Исторические юбилеи и государственные церемониалы как ... Часть 3 | История современной российской исторической мысли: конференции в РГГУ | Конференции, выставки, круглые столы

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Конференции История современной российской исторической мысли: конференции в РГГУ Исторические юбилеи и государственные церемониалы как ... Часть 3  
Исторические юбилеи и государственные церемониалы как ... Часть 3
СЕКЦИЯ II.

ЦЕРЕМОНИАЛЬНАЯ СИМВОЛИКА И НЕВЕРБАЛЬНЫЙ ЯЗЫК ОБЩЕНИЯ

Артамонов В.А.

Религиозные и мессианские символы в государственных церемониалах России до 1917 г.

Идеи правят миром. Платон

В истории немало народов воспламенялось мессианизмом – идеей совершенствования и объединения человечества. Такая страстная цель порождает пламенную, искреннюю веру и сильнейшую энергию, вплоть до порыва идти на мученичество. Замысел «новых пассионариев» направлен на обновление духа людей и соединение их с Высшим идеалом. Мессианство даёт народу убеждённость в святости его дела и смысла его жизни на Земле  [1].

Идеи выражались разными средствами, в том числе и символами. Знаком великой идеи преображения человечества у первых христиан был крест. Для арабов с VII в. и османов с ХIV в. это был ислам (основные символы – полумесяц, Коран, зелёное знамя), для русских в ХV–ХVII вв. вера в мировую миссию России («Москва – Третий Рим»), святые образы и православный восьмиконечный крест, для французов в 1789 г. – великий зов «Свобода, равенство, братство» и республиканский триколор, для англичан с ХVI в. – протестантский колониализм, который исправит мир и даст народам Британской империи высочайшее индивидуальное развитие (в XIX в. наиболее значимым символом был британский лев)  [2] для американцев – осознание США, как богатейшей сверхдержавы, которая при вере в государственный флаг и доллар, обязана любыми средствами внедрять в мир демократию, для советских людей с 1917 г. – освобождение человечества от ига капитала под красным флагом, звездой, серпом и молотом  [3].

Мессианские (религиозные) символы в русских государственных церемониалах («царских днях», коронациях и погребениях царей и императоров, военных и государственных присягах, церковных и военных парадах, орденских праздниках, фейерверках, победных триумфальных процессий, дипломатических приёмах, подъёмов государственного флага, встречах послов) в целом подобны тем, которые были и у других христианских народов. (Державная эмблематика и символика – государственные гербы и флаги, регалии, гимны ниже не рассматриваются.)

Религиозная символика (помимо Высших образов, запечатленных в Евангелии, Коране, Бхагавад-гите, Буддхадхарме (Учении Будды), Агни-Йоге, а также на иконах и танках (тибетских иконах), воспринимается и воспроизводится как сигналы «Горнего мира». Кресты разной формы, разнолучевые звёзды, гексаграммы, закручивающиеся спирали, круги, «громовники» и др. известны в разных концах Земли, начиная с палеолита.

В ответ на вопрос, почему «в различных культурах, разделённых пространственными и временными границами, наблюдается сходство символических изображений», исследователи ссылались на «диффузию идей», «общие закономерности развития», «сходные условия», «общую доисторическую пракультуру и общность человеческой психологии» (П.А. Флоренский), «архетипы коллективного бессознательного» (К. Юнг)  [4].

Однако есть более глубокая причина: для всех народов Земли подобная символика универсальна, так как восходит к космическим явлениям и исходит из единого источника – саморазвивающегося Космоса. Точно также к единому источнику восходят и религии всех времён и народов  [5].

Сакральные знаки изображались на жилищах, храмах и «знамениях-знамёнах», которые участвовали в государственных церемониях. Последним и будет уделено основное внимание.

Единая Вселенная, галактики и явления природы созданы вихревым типом энергии. У восточных славян, как и других народов, она изображалась в виде спирали, условно называемой «коловрат». Солярным знаком был шестилучевой «громовник» (по сути, стилизованная гексаграмма). Такие знаки почитались как охранительные и вплоть до недавнего времени их помещали на фронтонах изб и бытовых предметах  [6].

Красные спирали мироздания изображались в церквях (например, под куполом придела Александра Свирского в храме Покрова на Рву на Красной площади Москвы, под куполом церкви Усекновения головы Иоанна Предтечи в с.Дьякове. Спираль-«коловрат» нередко чеканилась на русских (турецких, арабских) зерцальных доспехах.

Христианскую символику Русь получила от Византии.

Есть прямая и обратная связь (энергообмен) человека с Космосом и символы, отображённые на материальных предметах, нельзя трактовать только как «фантазию творцов-художников». После запроса в молитве (или в медитации), глубоко верующий человек или духовидец мог получать ответный сигнал (шифр). Кресты и звёзды с разным количеством лучей воспринимались «визионерами» как спасительные и вдохновляющие сигналы. Реально воспринятые внутренним видением, они считались сакральными, воспламеняли энтузиазм и устремлённость к Богу, побуждали к защите православного царства и верность Святой («Небесной») Руси. В навершиях средневековых знамен помещался крест  [7].

Неоднократно в разных районах Земли на небосводе наблюдались феномены рисунков и видений, но современная наука, не зная подходов к их объяснению, это замалчивает  [8].

В XVI–XVII вв. на полотнищах русских знамён, как на иконах, отражая идеал сияющего и огненного мира Высшего, изображались кресты с сиянием, архангелы, ангелы, восьмиконечные звёзды (в России её называют русская звезда, звезда Богородицы, Вифлеемская звезда), образы «Покрова», «Знамения Пресвятой Богородицы» и тексты из Библии.

В церемониале интронизации государей и приёма послов, видное место занимали – царские регалии с крестом, крестообразное миропомазание, Интронизация проходила в окружении святых образов. При подписании любых договоров присягали на кресте - «крестным целованием».

Общая для всего человечества гексаграмма (принятая для государственного флага Израиля, основанного в 1948 г.) широко представлена в исламе католицизме и православии. Она символизирует совершенство мироздания и материю, восходящую к духу (треугольник вершиной вверх) и дух, нисходящий в материю (треугольник вершиной вниз).

В русском Средневековье из всего многообразия священных изображений на знамёнах (т. е. «знамениях свыше») и иконах чаще всего изображался лик Спасителя на фоне животворящего Креста Христова, а также Богородица. Перед походом и на смотрах войск роскошные знамения-знамёна освящались как иконы, перед ними молились о победе и духовном спасении. Часто они были красными. Во главе боевых дружин в 1185 г. был «чрьлен стяг» (багряный). Над воинством Дмитрия Донского в 1380 г. сиял образ Нерукотворного Спаса на огромном багряно-красном полотнище.

Красным и золотым цветом на знамёнах и иконах творцы выражали сияние Высшего «небесного» мира. Золотой цвет на куполах храмов, в облачениях священников и в царских одеяниях также символизировал причастность храмов, церковников и царей к Высшим сферам. Красный цвет многие народы отождествляли с космическим огнём и Воскресением – победой жизни над смертью. Знаменательны в этом смысле главная хоругвь войск французских королей с XI в. по 1415 г – алая «орифламма» с языками огня, нисходящих от солнца или золотого креста, алое знамя Дании («Даннеброг»), «ниспосланное с небес» датчанам в 1219 г. в битве с эстами, главное знамя-панир Германии с изображением Михаила Архангела.

Воспроизведённые на знамёнах и иконах мессианские знаки и священные образы внушали уверенность – на стороне земного воинства будет биться Воинство Небесное. Это показано и на иконе 1550-х гг. «Благословенно воинство Небесного Царя», на которой Архангел Михаил предводительствует войском царя Ивана Грозного, шествующее в небесный Иерусалим, где их встречает Богородица с Младенцем, подающим венцы ангелам, летящим навстречу воинам. Идея Москвы, как последнего духовного центра мира не была державной: после падения Константинополя единственным хранителем Истины и Православия оставался русский народ, который должен спасти мир, идущий ложным путем.

При осаде Казани Иваном Грозным в 1552 г. перед войсками был развёрнуто, как и у Дмитрия Донского, червчатое, из багряной шелковой ткани, знамя «Всемилостивейшего Спаса». Это был стяг, рождённый средневековой мессианской идей, «русская орифламма». Образ Христа был вышит шёлком, серебром и золотом, по откосу разбросаны пять восьмиконечных звёзд и два прямых креста. После штурма Казани у стяга был отслужен торжественный молебен и царь указал соорудить церковь на месте, где тот стоял при осаде города.

