К обсуждению причин Перестройки | История современной России | История современной России

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная История современной России История современной России К обсуждению причин Перестройки  
К обсуждению причин Перестройки

Шубин А.В.
д.и.н., проф. УНЦ «Новая Россия. История постсоветской России»

«Историческое пространство. Проблемы истории стран СНГ». М., 2011 г. С.227-244.

Перестройка перевернула жизнь страны и вызвала разнообразие мнений, прежде всего – о причинах и характере самой Перестройки. В зеркале преобладающих в обществе мифов, давным-давно, двадцать лет назад, существовала монолитная, как ледяная глыба, Империя СССР. Для одних сказочников она была Империей зла, в которой все люди мучились в рабстве и подчинялись как зомби страшному коммунистическому режиму. Для других сказителей, это была великая и могучая Империя добра, которая несла всему миру свет справедливости. Но вот однажды на вершине ледяной глыбы появился добрый (злой) император - он же волшебник. Он стал говорить волшебные речи и делать руками магические пассы, и глыба стала таять. Он шаг за шагом разрушал свою империю, подчиняясь воле Запада (по другой версии - стремлению к Свободе). По мановению его магических действий рабы превратились в свободных людей (другими словами: добропорядочные подданные империи - в безумцев). Под руководством мудрых сторонников демократии (кукловодов из ЦРУ), народ (толпа) вышел на улицу, сокрушил Империю, не оставив камня на камне. Из народа (толпы) вышел супергерой свободы (разрушения), который могучей рукой отодвинул сыгравшего свою роль императора-волшебника и надел на себя царский венец. И стали люди свободными (нищими), зажили в новой стране.

И вот мы живем в стране, которой 20 лет, празднуем новые праздники с многовековой традицией и слушаем сказки про день сегодняшний, так и не разобравшись во вчерашнем. Так что сказке не конец...

Почему это важно

История Перестройки - замечательное поле для псевдологических манипуляций и ловушек. Если Вы цените свободу, то Вы должны приветствовать разрушение Империи, подавлявшей свободу ради справедливости. Если Вы недовольны нынешней нищетой и бесправием, посмотрите, что бывает, когда люди хотят что-то изменить в этой жизни. Получается еще хуже - развал страны.

Эта нехитрая логика основана на несложных подменах и упрощениях. Подмена первая: представить СССР как что-то одномерное, где люди не живут, а служат идее. Реальный Советский Союз был хоть и особенной страной, но населенной нормальными людьми со своими нуждами, собственными размышлениями, идейными и социальными противоречиями. Во всяком случае, накануне Перестройки это было не тоталитарное (полностью управляемое из центра), а авторитарное государство, ограничивающее политические свободы, но не устраняющее многообразие общества. СССР не был воплощением ни справедливости, ни несвободы[1].

Подмена вторая: соединить под словом «Империя» две совершенно разные вещи - страну и режим. В результате причины Перестройки отождествляются с причинами распада СССР, хотя это не одно и то же. Более того, распад СССР во многом является результатом поражения Перестройки. Преодоление авторитарного режима вовсе не обязательно ведет к распаду страны. Если разделить борьбу с режимом и распад страны, не забывая о возможных причинно-следственных связях между этими двумя явлениями, станет заметно, что коммунистический режим перестал существовать раньше, чем стал необратимым распад страны.

Причины событий кроются не только в злой (доброй) воле правителей, но и в стремлениях миллионов людей к лучшей жизни. Надо отдать должное Горбачеву - когда события только набирали оборот, он был скромен в оценке своей роли. Одним из его любимых выражений было: «раскручивается маховик». Тяжелая, инерционная система сдвигается с места. Если не прикладывать к ней усилий многих людей, «маховик» остановится. Движение потухнет в ней, накопившиеся противоречия не найдут выхода, и некоторое время спустя прогремит социальный взрыв. Не бархатные митинговые перемены, а бунт и гражданская война. Сумгаит в масштабах одной шестой части суши.

Или, как полагают многие сегодня – Перестройка вовсе была не нужна. Следовало просто все оставить как есть и подавлять любые попытки к изменению системы. Собственно, такая постановка вопроса является самой честной в упрощенной критике Перестройке. Но упрощенная – не значит убедительная. Если автор критикует сам факт перемен, то он должен ответить на вопрос: сколько времени социально-политическая система СССР могла находиться совершенно неизменной, в рамках модели, сохранявшейся в 1965-1982 гг.? Десять лет? Тогда Перестройка началась бы в 1995 г., и чем бы это было лучше? Четверть века? И как бы мы жили теперь, отстав еще сильнее от перемен остального мира? Тысячу лет?

Обычно здесь сторонники «замораживания» общественного строя СССР на уровне середины 70-х гг. здесь возмущаются: не надо утрировать! Мы же не утверждаем, что вообще ничего не следовало менять. Что-то нужно, но не то и не так, как Горбачев.

И в этот момент консервативная критика Перестройки рушится, как карточный домик. Потому что если Вы признаете, что нечто следовало изменить, что какие-то преобразования были нужны, то вы должны предложить свой проект Перестройки, более убедительный, чем реформы 1983-1991 гг. И убедительный не только для Вас, и не просто для какой-то группы людей, которые задним числом знают, чем кончилась Перестройка и имеют свое мнение о причинах ее провала. Задача, которая стояла перед Андроповым, Горбачевым и их соратниками была куда сложнее потому, что они еще не знали, чем все кончится и куда пойдет. Они не знали того, что мы знаем или думаем, что знаем.

Мы можем обвинить реформаторов в ошибках лишь при том условии, если их об этих ошибках письменно предупреждали уже тогда – в ходе самих реформ, а они не вняли, не приняли требований, выдвинутых уже тогда. Но и в этом случае критика будет справедливой, если можно доказать, что отвергнутые или проигнорированные альтернативные предложения дали бы лучших результат. Такова честная позиция в споре об ответственности Горбачева. Но увы, сейчас и спора-то нет – подавляющее число мемуаристов и публицистов достигли консенсуса в одном вопросе – о «козле отпущения». Именно на Горбачева следует переложить коллективную ответственность всех действовавших тогда чиновников и политиков, всех, как говорил В. Черномырдин, «не просто участников, а соучастников».

