Выйти живым из строя. Русская литература: поэтика болезни, здоровья и труда | История и литература | История и литература

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная История и литература Выйти живым из строя. Русская литература: поэтика болезни, здоровья и труда  
Выйти живым из строя. Русская литература: поэтика болезни, здоровья и труда

Михаил Одесский, Давид Фельдман

«Человек болеющий» — вечная тема литературы. Не сама болезнь (объект исследований не художественных, а собственно медицинских), но именно человек, его чувства, переживания. Здоровье же традиционно понималось как состояние «не-бопезни».

Советская (шире — социалистическая) литература создала сосем иную традицию. Вне зависимости от наличия или отсутствия недугов критерием здоровья стала способ­ность к «труду на благо общества» (пресло­вутая «трудоспособность»), болезнь же осмыслялась в качестве многоступенчатого испытания воли героя, борющегося за сохранение своего права (и смысла жизни) — служить социуму. В итоге на уровне стереотипа мышления (специфически советского стереотипа) утвердилось понимание здо­ровья, ассоциируемое не с состоянием «не-бопезни», но с состоянием полноценного служения социалистическому обществу, хотя изначально в русском языке понятия «здоровье» и «труд» даже противопоставлялись: синонимы слова «труд» — «страдание», «скорбь», синоним слова «больной» — «трудоватый»...

Избегая оценок (эстетических, политических и т.п.), мы попытаемся проследить основные этапы формирования нынешнего стереотипа — от литературы Древней Руси до литературы Страны Советов.

. . .

Вы ли мне целители? Христос бо ми есть целитель души и телу.
«Житие Григория Нового»

Итак, болезнь в литературе Древней Руси. Как правило, это не результат эпидемии и не психическое расстройство. Согласно традиционным представлениям, эпидемия — не столько болезнь каждого страждущего индивида, сколько напасть коллективная, по характеру аналогичная войне, голоду, стихийным бедствиям. В психических же расстройствах видели не телесный недуг, а захват бесами души чело­веческой: душевнобольной вроде бы и не тождествен сам себе — это уже другая личность. Для древнерусской литературы типично изображение так называемых повседневных соматических болезней — переживания, связанные с ними, непосредственно относятся к страждущему, который, в отличие от одержимого бесами, самотождествен, хотя и ущербен.

Недуг разрывает если не все, то многие социальные связи, почему и воспринимается как своего рода репетиция смерти, окончательно отлучающей от социума, лишающей права на общение. Если «человек болеющий» не приемлет подобного отлучения, то перед ним, естественно, встает проблема борьбы с недугом. И поскольку средневековая литература несводима к беллетристике, не удивительно, что в Древней Руси литературными считались и тексты, непосредственно отвечавшие на во­прос «как лечиться?». Вариантов ответа предлагалось три.

Первый из них содержится в молитвах-заговорах: текст сам по себе является исцеляющим средством, т.е. прочел — вылечил. Архаическая основа заговоров оче­видна, хотя сохранились они в списках XVI—XVIII вв. и, безусловно, бытовали в христианской среде. Например, «Молитва об изгнании болезней» предписывает «взять воды чистой и ненапитой и в ту воду опустить крест над главою болящего», после чего отгонять «лихорадные болезни», заклиная их «святым мучеником Сисимием и предтечею Иоанном и четырьмя евангелистами». Святые в заговорах — стражи здоровья, а болезни — демоны, страшащиеся креста.

Второй вариант ответа на вопрос «как лечиться» содержат своего рода самоучители. «Лечебник» (XVI в.) прямо указывает, что пользование им с функциональной точки зрения тождественно обращению к целителю: следуй написанному и «не востребуеши лекаря». «Лечебник» деловит и «научен», однако в нем, как и в «Травни­ке» (XVI — XVIII вв.), прослеживается та же логика «христианизированного» магизма: название целебной травы «Петров крест» говорит само за себя, а хороша она, когда «жена скорбит месячно», равным образом — «от еретика и от напрасныя смерти». При сборе же целебных рас­тений «Травник» рекомендует просить благословение и у Господа, и у «матери-сырой земли», ибо «от земли трава, а от Бога лекарство».

Третий вариант ответа предусматривал полный отказ от использования магических формул и услуг всякого рода целителей. Избавления от недуга «человек болеющий» должен был искать только в церкви, у священнослужителей, а лучше — у святых. Лишь их дар исцеления — от Бога, лекарь же — фигура сомнительная: само слово «врач» происходит от «врать», «ворчать», т.е. первоначальное значение — «колдун», следовательно, обращение к колдуну-заклинателю небезопасно для христианина. В древнерусской литературе врачи постоянно посрамляемы святыми, пекарей высмеивают, им не доверяют. К примеру, в «Житии Григория Нового» мученик восклицает: «Вы ли мне целители? Христос бо ми есть целитель души и телу». И понятно, что при таком подходе самым эффективным «духовно-медицинским» средством считались святые мощи, «цельбоносные гробы», по определению князя С.И. Шаховского. В Киево-Печерском патерике, например, повествуется о Шимоне-варяге, который благодаря мощам тотчас «исцеле от ран», аналогично — заболевший Владимир Мономах сразу же «здрав бысть», а Северо-Русский летописный свод сообщает, что «у гроба святого Алексия митрополита чудотворца простило черньца Наума», хромого от рождения, который тоже «бысть здрав».

Отметим, что три варианта ответа на вопрос «как лечиться» при всех различиях (прочитать заклинание, обратиться к лекарю, прибегнуть к помощи церкви) основываются на едином, не формулируемом словесно, однако подразумеваемом представлении о здоровье как о благе. Причины такого единства вполне объяснимы. Убеждение в том, что здоровье — самодовлеющая ценность, характерно для сознания «безмолвствующего большинства». Массовый читатель искал в «христианской словесности» прежде всего соответствий своим убеждениям, и древнерусская литература не стремилась изменить его сознание радикально. Но если идея здоровья обычно не формулировалась словесно, то на вопрос «что есть болезнь» давались развернутые ответы.

Для «безмолвствующего большинства» болезнь — результат вмешательства злых сип в естественный порядок вещей, это безусловное зло, и необходимость борьбы с ним очевидна. Однако христианская система ценностей обуславливает и другой ответ. Утрата здоровья — в воле Божьей, значит, безоглядно стремясь к исцелению, христианин рискует ради возвращения одной ценности утратить другую. Соответственно, наряду с вопросом «как лечиться» возникает вопрос о том, почему Бог послал недуг.

Утрата здоровья может изображаться как предупреждение о том, что некими конкретными поступками или бездействием заболевший гневит Господа. В подобной ситуации надеяться на лечение нелепо — исцелится лишь тот, кто внял призыву Божьему. К примеру, в «Повести о Николе Заразском» женщина, по неведению препятствовавшая исполнению высшего предначертания, заболела и лежала «недвижима, — едино дыхание в персях ея бяше». Когда же больная вняла предупреждению, она выздоровела.

Недуг истолковывается в качестве не только предупреждения, но и непосредственной кары, настигающей грешников, что происходит, например, со Святополком Окаянным в «Сказании о Борисе и Глебе». Кара Божия сурова: грешников разбивает паралич, они истекают кровью, заживо разлагаются, испытывая неописуемые муки, плоть их снедаема червями, и, конечно же, лечение тут смысла не имеет. Оно способно лишь усилить гнев Божий.

Впрочем, недуг мог быть и даром Божьим, позволяющим избежать греха или же в страданиях искупить уже совершенное. К примеру, Киево-Печерский патерик повествует о блаженном Пимене, который «боленъ уродися и възрасте», а потому «чисть бысть от всякыя скверны». Подобно страданиям Иова болезнь понималась и как испытание, дарованное Богом, — эта трактовка близка идее болезни-искупления. Так, митрополит Даниил доказывал душе полезность мучительной смерти — «много бо спасения обретают, иже горкою смертию тела отлучающиеся». Примечательно, что столь ярко выраженное предпочтение смерти долгой перед смертью скоропостижной, «легкой», прямо противоречит нынешним установкам. Более того, смерть в страданиях, при подобном ее осмысле­нии, была даже и предпочтительней выздоровления, ибо, по словам Антония Подольского, выздоровевший часто забывает о благих помыслах и раскаянии.