Великий стяг-знамение Ивана Грозного 1560 г. раскрывал мощь небесного мира. На лазоревом полотнище был изображён темно-голубой круг с образом Христа Спасителя на белом коне в окружении золотистого конного небесного воинства и серафимов, а на откосе «сахарного» цвета с каймой цвета брусничного – среди таких же золотых восьмиконечных звёзд – весь в золоте Архистратиг Божий Михаил, летящий на крылатом коне с крестом в руке; впереди летит его меч.

В 1612 г. над ополчением, поднявшимся из Нижнего Новгорода к Москве, развевалось знамя Дмитрия Пожарского. Оно было красно-малинового цвета и на одной своей стороне несло образ Господа Вседержителя, а на другой – Св. Михаила и Иисуса Навина. Мессианским кличем-зовом и воинским девизом русских ратей в то время был призыв – «Сергиев»! (В память великого покровителя Земли Русской – Св. Сергия Радонежского.)

В XVII в. знамена Великих государей, Большие полковые знамена, Гербовые знамена, знамена Большого и Передового полков, полков Правой и Левой руки, Ертоульного и Сторожевого полков и Большого Наряда, знамена Конюшенного приказа, Оружейной палаты, знамена, вручавшиеся Войску Запорожскому и Донскому – выставлялись не только в военных походах, но и на царских смотрах, посольских встречах, съездах послов и при выходах государей. На знамёнах московских конных сотен XVII в. изображался восьмиконечный русский крест «с подножием», шести- и восьмиконечные звёзды, святые угодники, ангелы, Архангел Михаил, Иисус Навин, Георгий Победоносец и т. п. Двуглавый орёл, как светская эмблема, помещался внизу, под «небесными символами»  [9].

Государственное знамя участвовало в государственных и церковных церемониях и носилось перед царём в походах. Во время триумфа царя Алексея Михайловича, возвращавшегося в Москву из победоносного похода под Вильнюс и Ригу в 1655 г., алое «Государево знамя» с ликом Спасителя несли в центре процессии - «пред царским величеством».

Багряное крестоносное знамя противопоставлялось крымским бунчукам во время походов к Перекопу в 1687 и 1689 гг. С ликом Спасителя ходил на шведов в 1701 г. и фельдмаршал Б.П. Шереметев.

С прямым крестом были сотенные стрелецкие знамёна, причём в верхний (у древка) угол знамени (крыж) помещался восьмиконечный крест с подножием. Такой крест, известный на Руси с XII в., был главным символом знамен конных сотен русского войска, а с середины XVII в. и в полках «нового строя»  [10]. Он остался значимым символом русского народа вплоть до нашего времени.

С середины XVII в. постепенно нарастало обмирщение культуры и церкви, сакральная символика уходила в тень и сменялась в государственных церемониалах светской. На огромном «Гербовном знамени» 1668 г. центральное поле белого полотнища было заполнено державными эмблемами – двуглавым орлом, силуэтом Кремля и областными гербами Российского царства. По широкой алой кайме тоже были вышиты гербы провинций, полный титул царя и на кайме (!) скромное место занимало изображение Иисуса Христа с двумя русскими крестами по сторонам.

Троны русских царей украшали лишь державные эмблемы.

Грандиозные реформы Петра I, ставка на военную мощь и великодержавие ещё больше стали затенять религиозную символику в государственных церемониалах. Она стала воспроизводиться скорее как традиция. На гербовом («государевом») знамени, которое 30 сентября 1696 г. везли перед генералиссимусом А.С. Шеиным во время триумфального вступления в Москву по случаю взятия Азова, сакральные символы можно было воспринимать украшением – они «растворились» в державных эмблемах (двуглавом орле и кораблях, несущихся по морю).

После Азовского похода 1696 г. царь основал первый русский военный орден в честь своего патрона – св. Андрея Первозванного со знаком скошенного Х-образного креста, который был общевропейской эмблемой. Держава первого русского императора вошла в Европу под Андреевским флагом. Его вывешивали в победные и «царские дни» и на триумфальных арках. Вместе с орлёным флагом Андреевский крест сиял во время праздничных фейерверков.

Бело-сине-красный флаг Петра Великого, оставленный за торговым флотом в 1705 г., обошёлся без священных изображений и был похож на красно-бело-синий голландский триколор.

В крыже знамён петровской армии помещался прямой крест, как бы исходящий свыше (из-за облаков), под короной рисовались шестиконечные звёзды, цепь ордена Андрея Первозванного охватывала сияние «Всевидящего ока», ниспадающее на меч. В 1711 г. гвардейские Преображенский и Семёновский полки маршировали из Москвы против турок с двумя красными «крестоносными» знамёнами и надписью «Сим знамением победиши». На других знамёнах изображались только военные эмблемы. Именно они, а также парады, марши, фейерверки и державные изображения стали основным вдохновляющим стимулом для армии и общества вплоть до конца Романовской династии.

На четырёх Государственных гербовых знамёнах, освящённых в период с 1742 г. по 1896 г., образа Спаса Вседержителя уже не было. Это главное знамя империи выносилось при коронациях и погребении российских монархов.

На знамёнах царицы Елизаветы Петровны кресты с сиянием и «Всевидящее око» уходили на второй и третий планы. «Фламы» («языки пламени» в углах полотнищ) только намёкали на расплывшийся по знамени крест.

Император Пётр III 19 февраля 1762 г. постановил изображать на военных полотнищах чёткий равноконечный крест с расширяющимися концами («лапчатый»), а в центре - оранжевый круг с двуглавым орлом.

Один из древнейших символов человечества – пентаграммы, отчеканенные на монетах 1761–1762 гг. вокруг орла или Георгия Победоносца, означали всего-навсего их номинал  [11].

При императоре Павле I полков стало так много, что пришлось проявлять недюжинную фантазию, чтобы изобретать раскраску для каждого креста (по полковому прибору) и наугольников (углов) полотнищ. Такие знамёна просуществовали более сотни лет и возродились в современной РФ. В Гатчинском музее-заповеднике хранится цветная таблица всех полковых знамён, преподнесённая Павлу I князем И.М. Долгоруким. Внизу её нарисовано большое белое знамя с узким прямым голубым крестом и в каждой из четвертей полотнища изображены Спас Нерукотворный, Архангел Михаил и еще двое святых. Отзвуком петровской традиции был крест с девизом «Сим знамением победиши» на гвардейских штандартах. Только на казачьих (по сути народных) знамёнах и прапорах сохранялись изображения Спасителя, Богородицы, Архистратига Михаила и др.

В XVIII и XIX вв. во время парадов на наградных медалях мундиров демонстрировались, как правило, державные эмблемы – орёл, профили и вензели императоров. Редки были медали в виде лапчатых крестов «с мечами» и с русским восьмиконечным крестом над поверженным полумесяцем. 260 тысяч серебряных медалей в память Отечественной войны 1812 г.  [12], а также в память взятия Парижа в 1814 г. несли символ Всевидящего ока в треугольнике с лучезарным сиянием.

В первой половине XIX в. на гвардейских штандартах преобладала державная символика.

Церемонии орденских корпораций в Петербурге и Москве справлялись с небывалой пышностью. Кресты и восьмилучевые звёзды девяти российских орденов под куполами залов Большого Кремлёвского дворца, драгоценные крестообразные орденские знаки на мундирах, орденские одеяния с крестами на роскошных супервестах (камзолах без рукавов) и далматиках (коротких мантиях с широкими рукавами), кресты, наградного оружия и парадных орденских сервизов, в которые накладывалась пища, – были лишь отзвуком прежней религиозности. В сложном большом гербе Российской империи 1882 г. – Архистратиг Михаил с огненным мечом и Архангел Гавриил помещены статистами к щиту с чёрным двуглавым орлом.

К концу XIX в. при отторжении обществом самодержавия ни государственная, ни церковная символика уже не вдохновляли. При нарастании признаков капитализма и революционных перемен император Александр III восстановил для армии средневековую атрибутику. С 1883 г. образы святых и иконы полковых праздников стали основными изображениями на дорогих, вышитых золотом и серебром армейских знамёнах и штандартах. С каймой, орнаментом и православным крестом в навершии они напоминали знамёна XVII в., но «вифлеемские звезды» по краю выглядели украшением. В 1900 г. была проведена унификация и утверждёны лёгкие шелковые полотнища с однотипным ликом Спаса Нерукотворного и девизом «С нами Бог».