Однако даже если отказаться от такого горбачевоцентричного обличительства, проблема критического анализа Перестройки не снимается с повестки дня. Да, в тех исторических условиях трудно было найти оптимальный путь преобразований. Но теперь, когда в нашем распоряжении обильная информация о результатах Перестройки, ее замысловатом маршруте – самое время интеллектуально прожить Перестройку снова. Эта задача вдвойне актуальна потому, что задачи, поставленные перед страной самой жизнью в середине 80-х гг., до сих пор не решены. А пока они не решены, наше общество не может двигаться дальше вперед, оно может только откатываться назад от планки задач Перестройки, проще говоря, деградировать.

Системный кризис

Итак, была ли Перестройка неизбежной? В этом вопросе кроется некоторое коварство, его можно понять так: были ли неизбежны именно те реформы, которые известны как “Перестройка”, распад СССР и даже последующие реформы 90-х гг. Но весь этот “развал” представляет собой сложный ряд событий со множеством альтернатив и развилок. Проблема станет более ясной, если разбить ее на ряд подвопросов. Могли ли сохраняться в течении еще нескольких десятилетий:

1. Система государственного управления экономикой, исключающая негосударственные формы собственности на промышленные предприятия;

2. Коммунистический режим;

3. Государство СССР.

Перестройка в том виде, как она начиналась, поставила на повестку дня только первый вопрос, и лишь со временем обнажался системный характер кризиса, с которым столкнулась страна. Перестройка и ее последствия стали результатом как самого кризиса, так и несогласованных действий разных сил, искавших выход из него. Причины Перестройки — это сам кризис, определивший правила социально-политической игры периода перемен. А вот каким могло стать общество в итоге периода — зависело от игроков.

Что же было предопределено заранее?

Советская  социальная структура 70-х - начала 80-х гг. была достаточно прочной, могла выдерживать большие нагрузки, но боялась перемен. Отклонение от основных параметров системы на критическую величину (точного размера которой никто не знал) несло угрозу неуправляемого разрушения. Правящая элита чувствовала это и гасила импульсы перемен, исходившие от отдельных своих лидеров.

В чем была причина этой хрупкости? Особенность индустриального общества СССР в сравнении со странами Западной Европы и Северной Америки, заключалась в том, что политическая, социальная и экономическая структуры СССР создавались как сверхгосударственные и сверхцентрализованные, монополизм власти стремился к абсолютному, монополизм экономики носил технологический характер. В то же время, начиная с 50-х гг. росла автономия социальных и экономических групп во всех общественных сферах СССР. Этот неизбежный процесс сопровождался рассогласованиями в системе, так как автономизация различных социальных структур происходила с разной скоростью. В результате из относительно стройной сталинской социальной пирамиды возникла сложная социальная структура со множеством внутренних “трещин”, конфликтов и противоречий.

Советская социальная структура включала в себя характерные для индустриального общества слои: рабочие и примыкающие к ним полупролетарские слои (прежде всего колхозное крестьянство), относительно небольшие маргинальные слои (с одной стороны – бомжи, “жалобщики” - советские безработные, хотя в СССР почти не было безработицы; с другой – теневые предприниматели), обширный средний класс – интеллигенция и служащие, менеджерские слои (прежде всего хозяйственный директорат), правящая бюрократия (номенклатура). По мере обострения кризисов социальной системы СССР росли противоречия между этими слоями. Рабочие и интеллигенция стремились к росту уровня и качества жизни, приближающегося к уровню жизни правящей элиты (тем более, что социальное равноправие было декларировано официальной идеологией). Всеобщее возмущение вызывали номенклатурные привилегии, неэффективность работы бюрократического аппарата, произвол и безответственность чиновников, коррупция. В то же время основные социальные слои привыкли к преимуществам развитого социального государства – доступному образованию и медицинскому обеспечению, отсутствию заметного социального расслоения. Но практически все ставили вопрос о значительном увеличении качества обслуживания людей во всех сферах советского общества. Интеллигенция была готова вступить в борьбу с номенклатурой как за места в государственном аппарате, так и за свободный доступ к информации – основному ресурсу интеллигенции, который пока контролировался номенклатурой. Противоречие между частью общества и номенклатурой сочеталось с растущими противоречиями также внутри номенклатуры.

Советская система, пока ей хватало ресурсов, обеспечивала экономический рост и социальную стабильность. Поэтому, когда общество в своем развитии подошло к барьеру новой научно-технической революции, к решению задач постиндустриальной эпохи, правящая элита не решалась сделать следующий шаг. Дело в том, что любые подвижки к новым постиндустриальным отношениям были губительны для государственного «социализма». Такой переход требовал перестройки социального организма на новых основаниях, отказа от стремления к всеобщей управляемости в пользу большей автономности и интеллектуальности личности и коллективов, более равноправных социальных и коммуникативных связей. Если в середине ХХ в. задачи, стоявшие перед страной, требовали организации общества в виде «вертикали», то теперь требовалась «горизонталь», не пирамида, а сеть.

Жесткость, негибкость социальной модели СССР практически исключала возможность плавных перемен. Страх перед разрушением ставил правящую элиту СССР в тяжелое положение. Надежды на рынок и невозможность просто погрузить в него экономику, приспособленную к совсем другим отношениям. Индустриальная система достигла пределов роста, а понимания постииндустриальных задач у элиты практически не было. Не будем строго судить ее за это - теоретическое осознание проблемы информационной революции появилось в нашей стране только в ходе Перестройки. Сложившаяся в СССР система подавляла альтернативные индустриализму формы организации труда и жизни, что затрудняло проведение научно-технической революции и переход к широкомасштабному производству технологий постиндустриального (информационного) общества. Проблема научно-технической революции, которая будоражила умы Андропова и Горбачева, заключалась не столько в способности советской экономики произвести экспериментальные образцы технологий компьютерной эпохи, а в том, что для их эффективного внедрения необходимы сетевые, а не командные связи между людьми, автономия творческих групп, интенсивный обмен информацией и т.д. Отсутствие социальных условий информационно-технологической революции определяло постепенное, но неуклонное отставание СССР в международном соревновании, от итогов которого зависели не только позиции Союза как сверхдержавы, но и социальное благосостояние и безопасность его населения.

Важный результат централизации общества - наследия тоталитарных 30-х гг. - эффект резонанса кризисов. Управляющий центр одновременно воздействует на все стороны жизни, во все вмешивается. В результате все кризисы усиливаются одновременно, накладываясь друг на друга, резонируя и усиливая друг друга. Как полк солдат, который марширует по мосту в ногу, раскачивая его строевым шагом, одновременными ударами. И мост рушится. Так и СССР к середине 80-х гг. СССР встал перед угрозой социальной катастрофы.