Что есть болезнь — посланное Богом предупреждение, наказание, испытание или же спасительное искупление, — надлежало решить каждому страждущему, Это была его личная проблема, соотносимая с его действиями, намерениями и т.п. Исключение составляла, пожалуй, лишь одна группа недугов — так называемые женские болезни, страдания, связанные с деторождением: беременность, роды, «скорби месячныя». В данном случае ни поведение, ни помыслы женщины роли не играли. Женские недуги — напоминание роду человеческому об изгнании из рая и проклятии, постигшем Еву, а вместе с нею и всех женщин — «в болезнях родиши чада» («Острожская Библия»). Потому страдания женщины считались не только неизбежными, но и необходимыми. В молитвах, сопровождавших крещение, просили об облегчении и скорейшем «исправлении», детям же предписывали помнить о муках, перенесенных матерью, почитать ее. Так, «Измарагд» (XVI в.), цитируя Иисуса, сына Сирахова, призывал: «Не забывайте труда материя и еже о детях болезнь и печаль».

Приходя к выводу, что болезнь — проявление воли Творца, средневековый человек неизбежно задавался вопросом: надо ли вообще лечиться? И, пожалуй, наиболее последовательным ответом был ответ отрицательный. Если болезнь, напоминая о смерти, дает возможность подумать о совершенных грехах, если, наконец, делает «человека болеющего» причастным мистическому общению, «общению» с Богом, то выздоровление, возвращение в социум — цель сомнительная. Более того: характерный для религиозной культуры «культ болезни» требует не только смиренно принять недуг собственный, но и отказаться от любых попыток способствовать исцелению ближнего.

Однако точное следование этой установке приводит к противоречию: «культ болезни» в крайних своих проявлениях не совместим с идеей христианского милосердия. А потому, не ставя под сомнение духовность, доминанту средневековья, литература предлагает ряд исключений. И вот, с одной стороны, «Скитский патерик» повествует, как великий анахорет Пимен не желал исцелить заболевшего родственника. Иван Плешков упоминает в «Повести о Нило-Сорском ските» запрет монахам лечить друг друга, а с другой стороны, митрополит Даниил в «Послании Дионисию» призывает тех, кто способен исцелять, не отказываться от помощи страждущим. И, пожалуй, дело тут не только в милосердии. Сколь бы ни была высока идея «спасительного недуга», обыденное сознание «человека болеющего» не приемлет, отвергает ее так или иначе. В устойчивых метафорах и сравнениях аксиоматически предполагается ценность здоровья, риторические фигуры, построенные на понятии «болезнь», всегда подразумевают нежелательность ее, но отнюдь не наоборот. Аналогично — врач, как правило, посрамляемый на уровне сюжета, получает своеобразную компенсацию в устойчивых сравнениях, метафорах и речевых фигурах. К примеру, И.М. Катырев-Ростовский в трактате «На иконоборцы» (XVII в.) рассуждает: «Хто убо стыдися многихъ струповъ и язвъ врачю исповедати, болезнующее согнитие внутреннее и обоюдные вреды, како спасутся от язвъ и болезненных страданий?» В «Житии Сергия Радонежского» святой —«врач», даже «богоподательный врач», а Максим Грек в «Послании к желающему отврешися мира» (XVI в.) называет алтари «врачеванием», «исцелением». Тут, можно сказать, уважение к медицине, обусловленное заботой о здоровье, проявляется «подсознательно».

Таким образом, древнерусская литература предлагает различные, порой диаметрально противоположные модели поведения «человека болеющего» и осмысления недугов. Причем это не столько жесткие рекомендации, сколько системе аргументов: страждущий выбирает образец по силам — более или менее высокий, — но в любом случае у «человека болеющего» остается возможность не отрекаться от христианской системы ценностей.

. . .

Не ты ль, который знал избрать
Достойный подвиг росской силе...
Г.Р.Державин

В XVIII—XIX вв. «человек болеющий» — по-прежнему объект пристального внимания литературы, хотя по сравнению со средневековьем многое изменилось. В частности. медицинские книги напрочь исключены из состава словесности, а советы «как лечиться» — из сферы художественных ин­тересов. Тем не менее основные образы и модели остались. Например, у Л.Н.Толстого в «Войне и мире» аустерлицкая рана Андрея Болконского и связанные с нею страдания заставляют молодого князя отказаться от суетных мечтаний о воинской славе и карьере. Аналогично — болезнь-предупреждение меняет миропонимание Наташи Ростовой — после неудавшегося побега с Курагиным, через болезнь-предупреждение проходит после плена и Пьер Безухов, что окончательно опреде­ляет для героя новую систему нравственных ценностей. В страданиях умирает Андрей Болконский, но умирает счастливый: муки от раны, полученной на Бородинском поле,— искупление, Элен же гибнет от болезни-проклятья, болезни-кары. В «Смерти Ивана Ильича» страшная болезнь — дар грешнику, позволяющий в страданиях переосмыслить свою жизнь и прозреть духовно. Яркий пример болезни-дара, оберегающего от греха, — недуг Лукерьи в рассказе И.С.Тургенева «Живые Мощи». Впрочем, примеры легко множить.

Не слишком существенно изменилось и понимание здоровья. Оно осмысляется как состояние «не-бопезни», и забота о здоровье, равным образом обращение к врачам — норма. А вот осмысление такого понятия, как «труд», изменилось весьма значительно. Мы уже упоминали, что для средневековья типично противопоставление понятий «здоровье» и «труд», синонимом же «работы» изначально была «неволя». Из этого, конечно, не следует вывод о вековечной неприязни русского человека к труду. Причина в том, что литература Древней Руси — прежде всего религиозная литература, а в традиционной системе ценностей иного осмысления быть не могло. Повседневный труд «пропитания ради» подобно родам и иным «женским хворостям» неизбежен и необходим, поскольку напоминает об изгнании из рая, о первородном грехе. Потому праздность — грех, но грешно и сосредотачивать все помыслы на работе. Труд —удел земной, христианину же полагается в первую очередь думать о душе. Такое понимание труда в значительной степени сохранялось и позже, несмотря на широкое распространение социалистических теорий. Например, Л.Н.Толстой в «Войне и мире», иронизируя по поводу престижа военной карьеры, писал: «Библейское предание говорит, что отсутствие труда — праздность было условием блаженства первого человека до его падения. Любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но проклятие все тяготеет над человеком, и не только потому, что мы в поте лица должны снискивать хлеб свой, но потому, что по нравственным свойствам своим мы не можем быть праздны и спокойны. Тайный голос говорит, что мы должны быть виновны за то. что праздны. Ежели бы мог человек найти состояние, в котором бы он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие — сословие военное. В этой-то обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы». Несколько видоизмененная, эта тема угадывается и в «Трех сестрах» А.П.Чехова — поручик Тузенбах одержим мечтою выйти в отставку, чтобы наконец-то поработать, искупить греховную праздность военной службы.

Понимание труда как необходимости, но необходимости, соотнесенной с проклятием, отразилось и на лексическом уровне. Синонимы слова «работать» — «надрываться", «уродоваться», «горбатиться», «вламывать». Более экспрессивные варианты из области табуированной лексики, полагаем, тоже известны читателям.