Коммунистическая революция 1917 г. дала народу «огромную витальную силу» (Н.А. Бердяев). Новая вера породила новый народ. В Гражданской войне Красная мессианская символика помогала бороться за землю, равенство и волю всем народам страны. Малоизвестно, что калмыцкие кавалерийские формирования Красной армии бились под своим символом буддизма – свастикой.

Белая идея сражалась за величие «единой и неделимой России». Против красной мессианской символики, помимо триколора Петра I, правитель Юга России и Главнокомандующий Русской Армией генерал-лейтенант П.Н. Врангель по образцу знамён 1883 г. выставил Николая Чудотворца и девиз «Верою спасётся Россия!». «Республиканский» орёл Верховного правителя России адмирала А.В. Колчака лишился корон и скипетра, но взывал к восстановлению прежнего строя белым крестом, «мечом и державой», лентой Андрея Первозванного и надписью «Симъ побѣдиши». Дружины Св. Креста в армии А.В. Колчака помимо религизной символики использовали зелёный цвет сибирского сепаратизма.

Красный мессианизм одержал верх над Белой идеей, которой пришлось уйти в глухое подполье вплоть до перестройки М. Горбачёва. Время антисоветского реванша наступило с 1985–1988 г. Переродившаяся верхушка КПСС развернула убойную пропаганду очернения советского государства и его истории. В 1991 г. СССР был опрокинут и расчленён. Но выдвинуть новую мессианскую символику власть оказалась не способна. Российской Федерации в качестве герба дали двуглавого орла с императорскими (!) регалиями и бело-сине-красный флаг, армейским знамёнам вернули «лапчатые кресты» времён Петра III и Павла I, а гражданским – вид знамён 1883 г. с крестом девиз «С нами Бог!».

Всплывшая в конце 2011 г. «белая символика» нынешней оппозиции в отличие от Белой армии 1918–1921 гг., работает не на восстановление бывшего «русского пространства», а лишь на ценности неолиберализма.

Сегодня наша страна нуждается в новой мессианской идее и новой символике.

Примечания

[1]Бердяев Н.А. Национализм и мессианизм // Сб. ст. (1914–1918 гг.): http://www.biografia.ru/arhiv/633.html (режим доступа – свободный).

[2]Ливен Д. Российская империя и её враги с XVI века до наших дней. М., 2007. С. 67. Р. Киплинг, провозглашая избранность англо-саксов, считал, что Англия господствует над странами именем Бога.

[3]«Коммунистическая революция… была мессианизмом универсальным, она хотела принести всему миру благо и освобождение от угнетения» (Бердяев Н.А. Творчество и объективация: http://sbiblio.com/biblio/archive/berdaev_tvorchestvo/07.aspx (режим доступа – свободный). Саркисянц М. Россия и мессианизм. К «русской идее» Н.А. Бердяева. СПб., 2005.

[4]Тен Ю.П. Символы России и зарубежных государств. Ростов н/Д, 2008. С. 20.

[5]«Космос самопрограммируется, саморазвивается, самоконтролируется во всех своих составляющих», – пишет академик Российской Академии космонавтики Я.И. Колтунов: http://www.proza.ru/2011/08/26/131 (режим доступа – свободный). В 1982 г. академик М. А. Марков на Президиуме АН СССР докладывал: «...Информационное поле Вселенной слоисто и структурно напоминает “матрешку”, причем каждый слой связан иерархически с более высокими слоями, вплоть до Абсолюта, и является кроме банка информации еще и регулятором начала в судьбах людей и человечества» (http://teros.org.ru/content/view/156/40/).

[6]Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М., 1989; Он же. Язычество древней Руси. М., 1987.

[7]Крестообразные навершия на древках стягов встречались и до крещения. Артамонов В.А. Флаг // Герб и флаг России Х–ХХ века. М., 1997. С. 406–407.

[8]См.: http://www.youryoga.org/article/signs.htm, http://www.privatelife.ru/2004/tv04/n22/6.html. Вспышками, возникающими в результате энергетического обмена с мирами иных измерений «движется человечество». Рерих Н.К. Обитель света. М., 1992. С. 38–39. Накопления энергии повышают духовную мощь человека, народа и страны. «Народ опускается и погибает, когда материальное могущество превращается для него в кумира и целиком захватывает его дух». Бердяев Н.А. Судьба России. М., 1990. С. 187.

[9]Малов А.В. Символ небесного: знамена московских конных сотен XVII в. (комментарий в свете веры) // http://www.sedmitza.ru/text/400128.html

[10]Курбатов О. Ратное дело при царе Алексее Михайловиче в свете православной традиции // http://www.ruskline.ru/monitoring_smi/2006/04/11/ratnoe_delo_pri_care_aleksee_mihajloviche_v_svete_pravoslavnoj_tradicii/

[11]Узденников В.В. Монеты России XVIII – начала XX века. Очерки по нумизматике. М., 1994. С. 148, 192–193. Пятиконечные звёзды, появившиеся с 1827 г. на эполетах русских офицеров, служили всего лишь для различения чинов.

[12]Чепурнов Н.И. Наградные медали государства Российского. М., 2000. С. 251–253.

Пчелов Е.В.

Троны и тронные места в российском церемониале XVI–XVII вв.

Летом 1678 г. Москву посетило посольство Речи Посполитой, которое возглавляли князь Михаил Чарторыйский и волынский воевода Казимир Сапега; секретарём посольства был Иероним Комар. В составе посольства находился «дворецкий пана князя посла» Бернгард-Леопольд-Франциск Таннер. Он оставил описание этого путешествия, опубликованное отдельным изданием в Нюрнберге в 1689 г. (русский перевод книги, осуществлённый И. Ивакиным, увидел свет в 1891 г.). Послы въехали в русскую столицу 5/15 мая 1678 г., а 10/20 мая их принял царь Федор Алексеевич. Аудиенция проходила в Грановитой палате. Вот как об этом рассказывает сам Таннер: «Тут опять царедворцы высших чинов, в роскошных нарядах, по-прежнему повторили все титулы, сказанным уже порядком явились к услугам послов и по каменной, искусно построенной, украшенной четырьмя колоннами галерее, где стояли с пиками телохранители, одетые как швейцарцы в зелёную шёлковую одежду, привели к дверям великокняжеской палаты, где уже были опять три московских царедворца, ещё наряднее прежних; они сказанным уже образом пригласили в самую палату и, сами идя с прежними впереди, привели послов на место аудиенции. Это была обширная палата, коей свод посередине поддерживался колонной, которая и мешает поставить княжеский трон по середине, почему он и был поставлен предшественниками князя в стороне. Этот трон хотя и невелик, но драгоценен; состоит он из четырёх украшенных резными изображениями позолоченных колонн; верхняя часть похожа на кровлю или свод, кончаясь конусом, и замечательна как пышностью, так и ценностью. На верху трона – орёл двуглавый, с коронами на обеих головах, да, кроме того, над этими коронами высилась по середине ещё третья; это княжеский герб, часто встречавшийся нам в иных местах во время путешествия по Московии на верху башен и зданий. На этом троне высоко восседал великий князь Московский. Величие его, к удивлению присутствовавших, превосходило его возраст (ему было 18 лет); голову князя украшала блиставшая шапка, поверх коей была золотая, богато украшенная дорогими каменьями и другими драгоценностями корона; в руках был княжеский скипетр. Кафтан (tunica), на который от чрезмерного блеска (я стоял близко) нельзя было пристально смотреть, был столь роскошен, что и после, при возвращении на посольское подворье, только и было разговору, что о нём. Верхнее одеяние (paludamentum), накинутое как мантия, так блистало алмазами и жемчужинами, что московского царя, красовавшегося в этом убранстве, назвали убранным звёздами солнцем»  [1].

