История – общество – историк: особенности взаимодействия в современной России | История современной России | История современной России

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная История современной России История современной России История – общество – историк: особенности взаимодействия в современной России  
История – общество – историк: особенности взаимодействия в современной России

И.И. Глебова (ФИПП РГГУ)

Я исхожу из посылки, сегодня кажущейся вполне тривиальной: общество накладывает на историка ограничения, устанавливая границы возможностей для его профессиональной деятельности. Степень свободы историка (и автономности истории как науки) определяется степенью свободы общества. Качество исторического труда во многом определяется квалитетом социальной среды. Это особенно очевидно в той сфере научного знания, что ориентирована не на сбор и анализ конкретных фактов, а на попытку их осмысления в широком социокультурном контексте. Здесь историк – при всей своей добросовестности и профессиональной ответственности – должен быть весьма чуток к общественным приоритетам (представлениям, пристрастиям, заблуждениям и т. д.).

И именно в этой пограничной области, где наука пересекается с социальной памятью, наш историк чаще всего сдается (или принужден сдаваться) обществу, так как он сам – его часть, его порождение и реакция на него. Отвечая на вопросы: каково историческое значение петровских преобразований? каково место И. Сталина в советской истории? каково влияние революций 1917 г. или преобразований конца 1980 – начала 1990-х годов на судьбы нашей страны? – историк руководствуется не только профессиональными навыками, но и чутьем «общественного животного».

В самом общем нормативном виде отношения «общество – историк» видятся мне так. Зрелому (современному) обществу, где человек приобрел субъектность и учится уважать субъектность Другого (где множественность признана основой социального бытия), требуется адекватная по сложности и зрелости история – как ответственный рассказ о происходившем с ним и как инструмент самопознания и самопонимания. В то же время субъектность общества поддерживается познавательной деятельностью субъекта, ограниченного лишь профессиональными и этическими нормами, корпоративным контролем и личной ответственностью. В самом высоком смысле историк призван для того, чтобы лечить общество от прежних болезней, удержать его от движения в те тупики, в которые оно уже заходило в прошлом. Общество и историк сообща пытаются избавиться от демонов, которыми национальный организм был одержим в прошлом.

В обществах, отвечающих на вызовы современности самоограничением свободы выбора для всех и для каждого, где человек по-прежнему лишен субъектности, история служит инструментом, препятствующим самопознанию и самопониманию. Ее назначение – предохранить социальный организм от получения адекватного знания о себе, снабдить его оптимизирующей исторической псевдоинформацией, подтверждающей устойчивый идеальный образ себя. Историк ориентирован на службу, а не на служение, а потому поставлен под жесткий контроль. Поощрений и наград от общества заслуживает тот, кто оправдывает депрофессионализацию общественными нуждами, но не тот, кто пытается руководствоваться в работе профессионализмом и личной ответственностью. Социальные критерии признания/успеха в таком обществе извращены.

В конечном счете речь идет о двух принципиально разных алгоритмах существования историка в обществе, в рамках которых возможны варианты, нарушения и т. д. В первом случае (а это случай современных западных обществ) историк выступает как свободный исследователь, просветитель и врач, прививающий социуму профилактическую вакцину от заболеваний варварством и отвечающий за выработку иммунитета. Во втором (а это случай советско-постсоветской системы) историку выделено место пропагандиста, собирающего и поставляющего обществу нужные ему (полезные, т. е. не противоречащие его представлениям о себе) факты и интерпретации.

В каждом конкретном случае общество выработало институционализированную систему поддержки своего алгоритма «овладения» историей, а также ограничений и санкций за его нарушение. В русской системе историк, желающий быть свободным, должен платить высокую личную цену; в западной – высокий идеал свободного творчества нивелирован до уровня повседневности. Нормативный тип существования истории в обществе определяет коридор возможностей конкретного историка. Внутри системы общественных ограничений он может выбирать свой путь.

И от его выбора многое зависит. Каждое общество на определенном этапе развития приходит к договоренностям по поводу собственного прошлого. На этой основе вырабатывается «массистория» – коллективные представления о пройденном историческом пути. Будучи исторически заданной, она конструируется историком, который увязывает ее с особенностями национального сознания и потребностями настоящего момента. Благодаря продвижению по массовым информационным каналам конструкции общей истории доводятся до общества и приобретают для него значение коллективного «здравого смысла».