Советский Союз столкнулся с целой группой кризисов. Во-первых, это был кризис сверхдержавы, выразившийся в том, что СССР встал перед угрозой отставания в гонке вооружений, а также столкнулся с тяжелым положением в Афганистане. Население все сильнее разочаровывалось в достижениях советской экономики, сравнивая их с достижениями стран Запада. Во-вторых, этно-демографические диспропорции и различие стадиальных и цивилизационных состояний народов СССР уже с трудом компенсировались с помощью центральной системы управления и слабеющего социального государства, все менее обеспеченного ресурсами.

В-третьих, проявился кризис “государственного социализма”, то есть государственно-монополистического индустриального общества. Система социально-экономических отношений, основанная на массовом стандартизированном производстве, лишении работника инициативы, бюрократическом управлении всеми экономическими процессами, уже не могла обеспечить дальнейшего роста эффективности производства, выпуска продукции, которая требовалась для нужд обороны и для удовлетворения растущих качественных потребностей населения.

Рост культурного уровня жителей СССР позволял им не только отдавать предпочтение качественным показателям продукции, но и осознавать опасности, о которых они раньше не задумывались. Прежде всего, это касается экологической проблемы.

В-четвертых, развивался кризис авторитарной политической системы. Советские люди уже не хотели мириться с ролью бессловесных объектов управления, тем более, что коммунистическая идеология объявляла: в СССР существует советская демократия, и народ является хозяином страны. Постепенно сформировалась основа гражданского общества — самостоятельные от власти общественные течения. Всеобщее возмущение вызывали номенклатурные привилегии, неэффективность работы бюрократического аппарата, произвол и безответственность чиновников, коррупция. Разумеется, все познается в сравнении, и сегодня мы можем считать ситуацию того времени сносной. Но важно отношение к ситуации советского человека того времени.

Советский человек как минимум с 70-х гг. жил уже не мечтами о коммунизме и не напряжением «Холодной войны». Даже государство даровало ему «развитой социализм» и «Разрядку». Война и атомная угроза делали из советского человека пацифиста: «Спросите вы у тишины, хотят ли русские войны».

Советский человек жил удовлетворением растущих потребностей. «Строительство социализма», требовавшее огромного напряжения сил в 30-е гг., манило грядущим «удовлетворением», и начиная с 50-х гг. «предприятие» советского народа стало давать все более ощутимую отдачу. Потребности удовлетворялись, стимулируя труд и творчество с одной стороны, и разгоняясь по мере появления новинок потребительской продукции в стране и мире – у соседа и в рекламе. Вчерашние крестьяне были рады коммуналке, столовке и сапогам. Рожденный в советском городе послевоенный горожанин стремился к отдельной квартире с хорошим телевизором, холодильником, о даче, автомобиле как о признаках достойного, нормального образа жизни. Сложности в получении колбасы он воспринимал с возмущением, яркие упаковки зарубежных товаров – с растущим интересом. На очереди стояли видеомагнитофоны и персональные компьютеры.

Советский человек вырос из сверхцентрализованной экономики как ребенок из школьной формы. Это была добротная форма, и мы скучаем по ней, тем более, что многим приходится ходить в лохмотьях. Но надеть тсарую форму уже нельзя, и носить ее дольше было невозможно.

В принципе советская промышленность могла и далее выпускать потребительскую продукцию, которая, все меньшее соответствовала потребностям населения. Одновременно мог и дальше нарастать дефицит востребованной продукции. Еще несколько лет годами могло нарастать раздражение низов и даже прорываться локальными бунтами, как в 60-е гг. Но предотвратить всеобщий бунт могла или большая гибкость политической системы, или то или иное решение социальных проблем, переплетенных с этническими. Системный кризис вызывал нарастание массового раздражение властью, которая не может остановить накопление проблем, не может обеспечить удовлетворение потребностей, которые двадцать лет назад казались несбыточными, а теперь – очевидными.

Сценарии некоторых диссидентских авторов, пророчивших массовую бойню, голод, одичание страны[2] — всего лишь продолжение в будущее тех процессов, которые действительно развивались в конце 70-х — начале 80-х гг. Но для того, чтобы все «мины замедленного действия», заложенные под основание СССР, взорвались одновременно и привели к действительно катастрофическим последствиям, необходимо было выполнение двух условий: сохранение авторитарно-централизаторской стратегии правящей группировки (то есть синхронность социальных процессов, которая ведет к “резонансу”) и подавление гражданской активности (условие накопления энергии низов для разрушительного бунта). К счастью, эти условия не были соблюдены. Во-первых, в борьбе централизаторской и регионалистской альтернатив накануне Перестройки победила вторая. Во-вторых, КПСС не удалось сохранить за собой монополию на общественную жизнь, и в конце 1980-х гг. на арену вышли гражданские движения, скорректировавшие ход событий.

Таким образом, дальнейшее развитие советского общества с неизбежностью требовал отказа от жесткой модели “государственного социализма”. В этом смысле Перестройка была неизбежна. Однако направление реформ, их результаты и судьба СССР как единого государства зависели от расстановки сил в правящей элите и обществе и внешнеполитического положения.

Верхи хотят…

Успешное реформирование сложившейся системы могло начаться только изнутри правящего класса. Недовольство, вызревающее в обществе, еще не могло вылиться в формы массового политического протеста в масштабах всей страны. Бунты были возможны, но пока не связанные между собой. В СССР не существовало легальной оппозиции. Реформистская группировка в высшем руководстве могла усиливать свои позиции только при условии крайне осторожных действий, укрепления своей защищенности со стороны окружающих ее бюрократических структур, имевших иное представление о необходимых переменах. Поэтому скрытое выдвижение реформистов в высший эшелон власти имело ключевое значение для выбора варианта реформ и момента их начала. Но сами реформисты не могли на начальном этапе отказываться от коммунистической идеологии. Впрочем, как показал более поздний опыт 1990-х гг., реформирование, основанное на радикальном отказе от коммунистической перспективы и социалистических ценностей, не оказалось более удачным.