Оставляя в стороне описание регалий и одеяния царя (так, под «верхним одеянием» (paludamentum – плащ полководца, символ военной власти), вероятно, следует понимать бармы, состоявшие из определённого числа медальонов и надевавшиеся на плечи, что, по всей видимости, и обусловило такую аналогию), обратимся к описанию трона. Прежде всего, Таннер указывает его местоположение, которое, очевидно, показалось ему непривычным. Дело в том, что в европейских дворцах трон правителя занимал центральное положение по отношению к стене, у которой он стоял. В Грановитой же палате, судя по описаниям, графическим и живописным изображениям XVII в. и сохранявшейся в дальнейшем традиции, тронное место располагалось у её восточной стены (вход в палату находился на западе), но не в середине, а ближе к юго-восточному углу, между двух окон (всего в этой линии окон в восточной стене расположено четыре окна. Столько же окон имеют и северная, и южная стены; таким образом, общее число оконных проёмов большого размера составляет 12). Центральное пространство палаты занимал (и занимает ныне) столп, поддерживающий её своды. Таннер, пытаясь объяснить необычное расположение трона «в стороне», ближе к юго-восточному углу помещения, считает причиной этого факта именно наличие центрального столпа («колонны»), который и мешал поставить трон в середине. Такое, вполне рациональное объяснение кажется закономерным для европейца, но является ли оно верным с точки зрения русской реальности?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять, насколько расположение трона в Грановитой палате уникально для русской традиции, или же оно обнаруживает какие-либо параллели? Как вообще располагались троны в период Московской Руси, и что означало то или иное их местонахождение? Но вначале несколько слов о самой Грановитой палате. Как известно, она была построена в 1487–1491 гг. при Иване III итальянскими зодчими Марко Фрязиным и Пьетро Антонио Солари. В XVI в. она, по-видимому, ещё редко использовалась для посольских приёмов (в ней в основном проходили пиры), но в XVII в. её значение как зала для царских аудиенций возрастает  [2]. Название «Грановитая» применительно к палате известно лишь с середины XVI в.  [3] и обусловлено её внешним обликом, в котором заметны черты итальянской архитектуры эпохи Ренессанса (палата дошла до нас не в первоначальном виде; в частности, когда-то её увенчивала достаточно высокая четырёхскатная крыша). Но интересно, что организация внутреннего пространства палаты с центральным столпом в центре находится в русле традиций древнерусской архитектуры. Вот как описывает не сохранившуюся до наших дней трапезную Троице-Сергиева монастыря, построенную в 1469 г. известным зодчим Василием Дмитриевичем Ермолиным, сын антиохийского патриарха Макария Павел Алеппский, побывавший в Москве вместе с отцом в середине XVII в.: «Эта трапезная, как бы висячая, построена из камня и кирпича с затейливыми украшениями; посредине её один столб, вокруг которого расставлены на полках в виде лесенки всевозможные серебряно-вызолоченные кубки, как обыкновенно бывает в их столовых…»  [4].

К постройкам подобного рода относится и Владычная палата в Новгородском кремле, к счастью, существующая и ныне. Она была возведена по распоряжению новгородского архиепископа Евфимия в 1433 г.: «а мастеры делале немечкыи, из Заморья, с новгородскыми масторы»  [5]. Палата предназначалась для официальных приёмов и заседаний, здесь проходили собрания боярского Совета господ в последний период новгородской самостоятельности. Большой сводчатый зал палаты также имел столб в центре внутреннего пространства. Сам же архитектурный облик помещения выдержан в традициях средневекового зодчества Северной Европы: по словам М.К. Каргера, «если Грановитая палата Московского кремля, выстроенная несколько позднее итальянцем Марко Руффо, овеяна духом Возрождения, то новгородская палата – запоздалый памятник готики на Руси»  [6]. Между тем, при всём отличии архитектурного убранства, общая композиция «приёмного зала» в обеих палатах, как в Грановитой, так и во Владычной, схожа. Она вообще, вероятна, была характерна для средневековой Руси. Так, Павел Алеппский отмечает, что «столовые в этой стране, которые называют палатами, бывают четырёхугольные с одним только столбом посредине, будет ли строение из камня или строганного дерева»  [7]. По мнению исследователей, этот тип здания, вероятно, древнее XV в. «Неоднократно упоминаемые источниками гридницы (столовые палаты) Киева и Новгорода, по-видимому, послужили прототипами последующих трапезных палат монастырей»  [8].

Как бы то ни было, внутренняя топография большого зала Грановитой палаты с центральным столпом имела корни в предшествующей русской архитектурной традиции. Недаром за новгородской Владычной палатой позднее также закрепилось название «Грановитая» – сходство архитектурного решения и «функциональной принадлежности» привело к «переносу» наименования. Важно подчеркнуть, что московская Грановитая палата изначально, по-видимому, понималась именно как зал для пиров. Но если центральный столп Грановитой палаты не был для Руси необычным архитектурным явлением, то насколько необычным было угловое расположение царского трона?

Обратимся к сведениям о других тронных местах в Московском кремле. Ещё одно царское место (вероятно, второе по значимости) находилось в Средней (Середней) Золотой палате, строительство которой было завершено в 1508 г. Само название палаты, как уже неоднократно, со времён С.П. Бартенева, указывалось в историографии, скорее всего восходит к византийской Магнавре  [9] (хотя можно вспомнить недоумённое высказывание Р. Ченслора: «Я не вижу, однако, причин, почему бы ей так называться, ибо я видел много гораздо лучших, чем эта»  [10]). Здесь также проходили многочисленные аудиенции. В работе Майкла Флайера, где прекрасно показано, как организована фресковая живопись внутри сеней и самой палаты, в том числе и по отношению к расположению трона, отмечается, что тронное место в Средней Золотой палате располагалось аналогично тронному месту Грановитой – у юго-восточного её угла  [11]. Хотя в этом есть и определённые сомнения (см. далее).

Помимо этих двух палат, царские аудиенции проходили также поначалу (при Василии III) в Большой палате Набережных палат, обращённых фасадом на юг (т. е. к Москве-реке), а кроме того весьма часто при описании посольских приёмов упоминается и «Брусяная или Столовая изба». Не вполне ясно, какое именно помещение обозначалось этим названием – по мнению С.С. Подъяпольского, так именовалась отдельная палата, располагавшаяся за Золотой  [12]. Не ясно, как она выглядела и внутри, но, судя по описанию литовского посольства 1556 г., царь сидел «недалеко от кута в избе, по левой стороне входячи до избы»  [13], т. е. тронное место имело угловое расположение.

Итак, угловое положение тронного места в Грановитой палате, по-видимому, объясняется не столько центральным столпом, мешавшим поставить трон в центре стены, сколько, возможно, некоей общей традицией времён Московского царства, наблюдаемой сразу в нескольких случаях.

Обратимся теперь к изобразительным источникам XVII в. Самое раннее изображение аудиенции в Грановитой палате, вероятно, относится ко времени, близкому к началу XVII в. Это картина, находящаяся ныне в Будапештском музее изобразительных искусств и датируемая временем до 1638 г. Она изображает приём Лжедмитрием I польских послов 3 мая 1606 г. и выполнена весьма реалистично, хотя, возможно, и по описанию. Трон Лжедмитрия показан здесь стоящим у юго-восточного угла палаты между двух окон (вероятно, эта деталь его метоположения была в описании подчёркнута особо, поскольку расположение других окон в палате несимметрично), т. е. на своём «законном» месте. Грановитая палата изображена и на миниатюрах «Книги об избрании на царство Михаила Фёдоровича» (1672–1673 гг.), в частности на миниатюре, демонстрирующей царский пир, где трон царя расположен точно в том месте, где он и находился, причём с двух сторон от трона над окнами помещены киоты с иконами.

Совсем иную картину дают нам рисунки и гравюры, сопровождающие издания записок иностранцев, побывавших в составе посольств на приёме у русских государей. Посол датского короля Фредерика II Якоб Ульфельдт описал приём у Ивана Грозного в Александровой слободе, состоявшийся 21 августа 1578 г. В латинском издании его «Путешествия в Россию», которое увидело свет во Франкфурте-на-Майне в 1627 г., имеется гравюра И.Т. де Бри, изображающее это событие. Трон здесь стоит между двумя маленькими окнами в центре стены. Однако гравюра явно сделана по описаниям, вероятно, специально для франкфуртского издания, так как некоторые детали выглядят совершенно нереалистично – например, рынды, поднявшие свои топоры над головами, как бы замахивающиеся ими. В самом тексте Ульфельдта описания расположения трона нет, и можно думать, что гравёр просто воспроизвёл в данном случае западноевропейскую традицию.

Сложнее обстоит дело с изображениями Золотой палаты. Таковых сохранилось три. Первая по времени – гравюра, сопровождающая издание «Описания путешествия в Московию» секретаря голштинского посольства Адама Олеария (Шлезвиг, 1656 г.). Гравюра изображает приём посольства Михаилом Фёдоровичем 19 августа 1634 г. в Золотой палате. Описание Олеария не содержит указания на местоположение трона: «Аудиенц-зал представлял собою четырехугольное каменное сводчатое помещение, покрытое снизу и по сторонам красивыми коврами и сверху украшенное рисунками из библейской истории, изображенными золотом и разными красками. Трон великого князя сзади у стены поднимался от земли на три ступени, был окружен четырьмя серебряными и позолоченными колонками или столбиками, толщиною в три дюйма; на них покоился балдахин в виде башенки, поднимавшейся на 3 локтя в вышину. С каждой стороны балдахина стояло по серебряному орлу с распростертыми крыльями»  [14]. На гравюре же трон изображён, расположенным в центре у стены между двух больших окон, которые и «замыкают» с двух сторон эту стену палаты. Сложно сказать, насколько в основе этого изображения лежит рисунок, выполненный с натуры или вскоре после события по памяти, но издание 1656 г. готовилось ещё при жизни Олеария, что повышает достоверность изображения.