Стереотипизированные значения прошлого, полученные через школу, массмедиа и т. д., – одна из значимых структур актуальной коллективной идентификации. То, что общество может узнать о прошлом (то, что и есть для него прошлое), во многом зависит от того, как представлена и оценена история в соответствующих общественных подсистемах (информационной, образовательной и др.) и институтах памяти. Их так или иначе контролирует историк. Таким образом, идет постоянный взаимообмен: общество производит из себя историка, а историк влияет на процесс воспроизводства общества. И здесь важно, как ведет себя историк: возвращает обществу его посыл, действуя так, как оно от него требует, или нарушает систему общественных ожиданий и предписаний, беря на себя смелость самостоятельного поиска, свободного творчества, которые могут вывести его за «флажки», расставленные обществом.

Одно из обвинений сегодняшних дней своему «вчерашнему» прошлому: история в конце 1980 – начале 1990-х годов взорвала советское общество. Вина за это возложена на историка: современное общество уполномочило свою власть передать ему, что он породил «кашу в головах». Власть эпохи порядка выступила в роли умной головы – упрáвы на «плохих» историков, бесконтрольную поисковую деятельность, приводящую к тому, что общество теряет самое себя. Власть опять встала на стражу народных интересов, оберегая народ от происков (в том числе) зарвавшихся, вредоносных культурных деятелей. Общество, как всегда, скрывает от себя правду о себе, прячась за спину власти и находя внутри себя «козлов отпущения». В ранг «действительного» возводится воображаемое, а воображает общество, чтобы улучшить образ себя. На самом деле все было не так, как сейчас стало принято вспоминать.

В конце 1980-х годов назревшая в обществе потребность в переменах волею власти была выведена на поверхность. Идеей, завладевшей советским обществом кануна краха, была эмансипация, подразумевавшая открытость миру, права человека на свободный выбор, общества – на свободное развитие. Чтобы получить все это, советский человек (в лице своих лучших представителей – во власти и интеллигентской среде) был готов «исправляться», улучшаться. Он не только примерил на себя западный образец, но и попытался разобраться в себе – выяснить, что в нем не так. Для этого обратился к прошлому, используя его как призму для критического анализа настоящего. Тогда ему понадобился историк – всерьез, чтобы преодолеть пустую ясность в головах (это главное советское наследие), заставить работать сознание, преобразовать массу народонаселения в свободное, открытое общество. Показательно, что перестройка дала тип влиятельного историка – историка-политика, облекающего общественный вызов в конкретные слова и формы (раскрепощение творческой энергии историка и самой истории, «архивная революция»). Тогда история не просто проникла в пространство политики, но и стала политикой. Мера свободы историка определяла степень общественной свободы.

Однако замах на всеобщее освобождение был слишком широк для нас. Уже в 1990–1991 гг. стало понятно: сообщество не справляется с тем объемом свобод, на который претендовало, с современными (не адекватными ему) вызовами и проблемами, с необходимостью выбирать и отвечать за свой выбор, с обрушившейся на него «правдой» о себе. Все это разрушало традиционные основания самоидентификации, устойчивые представления о себе и «правильном» мироустройстве, ставило под сомнение историческую оправданность существования. Позднесоветский мир не выдержал испытания свободой, взорвавшись изнутри. От взрыва пострадали все – в том числе и историк.

Весь потенциал изменений и общественных обновленческих надежд сконцентрировался «наверху». Общество переадресовало управленцам эмансипационный вызов. «Верхам» предоставилась возможность самостоятельно решать, как им изменяться; «низы» автономно обживали пространство перемен. Причем те и другие выживали по принципу: раз нет какой-то высшей санкции на существование – значит, все возможно.

Критика прошлого сработала на обрушение, став символическим катализатором всеобщего развала. Получилось, что историк вручил обществу дубину, которой оно сокрушило самого себя. Но, видимо, только так оно и могло обойтись с прошлым: использовать как оружие в борьбе против самого себя, в желании истребить внутренних «демонов», дойти до самоуничтожения. Идея преобразования через прошлое – через его осмысление, покаяние и очищение, – выйдя за пределы интеллектуального круга, который мог с нею адекватно справиться, и, став всеобщей, приобрела исключительно разрушительный характер. Она явно не соответствовала (более того, противоречила) массовой культуре памяти, среагировавшей на попытку вакцинации полным отторжением.

В начале 1990-х годов либеральная интеллигенция, которая произвела идею демократизации истории и способного реализовать ее историка, еще не осознавала, что массовая культура готовится положить предел распространению эмансипационных культурных импульсов. Казалось, тот страшный урок, который получило общество от столкновения с собственным прошлым, должен открыть ему путь к оздоровлению. Благодаря (в том числе) трудам историка, у постсоветского общества появился выбор – кем быть. От него никто уже ничего не скрывал; оно узнало (и продолжает узнавать), чем оно было, – поэтому просто не могло оставаться прежним. Сохранялась надежда, что исторический катарсис укрепит всех в сознании: так (как прежде, в советское время) жить нельзя. Это станет центральным смыслообразом, консолидирующим человеческую массу в общество, ориентирующееся на ценности свободы, открытости, толерантности, всеобщей социальной защищенности.