Правящая элита все в большей степени стремилась к преодолению отчуждения от собственности. Эта мысль стала банальной еще во времена Перестройки, и в современной публицистике превратилась чуть ли не в главное объяснение начала реформ.

Это стремление было пока относительно платоническим и выражалось не в каком-то требовании приватизации, о чем большинству чиновников и думать было страшно, а в скромной по нынешним временам коррупции, а также в так называемых “ведом­ствен­ности” и “местничестве”, усиливающих противоречия в среде правящей элиты. Значительная часть бюрократии стремилась превратиться в буржуазию, но если мы сравним круг реформаторов 80-х гг. и состав «семибанкирщин» 90-х и 00-х годов, то убедимся – собственность перешла не к тем, кто начал реформы. Это были совсем разные даже по складу люди, представлявшие разные слои номенклатуры. Реформаторы руководствовались идеями, проектами преодоления кризиса общества и государства, а не желанием «заиметь свечной заводик». Те, кто мечтали о заводике или отрасли, не инициировали реформы, а воспользовались ими, при чем уже на поздней стадии, когда преобразования не в первый раз изменили направление и форму. Конкретные противоречия в аппарате в канун и в начале Перестройке представляли собой борьбу за контроль над частями общегосударственной собственности, далекий от последующих конфликтов вокруг приватизации.

Реформы были поддержаны широкой коалицией групп правящего класса, часть которой выступали, напротив, за «наведение порядка», подавление коррупции и ведомственности.

В конкретно-исторической ситуации середины 1980-х гг. гораздо большее значение, чем борьба за собственность, имела тема карьерного продвижения. При Брежневе обновление кадров протекало крайне медленно в результате политики стабилизации кадров. Такое положение подры­вало основной принцип бюрократической иерархии —  принцип карьеры, который гарантировал бюрократу со временем продвижение по службе. “Застой” в карьерном продвижении парализовывал и другие механизмы бюрократического общества — в том числе бюрократическую экономику. Без карьерного стимула чиновники и директора не только теряли желание развивать порученное им дело и обращались к кормушке коррупции, но и все больше раздражались отсутствием перемен. Накопление недовольства против стариков, занимавших вышестоящие посты и не дававших дорогу следующей генерации номенклатуры, становилось мощной бомбой, заложенной под режим брежневского равновесия.

Таким образом, не удивительно, что номенклатура самых разных взглядов поддержала политику обновления. Пути обновления виделись по разному, но правящий класс в целом был готов постепенно начать преобразования.

Программа реформ

По мере развития общей культуры населения все большее количество людей начинало обращать внимание на охватывающий СССР кризис. Обстановка психологического недовольства способствовала быстрому распространению критической информации, даже когда телевидение, радио и газеты сообщали прямо обратное. Недовольство условиями своей собственной жизни превращалось (пока у меньшинства) в недовольство системой. Ощущение “Так жить нельзя” и “Мы ждем перемен” уже становилось преобладающим.

Но откуда в обществе «тоталитаризма» могли взяться реформистские идеи? Может быть, их забросили листовками из-за рубежа или тайно внушили загадочным «агентам влияния»? При всей важности тамиздата и влияния мировой политической мысли на СССР, основы нашего идейного плюрализма формировались внутри страны, и уже очень долго. «Тоталитарное» или иными словами «морально-политическое единство советского народа», насколько оно вообще существовало, осталось в сталинском прошлом. Советское общество уже не было идейно монолитным. Наряду с официальным марксизмом-ленинизмом (в его интернационалистической и державно-националистической разновидностях), в среде интеллигенции были распространены либеральное западничество, державное почвенничество и неортодоксальный демократический социализм. Эти направления вступали друг с другом в разнообразные альянсы и конфликты на ниве культурной жизни. Официальная идеология вела борьбу против всех видов неортодоксальности, но это уже давно не была борьба на уничтожение. Многократно критикуемые, деятели культуры не отказывались от своих взглядов, но и не переходили в решающие атаки на режим. Они пока лишь готовились к такому наступлению, к решающей борьбе за умы. Уже в первой половине 1980-х гг. возникли ядра будущих “партий” времен Перестройки — “патриоты” и “либералы”[3] “окапывались” в толстых журналах, народники исследовали мыслителей прошлого и пели песни, западники писали в самиздат или делали партийно-государственную карьеру. Распространенным и влиятельным типажем стал “шестидесятник” или либеральный коммунист. Его мировоззрение складывалось из эклектического сочетания коммунистических мифов и либеральных ценностей индивидуальной свободы. Либеральные коммунисты не были тогда приверженцами либеральной идеологии и склонялись к демократическому социализму. Но их идеологические пристрастия были основаны на мифах, и когда в ходе Перестройки выяснится, что Ленин - не демократ, НЭП - не идеал рыночного социализма, а западные супермаркеты ломятся от продуктов - тут большинство “шестидесятников” быстро уверует в обычный либерализм, перейдет к апологии капиталистических отношений.

В 1950-1980-е  гг.  в недрах слоя специалистов-интеллигентов и служащих (в условиях СССР — среднего слоя) фор­ми­ровались зачатки гражданского общества — системы горизонтальных, независимых от государства общественных связей. Однако пока это были изолированные друг от друга круги неформального общения, связанные с музыкальной культурой (клубы самодеятельной песни и рок-движение), хобби, семейными и дружескими узами, и лишь иногда — с общественной активностью. Крупнейшими общественными движениями того периода были культурно-экологическое (дружины охраны природы, актив Всероссийских обществ охраны природы и памятников истории и культуры), песенно-музыкальное (КСП и рок-движение), педагогическое (коммунары, педагоги-новаторы) и правозащитное (диссиденты). Только последнее носило открыто оппозиционный характер.

Консервативный идейно-политический каркас системы не был рассчитан на новые запросы людей (будь то желание авторов “Метрополя” публиковать аполитичные произведения, отрицающие каноны “социалистического реализма”; либо любовь молодежи к нетрадиционной музыке или повальная склонность к приобретению яркой модной одежды). Противопоставляя себя неконтролируемому интеллектуальному и художественному творчеству, режим провоцировал средние слои на переход к творчеству социальному.

Попытки наступления на общественность в первой половине 80-х гг. показали ограниченность возможностей власти — однажды попробовав вкус самостоятельного мышления и обсуждения социальных проблем, люди уже не могли от этого отказаться. В целом общество противостояло идее централизаторской модернизации за счет “затягивания поясов”. Эти настроения охватили также и широкие слои правящей элиты, что в конечном итоге стало решающим фактором выбора ее лидеров.

