратце, роман официально признали «антисоветским», о чем автора официально известили, он и протоколы обысков подписал, удостоверив официально же, что все рукописи «изъяты», значит, принял – в перспективе – ответственность за иностранную публикацию, когда бы это ни случилось. А после его смерти ответственными стали родственники и друзья. Так ЦК партии выбрал заложников. Не просто, но эффективно – почти на двадцать лет хватило.

Пафосу мемуаристов результаты анализа не соответствуют. Не «укладываются» они в десятилетиями формировавшийся сюжет: история гроссмановской дилогии, поэтапно отражающая пути автора и верных его друзей к нонконформизму.

Идеально эту конструкцию Липкин достроил. Она и некую симметричность обрела, и завершенность. Наподобие традиционно изображаемой борьбы сил добра и зла. Конечная победа добра эмблематизировалась мировой славой Гроссмана.

Расстановка персонажей определялась репутациями, сложившимися к 1980-м годам. В качестве представителя сил добра Твардовский должен был способствовать изданию первого романа дилогии, а не препятствовать. Иное дело Симонов – «литературный генерал», у него и Кривицкий в подручных, Бубеннову же досталась роль главного антагониста. В 1961 году Твардовскому опять полагалось хотя бы пытаться Гроссману помочь, рассуждения о сроке «ареста» были не к месту, тут Суслов оказался персонификацией зла, соответственно, главным антагонистом, вроде Бубеннова, назначен Кожевников. Что ж, миф пропагандистский строится по образцу мифа как такового, реальность – «в другой плоскости».

Итоги подводя, можно повторить некогда сказанное В.Г. Перельмутером: миф непобедим, потому что прав. Даже пропагандистский миф бытует (если и когда) сообразно потребностям общественного сознания. Вот и опять чистая победа – здравому смыслу вопреки.

С мифами, даже пропагандистскими, мы не спорим. Мы анализируем технологии, посредством которых история литературы пропагандистскими конструкциями подменяется.

Впервые опубликовано: Россия XXI. 2013. № 4. С. 26–53.

Примечания

1 Подготовлено при поддержке Программы стратегического развития РГГУ.

2 См.: Чуковский К.И. Дневник. 1901–1969. М.: Олма-Пресс, 2003. Т. 2. С. 353.

3 См., например: Фельдман Д. До и после ареста: Судьба рукописи Василия Гроссмана // Литературная Россия. 1988. 11 нояб. Подробнее см.: «Стенограмма обсуждения романа “Жизнь и судьба” на редколлегии журнала “Знамя”» / публ. Д.М. Фельдмана // С разных точек зрения: «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана. М.: Советский писатель, 1991. С. 44–89.

4 См.: Фельдман Д. Указ. соч.

5 Там же. См. также: Российский государственный архив литературы и искусства (далее – РГАЛИ). Ф. 1710. Оп. 2. Ед. хр. 17. Л. 1–2.

6 Письмо Хрущеву впервые опубликовано: Липкин С.И. Сталинград Василия Гроссмана. Ann Arbor (Mich.): Ardis, 1986. С.84–88. Далее цитируется по указ. изд. Запись беседы впервые опубликована: Фельдман Д. Указ. соч.

7 См., например: Мунблит Г.М. Гроссман Василий Семенович // Краткая литературная энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1964. Т. 2. Стлб. 298–299; Он же. Гроссман Василий Семенович // Большая советская энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1972. Т. 7. Стлб. 351–352.

8 Чуковский К.И. Указ. соч. С. 435.

9 См., например: Гроссман В. За правое дело. Отрывок из второго тома романа // Грани. № 97. С. 3.

10 Здесь и далее цит. по: Ямпольский Б. Последняя встреча с Василием Гроссманом (Вместо послесловия) // Континент. Париж, 1976. № 8. С. 133–154.

11 См.: Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Интрига и судьба Василия Гроссмана // Вопросы литературы. 2010. № 6. С. 153–182; См. также: URL: http://rodnaya-istoriya.ru/index.php/istoriya-i-literatura/istoriya-i-literatura/intriga-i-sudba-vasiliya-grossmana.html

12 Здесь и далее цит. по: Свирский Г. На лобном месте: литература нравственного сопротивления (1946–1976 гг.). L.: Overseas publishers, 1979. Р. 253–255.

13 См.: Эткинд Е.Г. Двадцать лет спустя. О Василии Гроссмане // Время и мы. Нью-Йорк, 1979. № 45. С. 5–12.

14 См.: Гроссман В.С. За правое дело // Новый мир. 1952. № 7. С. 3–132; № 8. С. 74–228; № 9. С. 5–123; № 10. С. 128–210.

15 Далее цит. по: Роскина Н. Четыре главы. Из литературных воспоминаний. P.: YMCA-PRESS, 1980. С. 101–129.

16 Далее цит. по: Закс Б. Немного о Гроссмане // Континент. Париж, 1980. № 26. С. 352–363.

17 Гроссман В.С. Сталинградские штабы // Литературная газета. 1960. 2 апр.; Он же. Утром и вечером // Литература и жизнь. 1960. 10 июня; Он же. В полку Березкина // Красная Звезда. 1960. 15 июля, 20 июля; Он же. В калмыцкой степи // Литература и жизнь. 1960. 26 авг.; Вечерняя Москва. 1960. 14 сент.

18 Далее цит. по: Маркиш Ш. Пример Василия Гроссмана // Гроссман В. На еврейские темы. Иерусалим: Библиотека «Алия», 1985. Кн. 2. С. 501–533.

19 Кублановский Ю. Жизнь и судьба Василия Гроссмана // Грани. 1986. № 141. С. 184–188.

20 Далее цит. по: Липкин С.И. Указ. соч. С. 67–86.

21 Гроссман В.С. За правое дело. М.: Воениздат, 1959; Он же. Степан Кольчугин. М., Детгиз, 1959; М.: Гослитиздат, 1960.

22 Берзер А.С. Прощание // Липкин С.И. Жизнь и судьба Василия Гроссмана. Берзер А.С. Прощание. М.: Книга, 1990. С. 264–266.

23 Далее цит. по: Бианки Н.П. К. Симонов, А. Твардовский в «Новом мире». Воспоминания. М.: Виоланта, 1999. С. 146.

24 Здесь и далее цит. по: Твардовский А.Т. Из рабочих тетрадей // Знамя. 1989. № 9. С. 200–202.

25 С незначительными сокращениями опубликовано А.Г. Бочаровым (Бочаров А.Г. Василий Гроссман: Жизнь, творчество, судьба. М.: Советский писатель, 1990). Далее цит. по: РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 1–30.

26 См., например: Выступления на обсуждениях романа «За правое дело» («Сталинград») на заседаниях редколлегии журнала «Новый мир» // РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 1. Ед. хр. 106.

27 См., например: Гроссман В.С. За правое дело. М.: Воениздат, 1954. Кн. 1; М.: Воениздат, 1955. Кн. 1; М.: Советский писатель, 1956. Кн. 1.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.