Конечно, идея труда понималась и шире, но в основе своей труд не был смыслом жизни. И уж тем более странным а аспекте средневековой системы ценностей выглядит сопоставление труда с подвигом и героизмом. Само слово «подвиг» относилось к лексике церковной, и ни с каким геройством не ассоциировалось. Труд — долг перед Богом, христианину положено трудиться, даже если нет нужды в поте лица снискивать хлеб свой, подвижник же — аскет, и в труде для него важен не результат, а именно «скорбность», страдание телесное. Вошедшие в обиход к XV в. сочетания «ратный труд», «ратный подвиг» связывались прежде всего с деяниями религиозного характера —защитой Святой Руси от иноверцев. При отсутствии конфессионального противопоставления ни о каком подвиге речь не шла. Подвижнический труд — труд во имя Бога. во благо церкви, но опять же геройство и доблесть тут ни при чем.

По мере секуляризации культуры поня­тие «подвиг» все чаще соотносилось с деяниями воинскими. Но речь шла именно о борьбе с врагами государевыми, хотя и вне зависимости от их конфессиональной принадлежности. Сочетание «героический подвиг» даже на исходе XIX в. не казалось плеоназмом — о первоначальном значении слова еще хорошо помнили. Равным образом сочетание «подвижнический труд» означало труд на благо отечества и в ущерб личной выгоде, однако с героизмом и доблестью это, как правило, не связывалось. Служба — дело царское, работа — депо личное...

Такое осмысление понятий «труд» и «подвиг» зафиксировано в сборнике «Вехи» — своего рода энциклопедии сознания русской интеллигенции, точнее — секуляризованного интеллигентского сознания, для которого все еще характерны религиозные модели. «Христианские черты,—писал С.Н.Булгаков в статье «Героизм и подвижничество», — воспринятые иногда помимо ведома и желания, чрез посредство окружающей среды, из семьи, от няни, из духовной атмосферы, пропитанной церковностью, просвечивают в духовном облике лучших и крупнейших деятелей русской революции». Однако, отме­чал Булгаков, «благодаря этому лишь затушевывается вся действительная противоположность христианского и интеллигентского душевного уклада», и «важно установить, что черты эти имеют наносный, заимствованный, в известном смысле атавистический характер и исчезают по мере ослабления прежних христианских навыков при более полном обнаружении интеллигентского типа, проявившегося с наибольшею силою в дни революции и стряхнувшего с себя тогда и последние пережитки христианства». По мнению Булгакова, героизм изначально противопоставлен подвижничеству: герою надлежит стремиться к определенной цели, «свершить что-то свыше сил, отдать при этом самое дорогое, свою жизнь», у подвижничества же принципиально иной смысл — «несение каждым своего креста, отвергнувшись себя (т.е. не во внешнем только смысле, но и еще более во внутреннем), с предоставлением всего остального Промыслу». Этой «религиозно-практической идее», подчеркивает Булгаков, соответствует термин «послушание», заимствованный из монастырского обихода.

Впрочем, идея послушания, хоть и послушания особого рода — светского, — была не чужда русской культуре рубежа XIX — XX вв. «Врач и инженер, — утверждал Булгаков, — профессор и политический деятель, фабрикант и его рабочие одинаково при исполнении своих обязанностей могут руководствоваться не своим личным интересом, духовным или материальным — все равно, но совестью, велениями долга, нести послушание».

Где же и на каком уровне совпали понятия «труд», «героизм» и «подвиг»? Подобные совпадения характерны для сознания революционно настроенной интеллигенции. Вдохновленный идеей подвижнического служения народу интеллигент видел подвиг даже в повседневной своей профессиональной деятельности, если считал, что работает, пренебрегая личной выгодой и собственным здоровьем. А если подобное служение народу интеллигент полагал еще и формой противодействия самодержавию (что соотносилось с возможностью репрессий, т.е. самопожертвованием), труд осознавался в качестве проявления героизма. И все-таки даже интеллигенция не дошла до понимания здоровья как способности к «общественно-полезному труду». Для того чтобы утвердился ныне привычный стереотип, идея труда, пусть даже и переосмысленная в духе утопического социализма, должна была еще более трансформироваться — почти до неузнаваемости.

. . .

Наш кодекс труда кладет в свою основу принцип трудовой повинности.
Л.Д. Троцкий

С приходом к власти большевистского правительства социалистическое осмысление труда стало утверждаться в массовом сознании, хотя и с существенными изменениями. Понятийная система социализма, где труд — элемент основополагающий, начало всех начал, была сопряжена с моделью «военного коммунизма», культивировавшейся прежде всего правительством Германии в годы первой мировой войны. Согласно этой модели в государстве устанавливается режим «осажденной крепости»: каждый гражданин обязан работать там и столько, где и сколько определит правительство, которое, в свою очередь, обязано обеспечить элементарные потребности каждого «защитника». На этой базе и формировалась новая — советская поэтика труда.

Новое осмысление понятия «труд» внедрялось в сознание масс, главным образом, на уровне законодательном. Утвержденная 12 (25) января 1918 г. «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа» (которую отказалось обсуждать Учредительное собрание) ввела «всеобщую трудовую повинность», в чем В.И.Ленин видел одну из важнейших «очередных задач Советской власти», Принятая 10 июля 1918 г. Конституция РСФСР (ее 1 -и раздел составила пресловутая Декларация) придала трудовой повинности новый статус — элемента основного закона государства, хотя до поры это были только общие фразы — конкретный механизм действия закона еще не придумали. Однако от декрета к декрету видно, как быстро совершенствовался общий алгоритм.

Целью введения всеобщей трудовой повинности объявлялось «уничтожение паразитических классов общества», и в связи с этим Ленин предложил создать специальные документы взамен упраздненных ранее «буржуазных» удостоверений личности, паспортов и пр. Ленинская идея была реализована декретом Совнаркома от 5 октября 1918 г. «В целях осуществления основного начала Конституции Российской Социалистической Федеративной Со­ветской Республики о том, что труд является обязанностью всех граждан Республики», правительство предписало практически всем, кто не состоял на государственной службе, получить трудовые книжки, куда не реже, чем раз в месяц, вносились отметки о выполнении трудовой повинности. Труд официально признали обязанностью уже не перед Богом, а перед государством. Однако, утверждая в массовом сознании новый стереотип, марксисты сочли нужным сослаться (хотя бы и не явно) на авторитетный источник, и трудовые книжки — очередной образчик советской документации — украсила евангельская цитата: «Кто не работает, да не ест», Рядом, вероятно, для равновесия поместили лозунг, соответствовавший другой традиции: «Пролетарии всех стран — соединяйтесь!» Язык советской культуры еще не сложился...

Трудовые книжки позже должны были стать универсальным удостоверением личности для всех граждан РСФСР, но это новшество не привилось даже в Москве и Петрограде, К 1923 г. трудовые книжки пришлось отменить: в период гражданской войны, а затем и НЭПа идея оказалась попросту не функциональной. Но она была лишь элементом плана — одновременно внедрялись и другие.

Принятый 10 декабря 1918 г. Кодекс законов о труде (глава «О трудовой повинности») отождествил понятия «труд» и «государственная служба»:

«I. Для всех граждан Российской Соци­алистической Федеративной Советской Республики за изъятиями, указанными в ст.ст. 2 и 3. устанавливается трудовая повинность.

II.  Трудовой повинности вовсе не подлежат:

а) лица, не достигшие 16-летнего возраста;

б) лица старше 50-ти лет;

в) лица, навсегда утратившие трудоспособность вследствие увечья или болезни.

III.  От трудовой повинности временно освобождаются:

а) лица, вследствие болезни или увечья временно утратившие трудоспособность на срок, необходимый для ее восстановления;

б) беременные женщины на период вре­мени за 8 недель до разрешения от бреме­ни и 8 недель после родов.