Общественная среда России могла бы поддержать реформы, основанные на антиавторитарных и социальных ценностях. Реформистской группировке предстояло хотя бы в общих чертах разработать модель таких преобразований. В конкретных условиях первой половины 1980-х гг. “либералам” из правящей элиты не нужно было искать модель реформ самим. Концепции, обсуждавшиеся в неформальных кругах общественности фокусировались и формулировались диссидентской средой, затем проникали в “либе­раль­ные” круги научной и творческой элиты, советников правящей элиты, а от них - к “реформистам” в правящей группе. Приход к власти антиведомственной коалиции “реформистов” и “модернизаторов” дал старт борьбе идей, которая должна была определить направление выхода из кризиса советского общества. Но нельзя забывать, что эти идеи были продуктом той эпохи, и никакой другой. Они исходили из простого предположения, что сочетание рынка и государственного регулирования решит накопившиеся проблемы. Все оказалось сложнее. Тем не менее, когда сегодня говорят о полном отсутствии «проекта Перестройки», это неверно. В общих чертах он существовал. Так, например, в сухом остатке программной речи Горбачева на XXVII съезде КПСС можно выделить такие положения:

Горбачев ставил перед реформой следующие задачи:

1. Усилить эффективность централизованного руководства экономикой, производством и сбытом продукции;

2. Изменить роль центра в пользу стратегического планирования и ослабить вмешательство центральных органов в повседневный экономический процесс;

3. Установить прямую зависимость материального вознаграждения от эффективности  работы;

4. «Перейти к  экономическим  (то есть не административным, а финансовым — А.Ш.) методам  руководства  на всех уровнях  хозяйства,  для чего перестроить материально-техническое снабжение, усовершенствовать систему ценообразования, финансирования и кредитования, выработать действенные противозатратные стимулы»;

5. Создать комплексы «взаимосвязанных отраслей,  научно-технических  межотраслевых  центров,  разнообразных  форм хозяйственных объединений,  территориально-производственных образований»;

6. Обеспечить  «оптимальное  сочетание  отраслевого  и территориального управления   хозяйства,   комплексное экономическое и социальное развитие республик и регионов, налаживание рациональных межотраслевых связей»;

7. «Осуществить всестороннюю демократизацию управления, повысить в  нем  роль  трудовых  коллективов,  усилить  контроль снизу,  подотчетность и гласность  в  работе  хозяйственных органов»[4].

Еще сомнительнее и предложения Горбачеву идти по «китайскому пути». Если вынести за скобки все те особенности реформ в КНР, которые обусловлены спецификой Китая и той стадии общественного развития, которую он проходил в конце ХХ в., то на долю Горбачева остается немногое – авторитарная модернизация, роспуск колхозов, «открытые экономические зоны», еще некоторые формы преобразований, применимость которых в СССР не очевидна[5]. Но в том-то и дело, что до 1988 г. в СССР проводилась вполне авторитарная модернизация – никаких свободных выборов не проводилось, ставка делалась на технологическую модернизацию, «наведение порядка» и т.п. И этот путь привел в тупик. «Расколхозивание» в постсоветских странах дало совсем не те результаты, на которые рассчитывала либеральная общественность. А идея предоставить таможенные льготы отдельным территориям тут же переплелась с национал-сепаратизмом. Не будем забывать, что китайские реформы в 80-е гг. развивались совсем не гладко. Так что у Горбачева было немало оснований для скепсиса по поводу «китайского пути».

Поражение в «Холодной войне»

Важнейшим обстоятельством, которое воздействовало на социальную систему СССР, стал геополитический кризис, в котором очутилась страна. Какую роль играли внешние обстоятельства при переходе к реформам? Стал ли СССР жертвой “Холодной войны”? Какой фактор был определяющим при выборе направления преобразований - внутренний или внешний?

Какую роль политика Рейгана играла в стимулировании преобразований, в какой мере Рейган делит с Горбачевым лавры “отца Перестройки”?

В середине 1970-х гг. сложился примерный паритет стратегических ядерных сил между СССР и США. Каждая сторона утверждала, что противник несколько превосходит ее по тем или иным видам ядерного оружия и его носителей. Но в условиях, когда любой из противников мог уничтожить все живое на планете, состояние паритета стало фактом, не зависящим от незначительных колебаний в числе носителей и боеголовок. По данным министра обороны США К. Уайнбергера США имели в 1979 г. 20400 боеголовок всех типов, а СССР — 3400 (данные о советских вооружениях приблизительны, другие американские исследователи дают иные данные, обычно меньшие). Но боеголовка боеголовке рознь. По данным маршала С. Ахромеева, первого заместителя начальника Генерального штаба Министерства обороны, в 1980 г. СССР имел 8000 стратегических зарядов, а США 9700[6].

Считается, что СССР не мог выдерживать дальше гонку вооружений. Это мнение горячо поддерживает и М. Горбачев: «Оказалось, что военные расходы составляли не 16, а 40(!) процентов госбюджета, продукция ВПК - не 6, а 20% валового общественного продукта»[7]. Однако позиция отца разоружения не вполне объективна. К тому же Горбачев не объясняет методику его советников, которые представили такие данные. Насколько в них учтена продукция двойного назначения, которая использовалась и в гражданских целях, «вытягивая», а не «глуша» экономику? Более детальные  оценки собственно военных расходов все же подтверждают цифру в 16% бюджета к началу Перестройки[8]. СССР за свою историю переживал в отношении военных нагрузок и гораздо худшие времена.

Роль ВПК в советской экономике несколько мифологизирована. В современной индустриальной экономике даже на Западе роль ВПК в развитии производства и технологий очень велика, многие производства в нашем взаимосвязанном мире так или иначе связаны с военными сферами, но это не значит, что «все работают в ВПК».

В 1980 г. в связи с конфликтом из-за ракет средней дальности, вторжением советских войск в Афганистан и началом Польской революции вспыхнул второй этап “Холодной войны” или, иными словами, “вторая Холодная война”.