Второе изображение – рисунок пером автора «Заметок о России» Эрика Пальмквиста, военного атташе в шведском посольстве графа Густава Оксеншёрна к царю Алексею Михайловичу. Рисунок изображает приём посольства, состоявшийся 30 марта 1674 г. в Золотой палате. Здесь трон также расположен в центре стены между двух окон. Достоверность этого риснука велика. По словам С. Шубинского, «этот … рисунок имеет несколько погрешностей, так как Пальмквист рисовал его, разумеется, на память, по возвращении с аудиенции (напр., рынды, окружающие трон, представлены, вместо собольих, в горностаевых шапках), но в общем – он верен и характерен»  [15].

Третье изображение – гравюра из книги Бальтазара Койэтта «Исторический рассказ, или Описание путешествия господина Кунраада ван Кленка», который был голландским послом, прибывшим в начале 1676 г. ко двору Алексея Михайловича. Книга увидела свет в Амстердаме в 1677 г. Гравюра изображает приём голландского посольства в Золотой палате, имевший место 27 января 1676 г. Здесь опять-таки царский трон стоит в центре стены между двух окон, «фланкирующих» эту стену палаты  [16]. Изображение из книги Койэтта обнаруживает поразительное единство с гравюрой из книги Олеария. В самом описании аудиенции Койэттом местоположение трона не отмечено. Однако, и в данном случае близкое по времени к описываемым событиям издание книги Койэтта повышает достоверность изображения.

Можно думать, таким образом, что расположение трона в Золотой палате, по-видимому, всё-таки было центровым по отношению к стене.

Большое значение, как непосредственные свидетельства современников, имеют рисунки из так называемого «Альбома Мейерберга», иллюстрирующего его «Путешествие в Московию» (состоялось в 1661–1662 гг.). На одном рисунке изображён приём имперского посольства Алексеем Михайловичем в Грановитой палате 27 мая 1661 г. Сам Мейерберг описывает этот приём следующим образом: «Покой был довольно обширен, однако ж очень стеснял его посередине толстый столб, поддерживающий свод. Стены были украшены старинною живописью, и между окнами прислонены были к ним серебряные подсвечники. Кругом по этим стенам были поделаны неподвижные, покрытые коврами, лавки, на которые всходили по четырем ступеням. На них, по правую сторону от царя, на всем виду у него, отчасти даже и влево, сидели, с открытыми головами, в большом числе бояре, окольничие и думные дворяне из тайного великокняжеского совета, совсем не удостоившие нас поклоном ни при входе нашем, ни при выходе. Сам царь сидел на серебряном позолоченном престоле, поставленном не посередине, а в левом углу покоя, между двумя окнами, и казался в тени. Престол хоть и был возвышен, потому что под тремя своими ступенями имел подножием рундук, приходившийся вровень с лавками думных бояр, но не отличался величиною, да и темное помещение так скрадывало его блеск, что он не представлял никакого великолепия. Посередине его, над головою царя, висел образ Богородицы Девы. Вправо от него в окне возвышались часы, в виде башни. А в другом окне, замыкавшем угол его стены, стояла серебряная пирамида, державшая золотой шар. Выше к своду висели на стене еще два святые образа, выставленные для поклонения»  [17]. На рисунке мы видим не вполне точное описание этого события, в частности изображены пять ступеней рундука, да и внутренний вид палаты выполнен не слишком реалистично. Однако расположение трона передано верно по отношению к внутреннему пространству палаты, но не точно по отношению к описанию Мейерберга, отмечающего, что престол находится в левом углу палаты, хотя, возможно, взгляд, которого придерживается в данном случае Мейерберг, идёт со стороны трона, а не со стороны входящего в палату посла.

А. Мейерберг описывает и аудиенцию 30 мая 1661 г., которая проходила не в Грановитой палате, а в какой-то другой (возможно, Золотой?). Это описание весьма примечательно: «Великий князь предстал пред нас во всем блеске: в венце, со скипетром и в царской одежде, но в другом, менее просторном, покое, и на другом также престоле, тоже между двумя окнами, только у правого угла. В головах у него на престоле был повешен образ Пресвятой Девы. Направо, на серебряной пирамиде, лежал золотой шар (держава), тут же стоял и его тесть Илья Данилович, а влево окольничий Федор Михайлович Ртищев, главный дворецкий и не последний любимец государя. Пред царем, по обыкновению, стояли попарно, с каждой стороны, одетые в белое платье молодые князья, вооруженные серпообразными секирами. Влево и немного наискось от него, на лавках, поставленных на деревянном помосте, который возвышался только на две ступени, сидело у стены немало думных бояр с открытыми головами, а напротив их направо стоял со многими другими канцлер»  [18]. Здесь мы видим снова угловое расположение трона, правда, отличное от расположения трона в Грановитой палате. Если речь идёт в данном описании всё-таки о палате Золотой, то реальное местоположение трона в ней оказывается спорным.

Второй рисунок изображает аудиенцию, состоявшуюся 24 апреля 1662 г. в Теремном дворце. Мейерберг так описывает её: «Итак, мы вошли в верхний ярус к царю по лестницам и сеням, уставленным по обеим сторонам густыми рядами стрельцов в блестящем вооружении и везде сплошь устланным коврами так тщательно, что нельзя было видеть даже самого маленького непокрытого уголка ни на полу, ни на стенах, ни на потолке. Во втором покое его помещения, довольно обширного и с каменным сводом, освещенного восковыми свечами и везде обитого богато вытканными бельгийскими и персидскими обоями, на очень высоком престоле, поставленном, по обыкновению, в углу, у окна, восседал сам царь в нарядной шапочке, которая твердо сидела на голове от жемчуга и драгоценных камней, держа в правой руке скипетр, украшенный значительной величины алмазами; налево от него сидело на лавках немало бояр»  [19]. На рисунке, действительно, очень реалистично передана обстановка в одной из палат Теремного дворца и показано угловое расположение трона (о самой Престольной палате Теремного дворца см. далее). А. Мейерберг, по всей видимости, ошибается, называя палату, где стоял трон, «вторым» покоем, хотя, если не считать первого помещения, выполнявшего роль парадных сеней, тронная комната действительно будет второй по ходу движения в парадной части Теремного дворца.

В то же время, в этой связи примечательно и сообщение Станислава Немоевского, побывавшего в 1606 г. у Лжедмитрия I и на официальном приёме в Грановитой палате, и в деревянных государевых покоях. Там, в частном пространстве царской резиденции, «посередине комнатки устроены четыре ступени квадратом, обитые красным сукном, на них небольшой трон, весь окованный золотом, крупными рубиновыми зёрнами и бирюзою густо высаженный, турецкой работы … сидение на нём красного бархата, вышитое мелким жемчугом в виде чешуи»  [20]. Таким образом, в частных покоях могло быть расположение трона вообще в центре комнаты (впрочем, неясно, относилось ли это положение к нововведениям Лжедмитрия, ориентировавшегося на европейские образцы, или же отражало какую-то «местную» традицию).

Тем не менее угловое расположение трона можно считать наиболее распространённым, и важно понять, чем оно объясняется. Очевидно, что оно не восходит к иностранным образцам. В византийской традиции, на которую, казалось бы, в данном случае могли опираться и соответствующие русские реалии, расположение трона было иным. В Магнавре (Магна Аура – «Великая Золотая» палата) – зале для официальных приёмов в комплексе императорского дворца в Константинополе – трон находился в центре. Епископ Кремонский Лиутпранд, посещавший Византию во главе официальных посольств в 949 и 968 гг., так описывает трон византийских государей: «Перед императорским троном стояло бронзовое, но позолоченное дерево, на ветвях которого сидели птицы различных видов, тоже бронзовые с позолотой, певшие на разные голоса, согласно своей птичьей породе. Императорский же трон был построен столь искусно, что одно мгновение казался низким, в следующее – повыше, а вслед за тем – возвышенным; [трон этот] как будто охраняли огромной величины львы, не знаю из бронзы или из дерева, но покрытые золотом; они били хвостами о землю и, разинув пасть, подвижными языками издавали рычание» [«Антаподосис» («Воздаяние»), книга 6, V]  [21]. Трон византийских императоров был подобием трона царя Соломона, описание которого содержится в Библии. Кстати, оформление некоторых русских тронов также отсылало к этому библейскому образцу. Немоевский, рассказывая о царском троне, прямо говорит: «В общем этот трон – подобие Соломонова трона, как его описывают в Библии»  [22]. К библейскому прототипу восходит, по-видимому, и оформление самого древнего из сохранившихся русских тронов – «резного костяного кресла», традиционно относимого ко времени Ивана Грозного  [23]. Таким образом, имея аналогичные особенности внешнего оформления, троны русских и византийских государей различались по месту их расположения.