IV.  Учащиеся всех школ выполняют трудовую повинность в школе.

V.  Факт постоянной или временной утраты трудоспособности удостоверяется медицинским освидетельствованием».

Вопрос выбора каждым рода деятельности стал отчасти вопросом государственным. КЗОТ—согласно модели «осажден­ной крепости» — предписывал: «Лица, обязанные трудовой повинностью и не занятые общественно-полезным трудом, могут быть принудительно привлекаемы местными Советами Депутатов к выполнению общественных работ в условиях, устанавливаемых Отделами Труда по соглашению с местными Советами Профессиональных Союзов». Причины пресловутой незанятости роли не играли. «Трудящийся, не имеющий работы по своей специальности, — гласит КЗОТ, — регистрируется в местном Отделе Распределения Рабочей Силы в качестве безработного», безработный же, «получивший работу не по своей специальности, обязан принять ее, но может заявить о желании исполнять ее временно, до получения работы по своей специальности».

Развивая эту перспективную идею, Ф.Э.Дзержинский выступил с инициативой на заседании ВЦИК 19 февраля 1919 г.:

«Кроме приговоров по суду необходимо оставить административные приговоры, а именно концентрационный лагерь. Уже и сейчас далеко не используется труд арестованных на общественных работах, и вот я предлагаю оставить эти концентрационные лагеря для использования труда арес­тованных, для господ, проживающих без занятий, для тех, кто не может работать без известного принуждения, или, если мы возьмем советские учреждения, то здесь должна быть применена мера такого наказания за недобросовестное отношение к делу, за нерадение, за опоздание и т.д. Этой мерой мы можем подтянуть даже наших собственных работников. Таким образом, предлагается создать школу труда».

Концентрационные лагеря, как известно, были созданы в 1918 г. для изоляции тех, кто считался потенциально опасным Советской власти, хотя и не совершил (даже с точки зрения «революционной законности») конкретных правонарушений. Дзержинский предложил «перепрофилировать» концлагеря, сделав их, во-первых, средством наказания, а во-вторых — источником даровой рабсилы для решения масштабных производственных задач. Систему концлагерей «перепрофилировать» не стали, зато придумали так называемые лагеря принудительного труда — их решили создать при всех губернских городах численностью не менее, чем на триста заключенных каждый. «Школа труда» оказалась общедоступной.

Вскоре в ведение государства перешел не только вопрос выбора рода деятельности, но и выбора конкретного места службы. «В целях упорядочения работы в Советских учреждениях, — гласил декрет Совнаркома от 12 апреля 1919 г., — воспрещается самовольный переход советских служащих из одного ведомства в другое и принятие их на службу без согласия того ведомства, в котором они до того работали».

Теперь процедура «привлечения к общественно-полезному труду» существенно упростилась. Зато актуальной стала проблема «личной заинтересованности». Но и она решалась испытанными методами — угрозой голода. К страху смерти или лишения свободы можно привыкнуть, а вот к голоду привыкать куда сложнее. «Трудящихся» надлежало лишить всех источников заработка, кроме официального вознаграждения за работу на правительство. Поскольку государственная служба стала единственной законной формой деятель­ности, то, соответственно, лишь государственные учреждения имели право рас­пределять продовольствие и промышленные товары в качестве заработной платы своим служащим. Не работающему на государство, не получающему от него вспомоществование, даже если бы такой «преступник» избежал уголовного преследования, надлежало умирать от голода. Популярный лозунг «кто не работает — тот не ест» обрел в «государстве рабочих и крестьян» несколько иной смысл: кто не работает на правительство — тот не ест.

Правда, реализации этого лозунга больше всего мешали «производители еды» — крестьяне. Закон предписывал им продавать «по твердым ценам» (фактически — отдавать даром) так называемые продовольственные излишки, объем которых правительственные эмиссары определяли вполне произвольно, крестьяне же еще не привыкли так легко расставаться с собственностью. Однако и правительство не собиралось расставаться с монополией распределения: непокорных, которым отказывали в почетном звании «трудящих­ся», нарекай «кулаками», «эксплуататорами» и «спекулянтами», приводили к повиновению силой оружия. Кстати, «спекулянтами» объявлялись не только те, кто «производил еду», но и все, кто приобретал продовольствие в обход государственной монополии. Специальные «заградительные отряды» — под предлогом борьбы со спекуляцией — конфисковывали у горожан. возвращавшихся из деревень, всю провизию, что удалось там купить или выменять. Хочешь есть — служи.

Внедряя в массовое сознание новое понимание труда, правительство требовало от граждан не только обязательной службы, но и готовности в любой момент сменить избранный род деятельности на тот, который, с точки зрения правительства, более важен для государства. Тут требовалось утвердить именно армейскую дисциплину, и толпы спешно мобилизованных трудящихся сводили в формируемые на армейский манер части «трудового ополчения» — под лозунгом «в труде, как в бою».

Все эти нововведения закреплялись законодательно, что наиболее отчетливо выразил декрет Совнаркома «О порядке всеобщей трудовой повинности», принятый 29 января 1920 г. «Опираясь, — гласил декрет, — на основной закон РСФСР и Кодекс законов о труде, требующие привлечения всех трудоспособных к выполнению общественно-полезной работы в интересах социалистического общества, Совет Народных Комиссаров в целях скорейшего обеспечения промышленности, земледелия. транспорта и других отраслей народного хозяйства необходимой рабочей силой на основе общехозяйственного плана» признал обязательным привлечение «трудящегося населения к единовременному или периодическому выполнению — независимо от постоянной работы по роду занятий, — различных видов трудовой повинности», причем «как для государственных, так и в известных случаях и для крестьянских хозяйств». Иначе говоря — где и как угодно советской администрации. Кроме того, разрешался «перевод лиц, занятых в крестьянском хозяйстве и ремесленно-кустарных предприятиях, на работы в государственных предприятиях, учреждениях и хозяйствах», а также «постоянное привлечение к общественно-полезному труду лиц, таковым не занимающихся».

Тем же декретом предписывалось возложить «общее руководство по проведению трудовой повинности на Совет Рабочей и Крестьянской обороны», а при нем создать Главный Комитет по всеобщей трудовой повинности «в составе представителей Народного Комиссариата труда, Народного Комиссариата Внутренних дел, Народного Комиссариата по Военным Делам. На местах образовать Губернские, Уездные, а в необходимых случаях и Го­родские комитеты по всеобщей трудовой повинности». Губернским, уездным и городским комитетам предоставлялось право «предавать Народному суду» виновных в «уклонении от учета и явки по трудовой повинности» и, конечно же, «дезертирстве с работ, а равно в подстрекательстве к таковому». Примечательно в этом декрете и упоминание о необходимости привлечения к уголовной ответственности за «намеренную порчу орудий труда и материалов» и «небрежную организацию работ» — позже более популярным станет термин «вредительство», а на происки «вредителей» будут списаны все неудачи советских хозяйственников. Уголовным преступлением признавалось также «пособничество означенным деяниям и укрывательство виновных и пр.».

Отметим, что добавление «и пр.» весьма существенно: в полном соответствии с законом виной «трудящегося» становилось все, что комитет счел бы таковой. Далее комитет сам проводил расследование и весьма оперативно передавал дело в на­родный суд, что тоже было вполне законно, поскольку расследование контролировалось (по крайней мере — формально) представителем НКВД. Если же процедура разбирательства в народном суде казалась комитету чрезмерно долгой, то разрешалось «предавать виновных суду военного трибунала», скорострельная справедливость которого была широко известна. Наличие же представителя Наркомата по военным делам позволяло в случае необходимости передать депо сразу в военный ревтрибунал, справедливость которого была еще скорострельней. Позволялось и вовсе обходиться без суда, т.е. «в случае менее важных нарушений трудовой дисциплины подвергать виновных наказанию в административном порядке, вплоть до передачи в штрафные трудовые части».