В отличие от первой «Холодной войны», которая была “встречным сражением” двух систем, и от “разрядки”, сопровождавшейся экспансией прокоммунистических сил в “Треть­ем мире”, «вторая Холодная война» была для СССР оборонительной. Ли­деры коммунистической бюрократии осознали отсутствие у них ресурсов для продол­жения экспансии и стремились к сохранению status quo, к равновесию. Новая дина­мичная американская администрация, поддержанная европейскими неоконсервато­рами, надеялись не только вернуть утерянные в 1975-1979 гг. позиции, но и довести Холодную войну до “победного конца”.

Администрация Р. Рейгана фактически поставила перед собой задачу добиться разорения СССР. Насколько удалось ее выполнить, насколько политика конфронтации, избранная администрацией Рейгана, инициировала распад СССР, и, следовательно, можно ли говорить о победе США в «Холодной войне»?

Продолжая соревнование с СССР на ниве стратегических ракетных вооружений, администрация США решила резко активизировать противоборство в других сфе­рах, одновременно нанося удары по экономике СССР. В ноябре 1982 г. вышла дирек­тива президента NSDD № 66 (Директива по защите национальной безопасности). Она провозглашала, что цель политики США —  подрыв сырьевого комплекса СССР. Другая основополагающая директива NSDD-75, принятая в январе 1983 г., шла еще дальше. Она предусматривала  дополнительное финансирование оппозиционного дви­жения в странах Восточного блока в размере 108 миллионов долларов.

Внезапно «заболев марксизмом», Рейган утверждал: «постоянный спад экономи­чес­кого развития и рост военного производства ложатся тяжелым бременем на плечи советского народа. Мы видим, что в СССР политическая структура не соответствует экономической базе, что производительные силы общества сковываются политиче­скими силами»[9]. Если бы Рейган верил в это теоретическое построение всерьез, ему следовало бы способствовать развитию экономики СССР, чтобы она «взломала» поли­тические оковы. Но президент США взял курс на подрыв «производительных сил» противника, чтобы придать изменениям в СССР катастрофический или, выражаясь словами Рейгана, революционный характер.

Чтобы запугать советское руководство, в 1983 г. Р. Рейган заявил, что готов в нарушение договора о Противоракетной обороне (ПРО) перенести гонку вооружений в космос, где создать “зонтик” против советских ракет. Эта “стратегическая оборонная инициатива” (СОИ) вызвала резко негативную реакцию Кремля - у СССР не было технологий, чтобы создать свою СОИ. Впрочем, как выяснилось, таких технологий не было и у США. Они не добились заметных успехов на новом витке гонки, создать новые технологии ПРО в XX веке не удалось. Поэтому и СССР мог обходиться штатными затратами на оборону.

Центр тяжести противоборства сместился в сферу сырьевых ресурсов. По оценкам западных финансовых кругов валютные запасы СССР составляли 25-30 миллиардов долларов[10]. Для того, чтобы подорвать экономику СССР, американцам нужно было нанести “внеплановый” ущерб советской экономике в таких размерах — иначе “временные трудности”, связанные с экономической войной, амортизировались валютной подушкой изрядной толщины. Действовать нужно было быстро —  во вто­рой половине 1980-х гг. СССР должен был получить дополнительные вливания от газо­провода Уренгой-Западная Европа.

29 декабря 1981 г. Рейган объявил о серии санкций против СССР: прекращении поставок нефтегазового оборудования, что должно было сорвать строительство газопровода Уренгой-Помары-Ужгород-Западная Европа, рейсов “Аэрофлота” в США, работы советской закупочной комиссии в Нью-Йорке и др. Для строительства проектируемых газопроводов по оценкам ЦРУ до конца 80-х гг. СССР требовалось 15-20 миллионов импортных стальных труб. Таким образом, международная блокада могла принести СССР финансовый ущерб, сопоставимый с его валютными запасами[11]. “Мы и в самом деле считали, что должны остановить осуществление проекта или хотя бы задержать его, — вспоминал министр обороны США Уайнбергер. — Иначе он дал бы им стратегическое преимущество и огромный приток средств”[12]. Но эту задачу США решить не смогли. Сначала СССР использовал противоречия США и его союзников по НАТО, которые хотели заработать на газопроводе, а затем наладил производство труб сам. В 1987 г. трубопровод вступил в строй. Валютного запаса страны хватило до 1990-1991 гг., когда внутриэкономическое положение по сравнению с началом 1980-х гг. значительно ухудшилось. Таким образом, осложнение международной обстановки в 1979-1984 гг. не привело к разорению СССР, хотя и стоило ему около 3 млрд. долл. в год (затраты на войну в Афганистане, поддержание относительной стабильности в Польше).

СССР выдержал натиск  Рейгана.

Ситуация обострения “Холодной войны” беспокоила руководство СССР, но не до такой степени, чтобы идти на уступки Западу. В Кремле мечтали о возобновлении “разрядки” как взаимоприемлемого компромисса. Курс Рейгана на “звездные войны” планировалось парировать средствами противокосмических вооружений и другими “асимметричными” ответами. Агрессивные действия Рейгана способствовали Перестройке лишь в том смысле, что подвели гонку вооружений к технологически возможным пределам, а конфронтацию сверхдержав — к грани войны. Это способствовало стремлению мировых элит (включая западные) к новой “разрядке”, которая под названием “нового мышления” станет одной из основ политики Горбачева. Но сама Перестройка, таким образом, не была результатом агрессивного наступления Рейгана.

Наступил период более благополучных отношений СССР и США, постепенного умирания «Холодной войны». В 1989-1990 гг. можно было констатировать ее завершение. А СССР все еще был жив. Он пережил «Холодную войну», его распад стал результатом не поражения в «Холодной войне», которого не было, а каких-то других причин.

Цены на нефть

Американская экономика, также как и советская, теснейшим образом зависела от мировых цен на нефть. Но зависимость эта была различной. Падение цен на нефть с 34 долларов за баррель до 20 долларов уменьшало бы американские расходы на энергию на 71,5% и позволило бы закрепить наметившийся выход из сильнейшего экономического кризиса 1980-1983 гг. А для СССР, напротив, энергоносители были важнейшим источником доходов.