Не случилось. Постсоветский мир закрылся (насколько это возможно в современную эпоху) от идей свободы, выбора, плюрализма, предварительно использовав их. Классифицировав свободы на полезные, бесполезные и вредные, он воспринял только те, что принесли ему быстрые и ощутимые выгоды. Приобретенные экономические свободы и право на свободу частной жизни – вот мера социального прогресса, превратившего советский мир в постсоветский. Всему остальному поставлены жесткие пределы – такова воля постсоветских масс (нашей альтернативы социальным субъектам).

Право на свободное историческое творчество зачислено в разряд «вредных» свобод, угрожающих общественному здоровью. В постсоветском мире потерпела крах попытка сформировать массовый взгляд на прошлое, воздерживающийся от его идеализации и демонизации и позволяющий преодолеть социальные слепоту и инерцию. На этой основе не удалось переплавить исторические впечатления, переживания и воспоминания в человеческий опыт. Напротив, сейчас опыт (как массовый, так и индивидуальный) строится на культивировании всего этого. Деисторизация прошлого стала основой постсоветизма.

Логика такой социальной перестройки вполне понятна. Постсоветский человек живет здесь и сейчас – и пытается взять от жизни все, что возможно. Прошлое ему нужно только для того, чтобы гордиться собой и занять свой досуг. При общей пассивности и амбивалентности массового сознания, оно готово принять вполне определенные проекты, списывающие с народа (как консолидированного социального большинства) все исторические вины, его оправдывающие и возвеличивающие. Нас не пугает, что благодаря этим проектам народ и отдельный человек не попадают в историческое время, а выпадают из него. Наш самосохраняющий инстинкт требует соблюдения следующего норматива: того, чего мы не хотим о себе знать, как бы не было. Это антикультурная позиция, закрепляющая воинствующее невежество и исторический нигилизм в качестве ведущих социальных установок. Они коррелируют с другой массовой установкой: отвергая всякое просвещенное наставничество, наш человек тяготит к царистско-вождистскому типу социального управления. Стремление поставить царя над собой – примитивная реакция на усложнение мира, преграда на пути изменений.

Постсоветскому миру не нужен историк, мешающий ему быть самим собой и иметь то прошлое, которое ему внутренне не противоречит. Все, что он делает в этом направлении, он делает как бы для себя. Такие проекты обществу не интересны; они – в лучшем случае – становятся известны узкой профессиональной корпорации. В широкой публичной сфере их не существует.

В конечном счете историк – в идеал-типическом смысле – отвечает за самоанализ общества, давая ему – особенно, образованным, управленческим его стратам – адекватное знание о себе. Оно – так или иначе – должно быть отражено в массовых, утвердившихся в обществе образах прошлого. Тем самым историк формирует рамки социального действия, показывая, что можно и нельзя делать с этим обществом, какие болезни и искушения могут быть для него опасны. В этом смысле он должен быть правдив, т. е. профессионально точен и ответствен.

Существуя в обществе, наука от него не свободна, но не может быть ему подчинена. Не должна его только обслуживать. У нас же за историей не признан статус полноценной области самопознания общества. Она функциональна, ограничена служебными задачами. В советское время историческая наука была поставлена на службу власти; сейчас ориентирована на выполнение общественного запроса на самооправдание. Это нормативное место истории (и историка) в обществе. Поэтому история выдает то одну правду, заказанную властью, то другую, ожидаемую в обществе. И общество воспринимает это как правду, а затем, в новых исторических условиях, требует ее разоблачения, заставляя историка каяться и упрекая его в непрофессионализме. У нас правда истории каждый раз подгоняется под общественные желания, представления. Иными словами, речь идет об анархической самопрезентации общества через прошлое. И этот произвол не ограничен культурой памяти, сформированной историком.

Опубликовано: Глебова И.И. История – общество – историк: особенности взаимодействия в современной России // Будущее нашего прошлого: мат. науч. конф. Москва, 15–16 июня 2011 г. / отв. ред. А.П. Логунов; Рос. гос. гуманит. ун-т, Фак-т истории, политологии и права, Каф. истории и теории ист. науки. М., 2011. C. 89–97.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.