4 мая 1920 г. Совнарком передал «Главному комитету по всеобщей трудовой повинности исключительное право освобождения от всеобщей трудовой повинности». Иными словами, решать, кто болен, надлежало не только врачу. Армейская аналогия тут очевидна: от трудовой повинности, как и от воинской, должна освобождать специальная медицинская комиссия, по определению заинтересованная в минимальном отсеве. Аналогично организовывалась и борьба с так называемым трудовым дезертирством. Тогда же, 4 мая, Совнарком принял соответствующий декрет, определивший, что «трудовым дезертирством», помимо «уклонения от учета» даже и «после увольнения с работы или службы», является «сокрытие своей специальности подлежащими учету рабочими, служащими и лицами технического персонала, хотя бы они и состояли уже на другой работе или службе», а кроме того — «самовольное оставление работы или службы».

В борьбе с «трудовым дезертирством и всеми видами его укрывательства и пособничества» Главный комитет по всеобщей трудовой повинности действовал «через Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию, Центральную Комиссию по борьбе с дезертирством и местные организации последних», т.е. «трудовой энтузиазм» возбуждался прежде всего угрозой применения оружия. Весьма важно в данном случае то, что декрет начисто лишен привычного «революционного пафоса» — нормы права, утверждаемые законодателями, казались им вполне естественными. Похоже, и немалая часть населения Страны Советов не видела тут ничего противоестественного — воспитали.

В итоге само понятие «труд» было отождествлено с государственной службой, а в этом качестве — со службой военной. Отождествлено на уровне законодательном, что, собственно, и предлагал Л.Д.Троцкий (выражая, конечно же, волю партийного руководства) в том же 1920 г. на III Всероссийском съезде Советов народного хозяйства. По мнению наркомвоенмора, после окончания гражданской войны рабочий, демобилизованный из армии, должен быть в приказном порядке отправлен туда, «где его присутствие необходимо во имя хозяйственного плана страны. Трудовая повинность предполагает право государства, рабочего государства, приказать рабочему выйти из промыслов кустарных, не говоря уже о паразитарных рядах спекуляции, и перейти в центральные государственные предприятия, которые без этих категорий рабочих не могут работать. Наконец, перевод рабочей силы из одного предприятия в другое в зависимости от хозяйственного плана, от близости сырья и других экономических условий опять-таки входит в права централизованного социалистического хозяйства и представляющего его государства. Далее за этим следует мобилизация рабочей силы. Все это — на основе централизованного общегосударственного плана».

Помимо «квалифицированной рабочей силы», считал наркомвоен, требовалось еще и «применение огромных масс неквалифицированного труда, главным образом крестьянского труда», и эту проблему следовало решать «при помощи широких массовых мобилизации, соответственно, разумеется. рассчитанных и приуроченных во времени и пространстве. Здесь, — отмечал Троцкий, — мы встречаемся с вопросом политическим»,

Политический вопрос заключался в том, что окончание гражданской войны, как уверяло крестьян правительство, означало окончание трудовой, продовольственной и прочих повинностей, мобилизаций и т.п. Но, уверял Троцкий, вопрос легко разрешим: крестьянам следует объяснить, что новые повинности — задаток, получаемый правительством за промышленные товары, которые вскоре предоставит деревне правительство. И тогда, настаивал Троцкий, «руководимый передовыми рабочими наш крестьянин нас поймет, а наиболее косные или близкие к кулацким элементам крестьяне, которые будут упираться, разумеется, будут принуждены считаться с непреложной потребностью советского хозяйства путем принуждения, путем применения военной силы». В общем, окончание войны ситуацию не меняло — ив мирное время труд оставался боем.

Впрочем, даже «второй человек в партии» признавал, что социалистическое понимание труда-службы пока не удалось привить не только «широким массам трудящихся», но и многим представителям партийного руководства. Потому необходимость новых жертв (причем в более значительных масштабах) он попытался обосновать еще и с точки зрения морали: «Разумеется, менее всего нас могут отшатнуть крики капиталистических критиков о том, что мы нарушаем капиталистический принцип свободы труда. Мы этих принципов не знаем. При капитализме свобода труда означает для одних свободу эксплуатации труда, для других — свободу быть эксплуатируемыми. Это мы разрушили, и наша советская конституция ясно и отчетливо говорит о том, что начало всеобщей трудовой повинности есть краеугольный камень в здании социалистического хозяйства. Наш кодекс труда кладет в свою основу принцип трудовой повинности». Последняя фраза этой тирады звучит афористически — «кодекс труда» понимается гораздо шире. нежели вполне утилитарный КЗОТ...

Идея создания новых армий труда на основе широкой мобилизации демобилизованных из армии как таковой была соблазнительно проста. Но еще проще (до гениальности) идея создания армий труда непосредственно из уже существующих войсковых частей — при условии отказа от демобилизации, перевода «из боя в труд». Обе идеи были реализованы. Трудовые армии, сформированные в 1920 г., существовали и в период НЭПа. Отказ от них обуславливался исключительно соображениями безопасности: десятки тысяч организованных, обладающих элементарной военной выучкой и минимальным боевым опытом рабочих могли в любой момент выйти из повиновения, и тогда трудовые армии превратились бы в повстанческие, а повстанцев по стране и так хватало. Введение НЭПа означало отказ от военной организации труда, и в декабре 1921 г. началось расформирование трудармий. От всеобщей трудповинности правительству тоже пришлось отказаться.

Реализацию перспективной идеи «милитаризованного труда» отложили до «полной победы социализма». В тридцатые годы крестьянство стало колхозно-совхозным. и в этой области проблема трудовых мобилизации и равным образом «перераспределения рабочей силы» была решена. Сеть исправительно-трудовых лагерей, созданная по заветам «Железного Феликса», функционировала бесперебойно, оставалось лишь подготовить необходимую правовую базу для организации трудармий из «рабочих и служащих».

Алгоритм был известен, и правительство следовало ему неукоснительно. 20 декабря 1938 г. постановлением СНК вновь введены трудовые книжки, и с 15 января 1939 г. без этого документа ни один гражданин СССР уже не мог считаться работающим. Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г. запретил рабочим и служащим «государственных, кооперативных и общественных учреждений» самовольный уход с работы, а также самовольную смену места работы. На практике это означало упразднение соответствующей статьи КЗОТ об «увольнении по собственному желанию». С момента вступления в силу этого закона гражданин СССР имел право уволиться лишь при согласии администрации. Нарушение влекло уголовную ответственность, причем народный суд рассматривал депо в пятидневный срок. а приговор вступал в силу немедленно.

Дальнейшее развитие шло как бы само собой. Опоздание на работу приравнивалось к прогулу, прогул — к уголовному преступлению, аналогично — отказ от командировки, перевода на другое предприятие, отправки на сельскохозяйственные работы и т.п.

Характерно, что Президиум Верховного Совета, принимая приснопамятный указ, не видел различия между «государственными, кооперативными и общественными учреждениями» — эти дефиниции существовали только на бумаге, поскольку гражданин СССР не мог распоряжаться даже своим трудом. Право распоряжаться трудом всех и каждого принадлежало правительству. Правительство, олицетворявшее государство, фактически стало владельцем рабочей силы граждан, а потому элементарное «буржуазное» средство борьбы за производственную дисциплину — увольнение работника — утратило актуальность. Увольнение — отказ от работника, работник — собственность работодателя, отказываться же от собственности нелепо.

Новое понимание труда укоренялось и на уровне языковой обыденности: слова «трудящийся», «человек» и «гражданин» стали в СССР синонимами, соответственно «трудоспособность» осмыслялась в качестве «жизнеспособности». Однако подобные стереотипы внедряются не только на уровне законодательства. Как известно, чтобы управлять социумом, одних средств подавления мало. Социум нужно еще и убедить, И поскольку речь идет об идее фундаментальной, задача убеждения становится едва ли не главной.