Троны западноевропейских монархов также имели центровое расположение – они занимали место в центре стены, как это видно на примере сохранившихся тронных залов Нового времени. С XVIII в. этот европейский образец утвердился и в имперской России. Угловое расположение трона известно, впрочем, в османской традиции. По словам русского посла Г. Нащокина (1592 г.) султан сидел «в угле, к дверем стороною», причём Л.А. Юзефович полагает, что османский двор в этом отношении унаследовал византийскую традицию (независимо от Москвы)  [24]. Однако на самом деле в Византии расположение трона было иным. Трон османских султанов в зале приёмов дворца Топкапы находился в углу, но не справа от входящих, а слева. Объяснение такому расположению следует, вероятно, искать вне христианского контекста.

Из всех иностранцев, посещавших Россию с посольствами в XVII в., только проницательный А. Мейерберг ближе всего подошёл к разгадке этого вопроса. Он пишет: «Итак, мы заметили тогда, да и после, что углы, по обычаю московскому, считаются почетными местами. Потому что престол великого князя мы всегда видели в углу, хотя гораздо удобнее было бы поставить его посередине, особливо в этом втором покое. Да и образа святых, которых москвитяне слишком уже почитают и всегда имеют их во всякой спальне, они тоже ставят в углах»  [25]. И действительно, топографически место расположения трона в Грановитой палате близко т.н. «красному углу» русского дома. Как известно, именно красный угол, называвшийся в народной традиции также почётным, старшим, святым, являлся наиболее семиотически значимой и почётной частью внутреннего пространства жилища. Он был сориентирован на восток или юг, и в свою очередь пространство дома было сориентировано по красному углу. В красному углу находились объекты, которым придавалась высшая культовая ценность, например, иконы (образа)  [26]. Расположение трона именно в красном углу могло быть символически связано с сакральностью самой фигуры русского царя, который воспринимался как своего рода живая икона, святыня, через которую осуществлялась связь с Богом и транслировалась Божья благодать. Важно отметить, что в изобразительных и письменных источниках присутствует сопряжение царского престола и сидящего на нём государя с иконами. Так, на уже упоминавшейся миниатюре, изображающей пир в Грановитой палате, из «Книги об избрании на царство Михаила Фёдоровича» (1672–1673 гг.) над местом, где сидит царь, с двух сторон расположены иконы Спасителя, Богоматери, Иоанна Предтечи и др. По описанию Немоевского, «над седалищем, где князь и сидел, на стене два образа Богородицы, унизанные мелким жемчугом»  [27]. По словам А. Мейерберга, «над головою царя висел образ Богородицы Девы»  [28]. Таким образом, можно полагать, что угловое расположение царского трона объяснялось сакрализацией образа московского государя и, соответственно, помещением его в красном углу внутреннего пространства палаты.

Располагаясь на троне в «красном углу» Грановитой палаты, московский царь, следовательно, сидел на востоке. Аналогичная, «восточная» ориентация присутствует и в западноевропейской традиции. Например, в тракайском замке Витовта трон стоял у окна с видом на озеро, у восточной стены. Очевидно, что ориентация на восток была одним из архетипов презентации монаршей власти в разных культурах, хотя и не универсальным. Характерна она прежде всего для христианской культуры, что, по всей видимости, связано с сопряжением трона и алтаря, чему посвящена недавняя работа М.А. Бойцова  [29]. Если усаживаемое на алтарь духовное лицо (или государь) в Западной Европе символически объединялось таким образом с Христом, то расположение трона на востоке также отвечало этой идее  [30]. Разумеется, и восприятие московского царя в качестве живой иконы аналогичным образом определяло восточное размещение тронного места. Тем не менее, существовали и иные ориентации (даже в рамках западноевропейской традиции). Так, троны короля-Солнце Людовика XIV в Версальском дворце находились у южных стен. Северную ориентацию демонстрируют восточные культуры. У монголов в шатре правителя вход находился на юге, а хан, следовательно, сидел спиной к северу  [31]. Таким же расположение трона было и в китайском императорском дворцовом комплексе Гугун, построенном во времена династии Мин.

Входившие в Грановитую палату лица сразу не видели царя, фигуру которого скрывал центральный столп. Чтобы пройти к государю, они должны были сначала идти направо, т. е. на юг, а затем повернуть налево и идти на восток, как бы обходя столп. Таким образом, внутри палаты они двигались справа налево, т. е. против часовой стрелки. Это движение было противоположно движению солнца (или движению посолонь в русской церковной лексике) и представляло собой движение против солнца. Именно такое движение было принято в Русской Православной церкви при круговом движении во время богослужения: при обхождении купели, аналоя, храма. Но принято оно было после церковной реформы патриарха Никона и опиралось на греческие церковные образцы. Полемика старообрядцев с никонианами, как и семиотика обоих типов движения в церковных обрядах в целом, подробно исследованы Б.А. Успенским  [32]. В то же время движение против солнца было одновременно и движением по направлению к солнцу, навстречу солнцу.

Здесь важно отметить, что ассоциация русского царя с солнцем была общим местом культуры того времени. Безусловно, она восходит к очень древним архетипам. Соотнесение правителя с солнцем прослеживается на материале Древнего Египта (культ Ра, религиозная деятельность Эхнатона), Ближнего (например, в Вавилоне и у хеттов  [33]) и Дальнего (богиня солнца Аматэрасу в Японии – прародительница императорской династии) Востока; Индии (первый царь Ману – сын солнца); Античности (например, в эпоху Эллинизма и в императорском Риме  [34]); Византии; доколумбовой Америки (правители инков считались потомками солнца) и многих других культур  [35]. С солнцем сопоставляли и русских князей (Владимир «Красно Солнышко» в былинах, сопоставление с солнцами русских князей в «Слове о полку Игореве»  [36], «Наше солнце зашло» – слова митрополита Кирилла о кончине Александра Невского и т. д.  [37]). Московских государей сравнивали с солнцем и церковные деятели и иерархи, как например, антиохийский патриарх Иоаким, обращавшийся к Фёдору Ивановичу в 1586 г.: «Солнце же наше в нынешние дни – Ваша Царская милость; и кто видит Царское лицо, возрадуется и прославит Бога, давшего тебя в утверждение просвещения восточной церкви Христовой, как солнце светящее над всеми звездами»  [38]; Иосиф Волоцкий в послании к Василию III; афонские монахи по отношению к Ивану IV («солнце христианское»); патриарх Никон – к Алексею Михайловичу («великое солнце сияющее» и т. д.) (в этой связи существенен эпитет «светлый» (в титулатуре по отношению к Лжедмитрию I даже «пресветлейший»  [39]), применявшийся к царю и соотносящийся с понятием «белый царь»)  [40]. И иностранные послы, как уже упоминавшийся Таннер, англичанин Карлейль, который в 1664 г. сравнивал царя на троне «с солнцем, которое высилось как бы в своей триумфальной колеснице»  [41], или Мейерберг, писавший, что «если случится увидать запряженную многими белыми лошадьми карету царицы, подражающей Юпитеру или Солнцу, подумаешь, что видишь четверых Камиллов, справляющих свой триумф»  [42]. Образ «царя-солнца» утвердился и в российской поэзии (по крайней мере, с 1656 г.  [43]), как например, в стихах Симеона Полоцкого  [44], Лазаря Барановича (1674 г.) и других авторов. Такое отождествление присутствует в русской культуре и позднее, в XVIII–XIX вв.  [45]

Поскольку с солнцем соотносился и образ самого Христа (свет – образ Бога), то сопоставление царя с солнцем также несло и христологическую семантику. Царь представлял собой как бы «живой образ» Бога на земле. Он уподоблялся Христу – «Солнцу праведному» (именно так назван в одном из источников Лжедмитрий I)  [46]. В ту же схему «укладывается» и царское облачение, которое, по сохранившимся вещам и многочисленным письменным свидетельствам, было золотым  [47]. Золото являлось значимым элементом в оформлении и царских тронов. Следовательно, движение к солнцу, к Христу было одновременно движением к государю, и наоборот. Движение входящих к трону в кремлёвской Золотой палате оказывалось аналогично движению в Грановитой палате, т.е. также шло навстречу солнцу.