Несмотря на конкурентоспособность советской промышленной продукции в странах “Третьего мира”, СССР оставался, прежде всего, поставщиком сырья. Топливо и электроэнергия составили в 1980 г. 46,9% советского экспорта (в 1985 г. эта цифра выросла до 52,7%)[13]. Но нефтедобывающая промышленность СССР находилась в состоянии кризиса. Для роста нефтедобычи необходима была ее модернизация. США были крупнейшим производителем новейших технологий бурения, в которых был заинтересован СССР. Без западных технологий рост добычи энергоносителей был крайне затруднен. Нефтедоллары позволяли СССР создать развитую систему социального государства, поддерживать уровень жизни, приближающийся к странам Запада и опережающий Третий мир. Стратегической ошибкой советского руководства считается то, что нефтедоллары не были использованы для модернизации экономики. Это не вполне справедливо - в экономику вкладывались миллиарды рублей (а значит и долларов). Проблема заключалась в неэффективности этих вложений в условиях сверхмонополистической экономики, а также в том, что в советском руководстве не было понимания задач постиндустриальной модернизации. В Кремле мыслили валовыми категориями.

П. Швейцер утверждает, что именно американская администрация обрушила цены на нефть и тем нанесла смертельный удар экономике СССР[14]. Однако, это  скорее хлетсаковщина политиков и американских спецслужбистов. Американская администрация давила на страны ОПЕК, прежде всего на Саудовскую Аравию, убеждая шейхов понизить цены. Шейхи колебались - отказываться от нефтедолларов не хотелось.

Пока “большой насос” в песках Аравии работал по-прежнему, американцы решили начать сбивать цены на нефть с помощью “малого насоса”. К. Уайнбергер вспоминал, что уже в начале 1983 г. “мы старались как могли убедить англичан, что нужно увеличить добычу и понизить цены. Вскоре Советы должны были пустить газ по газопроводу в Европу. Если цена нефти не понизится, Европа переключится на газ. Это была бы неслыханная прибыль для Советов”[15]. В 1983 г. британцы стали играть на понижение  нефтяных цен. Это соответствовало либеральной политике М. Тэтчер, которая просто приватизировала британскую нефтяную кампанию и, таким образом, перестала сдерживать падение цен на нефть. Но долго Великобритания такую политику проводить не могла. Ее нефтяные возможности были не столь велики, чтобы бороться с ОПЕК.

Игра на понижение цен имела перспективу потому, что соответствовала и объективной тенденции конъюнктур. Даже без специальных усилий со стороны США цены начали бы падать.

Вопрос заключался в сроках и размерах этого падения. Дело в том, что, “ОПЕК была в тяжелом положении. Рынок ставил перед ней крайне неприятный выбор: снизить цены, чтобы вернуть себе рынки, или же сократить нефтедобычу для поддержания цены”[16].

Уже в 1983 г. ОПЕК понизила свои цены с 34 до 29 долл. за баррель. Это было тревожным сигналом для СССР, но, разумеется, совершенно недостаточным, чтобы изменить экономическую стратегию страны в целом. Некоторое оживление западных рынков также не способствовало росту цен на нефть. Во-первых, потому, что само это оживление было еще достаточно вялым и неустойчивым и, во-вторых, потому что западные экономики на время адаптировались к росту цен на нефть, и энергопотребление в этих странах было снижено. США также испытывали большие колебания в вопросе о нефти, т.к., по замечанию Д. Ергина, “у них были интересы по обе стороны водораздела”[17]. В конечном итоге на решение арабов опустить цены повлияло не столько давление американцев, сколько экономические соображения. Уже при имеющейся конъюнктуре цен доходы Саудовской Аравии упали с 119 млрд. долл. в 1981 г. до 26 млрд. долл. в 1985 г. из-за потери рынков. В результате осенью 1985 г. Саудовская Аравия фактически вышла из квот ОПЕК, что и вызвало революцию цен. Падение цен 1983-1985 гг. было неустойчивым. Так, в ноябре 1985 г. фьючерсные цены на нефть составляли более 31 долл. за баррель. Обрушение цен началось только в декабре (уже после начала преобразований Горбачева).

Американцы в этих условиях действовали противоречиво (что фактически опровергает версию, будто падение цен на нефть стало результатом сознательной политики США). Если внешнеполитические ведомства, для которых главным была борьба с СССР, считали необходимым падение цен, и в этом их поддерживало промышленное лобби, то нефтяное лобби сопротивлялось этому процессу, имея, в частности, такого мощного сторонника, как вице-президент США Д. Буш. На него, однако, давили и промышленники, в том числе ВПК. Ситуация оставалась неопределенной. Именно в этот период сформировалась позиция Дж. Буша, которой республиканцы придерживались даже тогда, когда формально Америкой руководил уже его сын. Цены на нефть нельзя обваливать, ими нужно управлять. Именно этим определяется политика США в отношении цен на нефть и в конце правления Р. Рейгана, и во время правления обоих Джорджей Бушей, в частности их политика в отношении Ирака. Нужно иметь рычаг управления ценами на нефть, будь то иракская нефть или аравийская нефть. В 1986 г. Буш выступал категорически против низких цен на нефть, в том числе и во время переговоров с аравийцами. Таким образом, его позиция, по существу способствовала тому, что цены на нефть стабилизировались на среднем уровне, в районе 18 долл. за баррель. Американцы, по существу способствовали восстановлению контроля чуть было не развалившейся ОПЕК над рынком, что и стабилизировало цены уже в 1986 г. По мнению Д. Ергина, “выгоды от падавших цен на нефть (более высокие темпы роста и снижение инфляции) перевешивали потери (проблемы энергетических отраслей и промышленности района Юго-запада)”. Но при этом администрация Рейгана была вынуждена стремиться к стабилизации цен на таком уровне, при котором “также могла бы прожить и нефтяная промышленность”[18]. В июле 1986 г. положение было тяжелым для всех участников большой игры, так как цены в Персидском заливе опускались и ниже 7 долл. за баррель. При этом и США, и Саудовская Аравия, и Кувейт “стремились во что бы то ни стало положить конец “хорошей встряске”[19]. При этом в СССР даже не сразу осознали угрозу, и в мае 1986 г. один из представителей СССР по энергетике “высмеял саму идею, что Советский Союз будет когда-либо официально сотрудничать с ОПЕК. Советский Союз, сказал он, это не страна “третьего мира”[20]... Однако уже через несколько месяцев СССР стал активно сотрудничать с ОПЕК в поддержании цен. В декабре 1986 г. ОПЕК восстановил квотное соглашение и остановил “хорошую встряску”. Цены стали колебаться в промежутке между 15 и 18 долл. т.е. даже выше, чем уровень 1973-1979 гг. Это соотношение было оптимально для США. Но и для СССР оно не было смертельным.