В марте 1918 г. Троцкий, выступая на Московской городской конференции РКП(б), указывал: «Необходимо через партию и через наши профессиональные союзы прививать это новое настроение на заводах и фабриках, вводить это новое сознание трудового долга, трудовой чести и, опираясь на это сознание, вводить трудовые суды, чтобы рабочий, который относится безучастно к своим обязанностям, или который расхищает материал и небрежно с ним обращается, или тот рабочий, который не заполняет всех пор своего рабочего времени трудом, чтобы такой рабочий подвергался суду, чтобы имена таких нарушителей социалистической солидарности печатались во всех Советских изданиях, как имена отщепенцев. Эту коммунистическую мораль, товарищи, мы обязаны сейчас проповедовать, поддерживать, развивать, укреплять. Это есть первейшая задача нашей партии на всех поприщах ее деятельности».

Нарком в отличие от многих своих коллег мыслил системно и умел не только решать, но и грамотно формулировать задачи. Перспектива была ему ясна: где, кому, в каком качестве и сколько работать — надлежит выбирать не самому работнику. а правительству, оно же определяет и размеры оплаты. Следовательно, в отношении к труду граждане социалистического государства обязаны усвоить модель «светского послушания»: если труд более не товар, который можно продать, если нельзя выбирать работодателя, поскольку он один, труд должен стать делом чести.

Советское законодательство как бы подсказывало дальнейшее. Труд — это государственная служба, государственная служба — всегда служба военная (поскольку страна — «единый военный лагерь»), военному положено быть доблестным. идеал военного — герой. Коль так. то «труд — дело чести, доблести и геройства». И никак иначе, ведь труд — это бой. Бой за социализм.

. . .

Нам ли стоять на месте!
В своих дерзаниях всегда мы правы!
Труд наш есть дело чести.
Есть подвиг доблести и подвиг славы!
А.Д’Актиль

Именно эти установки определили развитие советской литературы как специфически советской. Именно советская литература утверждала понимание труда как боя — героического штурма или упорной, но опять же героической обороны.

Разумеется, для создания такой литературы нужно было «селекционировать» новую породу литераторов. Не капризных, не самолюбивых, но абсолютно пре­данных и безоговорочно исполнительных, т.е. литераторов-чиновников, писателей-«совслужащих», полностью зависящих от благоволения правительства. Задачу эту правительство решило на рубеже 1920-х—1930-х гг., используя усвоенный в годы гражданской войны алгоритм. Вся периодика вновь стала государственной, постепенно ликвидировались частные и кооперативные издательства, после чего правительство оказалось единственным работодателем литераторов. Затем издательства были переведены с хозрасчета на бюджетное финансирование, т.е. проблема реализации тиражей более не беспокоила издателей: единственным покупателем (оптовым) были государственные учреждения, они продавали книги в розницу, а все убытки покрывались за счет налогоплательщиков. Понятно, что при таком подходе лучшими писателями считались те, кого правительство таковыми «назначало».

Учитывая сложившуюся ситуацию, мы намеренно игнорируем вопрос об искренности классиков советской литературы. Принципиально в данном случае то, что ни один писатель не мог уклониться от исполнения «социального заказа», оставаясь писателем, профессиональным литератором. Соответственно советское законодатель­ство предусматривало привлечение к уголовной ответственности всякого, кто попытался бы тиражировать им написанное в обход государственных установлении. Волей или неволей каждый литератор занял, по выражению В.В.Маяковского, место «в рабочем строю», точнее — в боевых порядках «борцов за социализм».

Со второй половины 1920-х гг. «строевой» подход к проблеме художественного осмысления труда становится доминирующим, а в качестве образцового «производственного романа» повсеместно пропагандируется «Цемент» Ф.В.Гладкова, впервые опубликованный в 1925 г. «Критик-марксист» Г.Е.Горбачев а установочной статье для «Литературной энциклопедии» (1929) указывал: «Основная тема романа — восстановление заброшенного в эпоху гражданской войны завода, происходящее в самом начале нэпа под угрозой белогвардейского нападения. Ярко показана начавшая было деклассироваться рабочая масса. Она — под руководством кровно с ней связанного демобилизованного участника гражданской войны и старого большевика Глеба и его ближайших друзей, пробивая брешь в саботаже спецов и равнодушие закоренелых бюрократов, самоотверженным трудом и яростным упорством восстанавливает завод». Сюжетная схема, восхитившая Горбачева, мало чем отличается от той, что в 1920-е гг. уже стала традиционной при изображении событий гражданской войны. Герой-большевик на войне, выполняя решения партии, преодолевал «инертность», «несознательность» и «партизанщину» в среде своих товарищей и подчиненных, искоренял саботаж бывших офицеров-«военспецов» (перевоспитывая их или устраняя доступными средствами), а затем, «выстроив» должным образом свое войско, вел его к победе. Ярость и самоотверженность — обязательные элементы в этой схеме. Ярость и самоотверженность становятся обязательными и в изображении социалистического труда.

С незначительными изменениями ту же схему варьирует и Л.М. Леонов — в романе «Соть» (1929) и повести «Саранчуки»(1930), а потому «марксистская критика» вскоре поставила вопрос о причислении автора к сонму советских классиков. И.М.Нусинов в статье, написанной для «Литературной энциклопедии» (1932), пояснял, что герои «Соти» — «Увадьев и Потемкин, коммунисты, участники борьбы на военных фронтах», с энтузиазмом «продолжили героику вооруженной борьбы, направив ее на овладение стихией реки Соти, на использование дремучих лесов на ее берегах, на строительство нового бумажного гиганта. Это строительство служит для них плацдармом в ожесточенной борьбе с классовым врагом, укрывшимся в монастыре и использующим монастырь с его старцами для организации кулацкой контрреволюции. В повести «Саранчуки» Л<еонов> развертывает перед читателем перипетии пролетарской борьбы за туркестанский хлопок, уничтожаемый саранчой. Союзниками стихии являются здесь кулаки и интеллигент-романтик; энергия последнего бесплодно тратится на психологические надрывы, отвлекающие его от непосредственных задач борьбы со стихией и делающие его пособником классового врага».

Разумеется, о книгах Гладкова и Леонова высказывались также другие мнения, но в данном случае интересна именно крайне политизированная «Литературная энциклопедия». На рубеже 1920-х—1930-х гг. это издание задумывалось как своего рода кодекс законов литературы и о литературе, и выражало оно в первую очередь волю законодателя, т.е. правительства. По крайней мере — должно было выражать. Соответственно все объявленное образцовым, образцом и становилось — до тех пор, пока правительство не указывало новые приме­ры для подражания.

Правительство предписало видеть в труде сражение за социализм, и советская литература, пользуясь установленной терминологией, создала а великом множестве модели труда-обороны, труда-осады, труда-наступления и, наконец, труда-штурма. В этом отношении весьма характерен роман В.П.Катаева «Время, вперед!» (1932). Не случайно благожелательный рецензент назвал статью о нем «Один день на поле сражения».

Полем этим стала заводская стройплощадка, где рабочие-бетонщики под руководством инженера Маргулиеса и бригадира Ищенко ценою неимоверного напряжения устанавливают очередной «трудовой рекорд». По мысли автора, они действительно воюют, жертвуя всем ради победы. Без военной лексики тут не обойтись, и понятно, что истинными героями оказались те. «кто, как бойцы, вспоминали прежние свои сражения, отмороженными пальцами гордились, как почетными ранами, и с каждой смены возвращались в барак, как со штурма, для кого строительство было — фронт, бригада — взвод, Ищенко — командир, барак — резерв, котлован — окоп, бетономешалка — гаубица, и все они», устремленные к общей цели, «были товарищи, братья, сверстники. Время летело сквозь них. Они менялись во времени, как в походе. Новобранцы становились бойцами, бойцы — героями, герои — вожаками».