Шедшие на приём в Грановитую палату лица должны были подниматься на верхнее, Красное крыльцо от Соборной площади по двум лестницам (третья лестница, непосредственно примыкавшая к Грановитой палате и также именовавшаяся Красным крыльцом, использовалась для царских выходов). Хорошо известно, что послы христианских государей поднимались по лестнице, примыкавшей к паперти Благовещенского собора, а послы нехристианских государей по центральной лестнице и, тем самым, их путь был короче (следовательно, в сакральном пространстве верховной русской власти они находились меньшее время). Датчанин, бывший в Московии при принце Вольдемаре в середине 1640-х гг., сообщает: «…их отвели к Его Царскому Величеству по лестнице влево, к Великокняжеским покоям, по которой обыкновенно водят послов христианских держав, в обход справа налево, а потом по другой лестнице опять направо, для более продолжительной и торжественной пышности. Но есть ещё две другие лестницы, из которых самая средняя, для язычников и турок, имеет только девять ступеней, чтобы показать им, собакам, кратчайший путь в переднюю комнату, когда их приводят к представлению»  [48]. Сходным образом описывает ситуацию и Адам Олеарий: «Нас повели налево через сводчатый проход и в нём мимо очень красивой церкви (это говорят, собор) в залу аудиенции, находящуюся направо на верхней площади. Нас потому должны были провести мимо их церкви, что мы христиане. Турок, татар и персов ведут не по этой дороге, но сразу же через середину площади и вверх по широкому крыльцу»  [49]. Конечно, сложно себе представить, чтобы средняя лестница имела только девять ступеней, хотя на миниатюре из «Книги об избрании на царство Михаила Фёдоровича» их изображено именно девять. Возможно, имелся в виду лишь один из пролётов. Л.А. Юзефович предполагает связь числа ступеней с монгольско-тюркской числовой символикой  [50]. Полагаю, что в качестве аналогии здесь может выступать обычай девятикратного преклонения колен подданными в ходе церемонии интронизации нового монгольского хана (ср. другие проявления символики числа девять: девять хвостов знамени Чингис-хана; девять войлочных чепраков, составлявших походный трон Батыя)  [51].

На самом крыльце (т. е. верхней площадке) приходящие поворачивали направо и шли на север, входили в Святые сени и проходили их почти насквозь до входа в собственно палату. Следовательно, приближаясь к Грановитой палате, они двигались слева направо, т. е. посолонь, как бы вместе с солнцем. А во внутреннем пространстве палаты совершали круговое движение в противоположном направлении. Внешнее и внутреннее пространства, таким образом, разделялись не только собственно стенами палаты, но и различным характером движения к ней и внутри неё.

Именно тронное место, как уже отмечалось в историографии, было точкой отсчёта и для композиционной программы росписей Грановитой палаты  [52], и для расположения мест присутствовавших на официальных церемониях лиц. Сохранившиеся росписи восходят к композициям, созданным в конце XVI в. Существенно, что тронное место справа и слева сопровождали изображения русских государей в своего рода хронологической последовательности. Изображение более раннего по времени жизни – Владимира Святого – находилось по правую руку от сидевшего на троне монарха, а царя Фёдора Ивановича – по левую. Красный угол палаты был точкой «стяжения» и трёх портретных рядов великих и удельных князей. Их изображения расположены в откосах оконных проёмов вдоль трёх стен палаты. Общее число представленных в росписях князей – 24, что также, вероятно, имеет определённое символическое значение. Первый ряд, великих князей – от Ярослава Мудрого до Ивана Калиты, шёл вдоль восточной стены к красному углу, с севера на юг. Второй ряд, великих князей – от Дмитрия Донского до Ивана Грозного – вдоль южной стены, опять-таки по направлению к красному углу, с запада на восток. Наконец, третий ряд, святых удельных князей – от Петра Муромского до Михаила Черниговского – вдоль северной стены, с запада на восток, точнее к северо-восточному углу палаты. Итак, портретные росписи вдоль южной и северной стен сориентированы на восток, а роспись вдоль восточной стены – на юг. По семиотической иерархии в отношении портретных рядов князей естественным образом восточная и затем южная стороны оказывались значимее северной. Интересно, что это расположение в самых общих чертах примерно соответствует и топографии великокняжеского и царского некрополя в Архангельском соборе. Великие князья похоронены в соборе вдоль южной стены, первоначально в направлении от востока, а затем к востоку; а удельные – вдоль западной и северной стен. Юго-восточный угол внутреннего пространства храма, как показали исследования А.Г. Мельника, в XVI–XVII вв. являлся преобладающим местом для размещения гробниц святых, при этом «наиболее характерным таким местом являлось неширокое пространство между южным входом в церковь и иконостасом»  [53]. В юго-восточном углу храма находилось и царское место в Успенском соборе Кремля, т. е. Мономахов трон, расположение которого относительно иконостаса рассмотрено, в частности, в специальной работе Майкла Флайера  [54] (при этом, разумеется, царь был обращён лицом к иконостасу, но располагался в том же секторе пространства, что и сидя на троне)  [55].

На официальных церемониях в Грановитой палате тронное место служило также и точкой отсчёта для размещения царского окружения. Так, на изображающей пир миниатюре из «Книги об избрании на престол Михаила Фёдоровича» справа от царского стола (со стороны смотрящего) или по левую руку от царя изображён стол духовенства во главе с митрополитом. На картине же из Будапештского музея, изображающей приём в Кремле польского посольства Лжедмитрием I в мае 1606 г., духовенство во главе с патриархом, наоборот, занимает место по правую руку от царя (эта картина восходит, очевидно, к современным польским описаниям посольства). «Правая лавка» считалась самой почётной  [56] и очевидно, что иерархия мест выстраивалась по отношению к царскому месту, а не по отношению к смотрящему на него. Между тем, в текстах, связанных с приёмом царём Алексеем Михайловичем восточных православных патриархов в 1666 г., при описании мест справа и слева от царского трона это описание соотнесено с точкой зрения наблюдателя, а не с точкой зрения наблюдаемого, в чём Б.А. Успенский усматривает признаки последовательного использования одной, внешней по отношению к описываемому объекту, точки зрения, получившей распространение после никоновских реформ  [57].

Расположение трона в Грановитой палате следующим образом вписывалось в пространство Соборной площади Кремля: справа от царя находился Успенский собор и митрополичьи (затем патриаршьи) палаты; слева – Архангельский собор (с могилами предков), «придворный» Благовещенский собор и здание приказов. Таким образом, духовная власть оказывалась расположенной по правую сторону от государя, а светская – по левую, что также соответствует семиотической иерархии правого и левого в русской и шире, христианской, культуре  [58]. Лицом же царь был обращён к комплексу дворцовых построек.

Существенно также, что в Грановитой палате, равно как и во время приёма в Александровской слободе и других подобных случаях, трон располагался рядом с окном или даже между двумя окнами. Тем самым послы двигались не просто символически навстречу солнцу, но и реально навстречу свету, который как бы исходил со стороны царя. Такое освещение опять-таки соотносилось с образом царя-солнца. Важно отметить, что «красный угол», в котором располагался трон, в пространстве жилища «указывал на полдень, на свет, на всход, на красную (или божью) сторону»  [59]. Царские же аудиенции, как правило, происходили в первую половину дня, между заутреней и обедней  [60], т. е. в то время, когда солнце светило в окна и таким образом как бы физически сопрягалось с царём. Поскольку в Грановитой палате имелись окна в северной и южной, боковых стенах, то тронное место с восседающим на нём государем освещалось вполне достаточно, а золотые царские одежды и свет из окон, окружавший фигуру царя, создавали яркое, солнечное впечатление. Восхождением к солнцу было и движение вверх: по лестницам, поднимавшимся на Красное крыльцо, к тронным палатам.