СССР экспортировал пятую часть добываемой нефти, так что у него сохранялась значительная свобода экспортного маневра. Экспорт нефти сократился в 1980-1985 гг. с 119 до 117 миллионов тонн, что можно связывать с кризисом отрасли. Однако вывоз нефти за свободно конвертируемую валюту возрос с 27,4 до 28,9 миллионов тонн. СССР расширял вывоз в капиталистические страны за счет “социа­лис­тических”. Возрос также вывоз нефтепродуктов, газа и особенно —  электроэнергии (с 19,9 до 29,3 млрд. квт.ч, то есть в полтора раза). Советский Союз нашел,  таким образом,  еще один ответ на вызов неблагоприятной ситуации на рынке энергоресурсов.

Е. Гайдар утверждает, что экономический кризис СССР был рожден «сокращением нефтяных доходов, крахом экономической стратегии предшествующих двух десятилетий»[21]. Однако как раз сокращение нефтяных доходов не является одной из причин Перестройки, оно последовало уже после начала преобразований, вызванных другими обстоятельствами, и не было катастрофическим. В чем же заключается по Е. Гайдару крах экономической стратегии советского руководства предшествующих двух десятилетий? Все в той же ставке на нефтяные доходы и связанный с этим экономический рост[22]. Но вот в чем загадка для Е. Гайдара и подобных ему либеральных идеологов: ведь эту ставку сделал далеко не только СССР, но только в этой стране разразился столь острый кризис в условиях падения нефтяных цен. Этого экономического кризиса не было ни на Ближнем Востоке, ни, например, в Великобритании, добывающей нефть. Насколько справедливо это распространенное мнение о том, что падение нефтяных цен вызвало экономический кризис в СССР? Советский Союз в 1985-1990 гг. лишился не всех сверхдоходов от экспорта нефти, который имел после начала нефтяного кризиса в первой половине 1970-х гг. Цены на нефть в 1985-1986 гг. упали не до уровня 1973 (2-3 долл. за баррель), а до гораздо более высокой планки, выше того уровня, на котором они находились до начала Иранской революции 1979 г. Ведь в 1973 г. цены подскочили до 11 долл., обеспечив СССР высокие нефтяные доходы, в 1979 г. - до 34 долл., а в 1986 г. упали до 15-18 долл. В итоге колебания нефтяных цен срезали советскому руководству не «сверхдоходы», а «сверх-сверхдоходы», которыми СССР пользовался лишь в 1979-1985 гг., т.е. в период, когда кризис развития СССР стал заметным даже для советских руководителей. «Сверх-сверхдоходы» СССР не были спутником быстрого роста, они действовали на советскую экономику даже угнетающе, и небольшой стимул в виде определенного снижения цен в 1985-1986 гг. был бы полезен советской экономике, если бы не другие обстоятельства уже сугубо внутреннего характера.

Экономический кризис СССР, понимаемый как долгосрочное явление, возник до падения цен на нефть, но в острую, заметную фазу перешел уже позднее. Некоторое падение цен на нефть дисциплинировала советскую экономику, но политика ускорения не подчинялась этой дисциплине, и тогда начались настоящие трудности. Е. Гайдар утверждает: «К началу перестройки нарастание внешнего долга страны приобрело лавинообразный характер»[23]. Однако цифры более скромны: в 1984 г., т.е. к моменту прихода к власти Горбачева, сальдо внешнего долга СССР составило 5,9 млрд. долл. Это меньше, чем в 1981 г., когда плата СССР по кредитам составила 6,4 млрд. долл. Лишь в 1986 г., т.е. не к началу Перестройки, а после ее начала и после чернобыльской катастрофы сальдо составило 15,1 млрд. долл. Величина, впрочем, для Советского Союза вполне терпимая.

***

Итак, мы можем констатировать, что причины Перестройки и формирование ее программы лежат,  прежде всего внутри СССР. Советское общество с энтузиазмом встретило начало преобразований Горбачева. Разочарование нарастало постепенно, и с 1989 г. страну захлестнули массовые движения, которые выдвигали уже свои планы преобразований. На сторону оппозиции перешла часть номенклатуры и возникающая новая буржуазия. Ситуация усложнилась, ошибки реформ накладывались на противоречивые социально-политические воздействия. Результаты противоречивы – это и «свободы», и «распад», «ростки нового» и откат от социально-экономических и культурных достижений СССР. Причины этих результатов следует отличать от причин начала преобразований как таковых. У Перестройки были глубокие причины, перемены были неизбежны. Ход событий определяли все их участники, отчасти – все советские люди.

 


[1] Подробнее см. Шубин А.В. Золотая осень или период застоя. СССР в 1975-1985 гг. М., 2007; Шубин А.В. Диссиденты, неформалы и свободы в СССР. М., 2008.

[2] Например, Амальрик А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 г.? // Погружение в трясину. М., 1991.

[3] Слова “либерал” и “консерватор” применительно к советской элите употребляются в кавычках, так как указывают на принадлежность не к либеральной и консервативной идеологии в собственном смысле слова, а к реформистской и охранительной позиции.

[4] XXVII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет. М., 1986. Т. 1. С.43-55; Подробнее см. Шубин А.В. Парадоксы Перестройки. Неиспользованный шанс СССР. М., 2005. С.61-66.

[5] См. Шубин А.В. Там же. С.66-70.

[6] Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала  дипломата. М., 1992. С.22.

[7] Горбачев М. Жизнь и реформы. М., 1996. Т.1. С.334.

[8] Советская военная мощь от Сталина до Горбачева. М., 1999. С.106-107.

[9] Рейган Р. Откровенно говоря. М., 1989. С.101.

[10] Швейцер П. Победа. Минск, 1995. С.137.

[11] Там же, С.135-182.

[12] Цит. по Швейцер П. Указ. соч. С.91.

[13] Народное хозяйство СССР в 1990 г. М., 1990. С.659.

[14] Шейцер П. Указ. соч. С.397-399.

[15] Цит. по Швейцер П. Указ. соч. С.245.

[16] Ергин Д. Добыча. Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть. М., 1999. С. 764.

[17] Там же. С. 794.

[18] Там же. С. 810-811.

[19] Там же. С. 811.

[20] Там же. С. 812.

[21] Экономика переходного периода. М., 1998. С. 53.

[22] Там же. С. 54.

[23] Там же. С. 52.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.