В аспекте использования военной лексики автор, безусловно, к оригинальности и не стремился, используя набор расхожих газетных штампов. Да и большинство коллег Катаева об оригинальности не слишком беспокоились. Маяковский, в частности, тоже. Вот, к примеру, хрестоматийный «Марш ударных бригад» (1930):

Сегодня

бейся, революционер,

на баррикадах

производства.

Раздувай

коллективную

грудь-меха,

лозунг

мчи

по рабочим взводам.

От ударных бригад

к ударным цехам,

от цехов

к ударным заводам

Последовательность, в общем-то, очевидная: бригада — взвод, цех — рота или батальон, завод — батальон, полк или даже дивизия, а граждане СССР в совокупности — «армия труда», где и литератор не обделен местом «в рабочем строю». Кстати, само определение «ударный» — тоже из области военной лексики, причем «ударные предприятия» — по аналогии с ударными войсковыми частями — создавались еще в эпоху военного коммунизма. Правда, смысл затеи был тогда несколько иным: не располагая достаточными запасами сырья и топлива, правительство выделяло в каждой отрасли «ударные» заводы и фабрики, которые снабжали в первую очередь. Теперь же аналогия с ударными войсками была полной, ударник стал героем эпохи, штурм — ее символом. Помимо «ударных» появились (опять же по армейской аналогии) еще и «штурмовые» бригады, и характерно, что многотиражная газета шахты, где установил свой рекорд забойщик А.Г.Стаханов, называлась «Штурмовка».

Воюющим, как известно, не до комфорта, есть и спать им приходится не тогда. когда хочется, а когда позволяет боевая обстановка. Соответственно, и герои «производственной литературы» забывают в угаре «боя» о еде и отдыхе. Они, что называется, «безбытны»: дом им вообще не нужен, а на еду и сон жаль терять время. Например, в романе «Время, вперед!» инженер Маргулиес буквально голодает, а герой рассказа А.П.Платонова «Бессмертие» (1936) путеец-администратор Левин почти что приучил себя обходиться без сна и т.п.

Где война, штурм, там и потери, потому готовность жертвовать не только комфортом, но и здоровьем, жизнью — критерий оценки боевого духа. Вот и героев (разумеется — идеальных героев) советской литературы собственное здоровье интересует исключительно в аспекте боеготовности, т.е. трудоспособности. Так. в рома­не А.А.Фадеева «Разгром» (1927) командир партизанского отряда большевик Левинсон постоянно одерживает победу «над недугами, над слабым своим телом», о недомоганиях его в отряде вообще никто не знает. Герой романа В.Кина «По ту сторону» (1928), большевик Матвеев, послан для подпольной работы на территорию противника и, перенеся после ранения ампутацию ноги, более всего удручен не личной катастрофой — увечьем, разрывом с любимой женщиной, а утратой боеспособности. Пренебрегая опасностью, Матвеев занимается расклейкой листовок и гибнет в стычке с патрулем белых, причем

умирает счастливым, ценою жизни вернув себе статус бойца. Эта модель поведения характерна и для «производственной литературы».

Идея труда-штурма и неистовой борьбы за «возвращение в строй» наиболее полно выражена в романе Н.А.Островского «Как закалялась сталь» (1934), а потому имя главного героя — Павла Корчагина — стало нарицательным. Корчагину постоянно приходится действовать в экстремальных ситуациях, и каждая из них — модельна. Будучи раненым, Корчагин продолжает бой, тяжело заболев — не покидает стройку, не имея возможности — физической — продолжать военную службу, готов служить революции где угодно, в любом качестве. Тема, заданная романом Кина — возвращение в строй искалеченного бойца — практически исчерпана романом Островского. Отнимаются ноги — не беда: можно взять за образец «безногих пулеметчиков на тачанках — это были страшные для врага люди, пулеметы их несли смерть и уничтожение». Отнимаются руки, пропадает зрение — остается голос, а значит, и возможность создавать книги, вдохновляющие «на бой и на труд». В экстремуме само существование Корчагина становится трудом и боем. «Все ли ты сделал, — спрашивает себя герой, — чтобы вернуться в строй — сделать свою жизнь полезной?» Корчагин, конечно же, побеждает: «возвращение в строй» становится тождественным исцелению.

На законодательном уровне эта идея была выражена в уже упоминавшемся Указе Президиума Верховного Совета СССР от 27 июня 1940 г. Запрещая рабочим и служащим «увольнение по собственному желанию», указ предписывал администрации «дать разрешение на уход», если «рабочий, работница или служащий, согласно заключению врачебно-трудовой комиссии, не может выполнять прежнюю работу вследствие болезни или инвалидности, а администрация не может предоставить ему другую подходящую работу в том же предприятии или учреждении». Что такое «подходящая работа», законодательством вообще не раскрывалось, потому администрация могла, к примеру, не отпускать «на пенсию» инженера-литейщика, утратившего из-за болезни или травмы «профпригодность», но использовать его в качестве дворника, сторожа и т.п.

Характерное для специфически советской ментальности отождествление здоровья и трудоспособности проявилось и в так называемом периодическом переосвидетельствовании инвалидов, о котором после войны ходили довольно злые анекдоты. Ситуация и впрямь выглядела трагикомически: безруким, безногим и прочим увечным, дабы сохранить право на получение пенсии, надлежало время от времени проходить обследование, как будто инвалиды обладали способностью регенерировать ампутированные конечности, словно ящерица — оторванный хвост. В действительности же комиссию по переосвидетельствованию интересовали не медицинские чудеса, но приобретение инвалидами любой специальности, позволяющей «служить Родине», несмотря на увечье. Однорукий механик, получив, к примеру, диплом учителя математики, лишался пенсии, как и хромой шофер, освоивший ремесло холодного сапожника, Пенсия — государственная компенсация не за увечье, а за утрату трудоспособности. Восстановление трудоспособности равносильно исцелению...

. . .

Из строя меня выведет только смерть.
Н.А. Островский

Литература 1940 — 1960-х гг. по сути мало что добавила к советскому осмыслению таких понятий, как «труд», «болезнь» и «здоровье». Единственное исключение, пожалуй, это опубликованная Б.Н.Полевым в 1946 г. «Повесть о настоящем человеке», где герой — летчик Алексей Мересьев, перенеся ампутацию обеих ног, возвращается в строй и в бой благодаря опять же «самоотверженному труду и яростному упорству», которые, по мнению автора, всего более присущи именно «советскому человеку». В принципе, Полевой лишь развивал «корчагинскую» тему, но его книга — еще и развернутый ответ на вопрос «как лечиться». Он подробно описывает гимнастические упражнения. а также прочие приемы восстановления боеспособности, объясняет, каким образом инвалид может доказать социуму, что он победил недуг и вновь готов к полноценному служению. В связи с послевоенной ситуацией книга Полевого — своего рода «сборник задач с решениями» — была признана особо актуальной, и благодаря пропагандистскому натиску имя Мересьева стало символом «советскости» наряду с именем Корчагина.

После «Повести о настоящем человеке», по мнению большинства критиков, «магистральные пути развития советской литературы» были окончательно проложены, «художественные вершины» покорены, писателям оставалось лишь следовать традиции, что они и делали. К примеру, в рассказе И.Грековой «За проходной» (1962) математик, ослепший на испытаниях ракет, возвращается к своей профессии благодаря со­бственному упорству и, разумеется, помощи коллег, раненый хирург а трилогии Ю.П.Германа «Дело, которому ты служишь» (1957—1964) исхитряется вернуть былое мастерство своим искалеченным рукам, дабы служить тому же самому делу, после чего, жертвуя здоровьем, ведет эксперименты в области радиологии, а инженера, героя повести В.А.Титова «Всем смертям назло» (1967), авария на производстве вообще лишает рук, однако и он сохраняет статус «трудящегося», и т.д.. и т.п. Стереотипы, сформированные в 1920 — 1930-е гг., укоренились, что называется, намертво, качественно новых идей нет, да они и не нужны: тоталитарное государство завершило создание своей мифологии.

Инвалиду, т.е. «человеку страдающему», в советской культуре места нет, он — явление чужеродное в «прекрасном и яростном мире» строителей социализма. Из всех вариантов осмысления болезни, предлагаемых русской культурой, советская культура сохранила лишь один, хотя и этот единственный весьма искажен. Для «строителя социализма» болезнь — испытание на верность идее «беззаветного служения» государству. Испытуемый недугом должен бороться за сохранение (восстановление) трудоспособности и, разумеется, побеждать. Альтернативой победе может быть только смерть, но, опять же, смерть в бою, в труде. Именно так умирает хирург Левин в повести Ю.П.Германа «Подполковник медицинской службы» (1949). Больной раком, измученный непрекращающимися болями, Левин практически не покидает госпиталя, продолжая оперировать. Его предсмертный бред — подготовка к очередной операции: «Сердце его отвратительно сжималось. И перехватывало горло, и в груди было тоже больно, но что это значит для человека, который идет работать. Последнее время он работал, превозмогая и не такие боли.

— Мне дадут халат? — спросил он». Следующая сцена напоминает облачение умирающего рыцаря — халат, словно панцирь, подан герою, после чего надлежит подать шлем: «Привычным движением он подставил голову под шапочку. И шапочку ему тоже надели. Потом, подняв ладони и повернув их вперед, точно они были стерильными, он сделал шаг, еще шаг». И, наконец, «медленно упал». Ну а потрясенные коллеги, разумеется, описывают его смерть в категориях труда и боя: «Он оперировать шел, понимаете? Он не умирать шел, а работать шел». Герой пал, и вот уже восхищенный полководец спешит отдать ему последние почести: «Несколько позже в палате растворилась дверь и вошел командующий.

— Все? — спросил он, снимая фуражку и глядя твердым взглядом на то, что было Левиным», Затем командующий «посмотрел в уже совсем спокойное лицо Левина, заметил на этом лице выражение гордости и силы» — и вот уже готова достойная эпитафия: «Не надо плакать, девушка, — вдруг сказал командующий. — Зачем плакать? Все умрем, а он хорошо умер, лучше умереть нельзя».

Да, если инвалид — «человек болеющий», «человек страждущий» — не может «вернуться в строй», то лучше бы ему умереть, поскольку дальнейшее существование, как определил Н.А.Островский, — «бесцельно прожитые годы».

Для утверждения этого тезиса тоталитарное государство использовало средства искусства, а любые попытки организации жизни «вне строя» изначально воспринимались как антигосударственные и пресекались на законодательном уровне. Правительство не позволяло инвалидам объединиться для защиты своих интересов: граждане социалистического государ­ства имели право объединяться только ради тех цепей, которые не противоречили правительственным. «Признавая организацию инвалидов войны, как преследующую цели выделения инвалидов из общей массы трудящихся, антигосударственной. — гласил декрет от 20 февраля 1920 г., — и учитывая широкую помощь, оказываемую государством инвалидам, Совет Народных Комиссаров постановил: Российский Союз Инвалидов Войны и Труда — закрыть, а все его имущество передать органам Народного Комиссариата Труда и Социаль­ного Обеспечения». Законодательство, как водится, обгоняло литературу, что же касается «широкой помощи» инвалидам в 1920 г., то здесь, полагаем, комментарии излишни.

Инвалидам не разрешалось выделяться «из общей массы трудящихся», однако на исходе 1940-х гг. соблюдать этот принцип стало довольно трудно: слишком много увечных, не имеющих возможности жить на нищенскую пенсию (а порою и не получавших ее), просипи подаяния на улицах. Это явно подрывало веру населения Страны Советов во всеобъемлющую заботу правительства, и тогда проблему решили радикально: безруких и безногих нищих собрали по улицам и вокзалам, стараясь не привлекать внимания прохожих и пассажиров, а затем поместили в закрытые лечебницы, подальше от глаз людских. Понятно, что согласия калек никто не спрашивал, и жаловаться им было некому.

Можно, конечно, спорить о прагматическом аспекте этой операции по сокрытию безнадежно увечных от общества, но с точки зрения эзотерической тут есть своя логика. Социализм, как известно, «первая фаза коммунизма», а коммунизм — своего рода рай, Новый Иерусалим, который возникнет после Страшного Суда — исчезновения буржуазного «эксплуататорского» общества, в раю же «ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет» (Откр. 21,4), значит, не будет и безнадежно увечных. Коль так, то в преддверии коммунизма им оставаться не положено: само их существование — наглядная контрпропаганда, препятствующая «коммунистическому воспитанию трудящихся».

Надо отметить, что система художественных и правовых методов воспитания «общей массы трудящихся» дала весьма устойчивые результаты. Несмотря на изменения законодательства в годы хрущевской «оттепели» и брежневского «застоя», большинство советских граждан было убеждено: любые требования правительства, касающиеся труда, абсолютно правомерны. Пример тому — кампания по «борьбе за трудовую дисциплину», проводившаяся на заре правления Ю.В.Андропова. Милицейские облавы а магазинах, парикмахерских, банях и пр. на тех. кто самовольно покинул свои рабочие места, не вызывали у большинства граждан возмущения, напротив — воспринимались как должное, как необходимые меры «по наведению порядка в стране». Застигнутые врасплох «трудящиеся» вели себя подобно солдатам в самовольной отлучке: они готовы были убегать от патруля, но ни в коем случае не оспаривать законность его действий — на то и патруль, чтоб ловить отважившихся на «самоволку». За границей контроль такого рода сочли абсурдом, беззаконием, но для главы государства и подавляющего большинства его сограждан эти средства были вполне естественными. Ведь государство — «единый военный лагерь».

Слияние понятий «труд», «бой» и «служба» (т.е. «государственная служба») легко прослеживается практически на любом уровне. Например, проблемы обучения в высших и средних учебных заведениях обычно сводились к «борьбе за успеваемость и посещаемость занятий», причем вопрос о том, кто с кем борется, просто не возникал. Аналогично проблема своевременного сбора урожая в колхозах и совхозах формулировалась как «битва за урожай» (что, в принципе, означает битву с урожаем, почему, вероятно, она и заканчивалась победой последнего). Равным об­разом так называемое движение студенческих строительных отрядов (ССО), возникшее в 1960-е гг., быстро приняло военные формы: во главе каждого отряда поставили «командира» и «комиссара», общее руководство осуществлялось «штабом ССО». Похоже, тут реализовалась идея трудармии со всеми аксессуарами, вплоть до обмундирования единого образца и соответствующих знаков различия. Привычные советские способы пропаганды обусловили и появление нелепейшего, хотя довольно быстро ставшего привычным сочетания «трудовой десант». Кто был тот противник, на территорию которого высаживались новоявленные десантники, понять нельзя, но своя логика тут есть. По общему мнению, десантник — из воинов воин, так почему бы не именовать десантником строителя-ударника, тем более что у него куртка почти армейская и даже тельняшка в наличии...

К исходу 1960-х гг. развал тоталитарного государства и соответственно тоталитарной идеологии шел все быстрее, что на уровне литературы выразилось в некоторой «реабилитации» героев, по каким-либо причинам существующих «вне строя». Ненаказуемость их своеволия мотивировалась (отчасти) спецификой профессии: журналиста. писателя, ученого, художника или же сменой «поля деятельности» — различного рода «приключениями в отпуске» и т.п. Эта тенденция развивалась также и в 70—80-е гг., а на этапе горбачевской «перестройки» социалистические стереотипы и вовсе деактуализировались. Вот почему в литературе стало наконец возможным «утверждение в правах» тех, кто всеми силами стремится выйти из общего строя — живым.

Опубликовано: Дружба народов. 1994. № 3.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.