Сам царский трон находился также на некотором возвышении. Число ступеней трона указывается в источниках по-разному. Чаще всего упоминаются три ступени (К. Адамс, 1553–1554 гг.; С. Гейс, 1593 г.; С. Немоевский, 1606 г.; Г. Паэрле, 1606 г.; Дневник Марины Мнишек; А. Олеарий, 1634 г.; А. Мейерберг, 1661 г.), но есть упоминания о четырёх (А. Гюльденстиерне, 1602 г.; Г. Тектандер, 1602 г.; С. Немоевский, 1606 г.; возможно, четвёртая ступень была возвышением перед троном, на котором могли стоять придворные или находиться места для царевичей и т. п.  [61]) и даже двух (Б. Койэтт, 1676 г.  [62]). На миниатюре из «Книги об избрании на царство Михаила Фёдоровича», изображающей пир в Грановитой палате, царский стол стоит на возвышении из трёх ступеней. Сохранившийся двойной трон царей Иоанна и Петра Алексеевичей также имеет три ступени. Напомню, что библейский трон царя Соломона имел шесть ступеней. Число три имело, конечно, сакральный характер и было связано с христианской символикой. Расположение трона у окна/окон перестало быть актуальным в XVIII в., когда под европейским влиянием утвердилось иное расположение – в центре стены, обычно имевшей не окна, а двери.

Царское кресло имелось и в Теремном дворце (1635–1636 гг.), фасад которого обращён на юг – к Москве-реке. Вход во дворец располагался с востока, однако, для того, чтобы пройти во дворец, сначала необходимо было подняться по лестнице Постельного крыльца на Верхоспасскую площадку, а затем повернуть налево к лестнице Золотого крыльца уже собственно дворца, имевшей два пролёта, между которыми вновь располагался поворот налево. Таким образом и здесь происходило движение против часовой стрелки, т. е. противоположное движению посолонь. Однако, само царское место в Престольной палате Теремного дворца (третьем помещении от входа) находилось, как можно думать, у западной стены, вернее, у окна юго-западного угла комнаты (ср. описание Мейерберга и соотв. рисунок). Расположение царского места в Теремном дворце на западе, а не на востоке, было противоположно его расположению в других палатах, что, вероятно, можно объяснить характером самих дворцовых помещений – более официальные из них, церемонии «первого порядка»  ориентированы в этом контексте на одну сторону света, а более приватные, связанные с личными покоями монархов – на противоположную. В дальнейшем, на протяжении XVIII в. расположение царских мест уже в новой столице России также обнаруживает эту двойственность, хотя ориентации на восток отдаётся предпочтение.

Тронная комната существовала и в загородном царском дворце в Коломенском, построенном при царе Алексее Михайловиче в 1667 г. Трон находился здесь в левом углу, у окна, на дощатом рундуке с одной ступенью, а за этой комнатой находился царский кабинет, где также имелся рундук с двумя ступенями для царского места в левом углу противоположной от входа стены  [63]. Иными словами, внутри комнат царское место располагалось примерно так же, как и в Теремном дворце. В Коломенском дворце это был юго-восточный угол комнат, т.е. в принципе тот же красный, однако, спиной царь сидел к югу, а не к востоку. Входящие во дворец должны были сначала подняться по лестнице, имевшей два пролёта, на второй этаж, двигаясь при этом слева направо, т. е. посолонь, а затем совершали движение в противоположном направлении, справа налево, проходя в царские комнаты. Таким образом, в Коломенском дворце относительно движения наблюдается та же картина, что и в Грановитой палате Кремля. Движение во внутреннем пространстве палат и вне их носит противоположный характер, при этом для внутреннего пространства характерно движение против солнца.

В заключение, можно вспомнить о дворцовом строительстве в Кремле XIX в. При сооружении Большого Кремлёвского дворца Константином Андреевичем Тоном тронное место в Андреевском зале заняло центральное положение, причём именно у западной, глухой стены (оформлением зала и тронного места занимался архитектор Ф.Ф. Рихтер). Новые традиции для архитектора оказались более значимыми, чем следование более древним русским образцам  [64].

Примечания

[1]Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 году. Пер. с лат., примечания и приложения И. Ивакина. М., 1891. С. 51–52.

[2]Юзефович Л.А. «Как в посольских обычаях ведётся…» Русский посольский обычай конца XV – начала XVII в. М., 1988. С. 97.

[3]Подъяпольский С.С. Московский Кремлёвский дворец в XVI в. по данным письменных источников // Древнерусское искусство. Русское искусство позднего Средневековья: XVI век. СПб., 2003. С. 106.

[4]Путешествие антиохийского патриарха Макария в Россию… описанное его сыном архидьяконом Павлом Алеппским // Чтения в обществе истории и древностей Российских. М., 1898. Кн. 4. С. 33.

[5]Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов // Полное собрание русских летописей. Т. 3. М., 2000. С. 416.

[6]Каргер М.К. Новгородское зодчество // История русского искусства. Т. 2. М., 1954. С. 69.

[7]Путешествие… С. 96.

[8]Ильин М.А., Максимов П.Н., Косточкин В.В. Каменное зодчество эпохи расцвета Москвы // История русского искусства. Т. 3. М., 1955. С. 284.

[9]Подъяпольский С.С. Указ. соч. С. 107; Подъяпольский С.С., Евдокимов Г.С., Рузаева Е.И., Яганов А.В., Яковлев Д.Е. Новые данные о Кремлёвском дворце рубежа XV–XVI вв. // Древнерусское искусство: Русское искусство позднего Средневековья. XVI век. СПб., 2003. С. 51–52.

[10]Иностранцы о древней Москве / Сост. М.М. Сухман. М., 1991. С. 30.

[11]Флайер М. К семиотическому анализу Золотой палаты Московского кремля // Древнерусское искусство: Русское искусство позднего Средневековья. XVI век. СПб., 2003. С. 178–186.

[12]Подробнее см.: Подъяпольский С.С. Указ. соч. С. 110–115.

[13]Цит. по: Юзефович Л.А. Указ. соч. С. 98.

[14]Олеарий А. Описание путешествия в Московию. М., 2003. С. 48–49 (пер. А.М. Ловягина, 1906 г.).

[15]Шубинский С. Шведское посольство в России в 1674 г. // Исторический вестник. № 3. 1882. С. 655.

[16]См., например: «Во утверждение дружбы…»: Посольские дары русским царям. Каталог выставки / ГИКМЗ «Московский Кремль». М., 2005. № 36. С. 78–79.

[17]Путешествие в Московию барона Августина Мейерберга… // Утверждение династии. М., 1997. С. 85.

[18]Там же. С. 89.

[19]Там же. С. 167.

[20]Иностранцы о древней Москве. С. 208–209. По всей видимости, речь идёт о «персицком престоле», подаренном Борису Годунову шахом Аббасом в 1604 г.

[21]Лиутпранд Кремонский. Антаподосис; Книга об Оттоне; Отчёт о посольстве в Константинополь / Изд. подготовил И.В. Дьяконов. М., 2006. С. 106, 108.

[22]Иностранцы о древней Москве. С. 208.

[23]«И сделал царь большой престол из слоновой кости и обложил его чистым золотом; К престолу было шесть ступеней; верх сзади у престола был круглый, и были с обеих сторон у места сиденья локотники…» (III Царств, X, 18–19). Выделенные в тексте особенности Соломонова трона (трон из кости, круглый верх спинки и локотники) сближают русский костяной трон с библейским описанием.

[24]Юзефович Л.А. Указ. соч. С. 98.

[25]Путешествие в Московию барона Августина Мейерберга… С. 89.

[26]Подробнее см.: Байбурин А.К. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. М., 2005. С. 152–153, 176–187.

[27]Иностранцы о древней Москве. С. 207.

[28]Путешествие в Московию барона Августина Мейерберга… С. 85.

[29]Бойцов М.А. Сидя на алтаре // Священное тело короля: Ритуалы и мифология власти. М., 2006. С. 190–262.

[30]В христианской традиции с востоком тесно связан сам Христос, а восток обладает особой благостностью (Подосинов А.В. Символы четырёх евангелистов. Их происхождение и значение. М., 2000. С. 143).

[31]Султанов Т.И. Чингиз-хан и Чингизиды: Судьба и власть. М., 2006. С. 80–81.

[32]Успенский Б.А. Крест и круг: Из истории христианской символики. М., 2006. Гл. 2.

[33]Иванов Вяч.Вс. К типологии древнеближневосточных гимнов солнцу // Иванов Вяч.Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры. Т. 3. М., 2004. С. 296–299. Хеттское самоназвание царя – «Моё солнечное божество».

[34]Ср. сопоставление Александра Македонского с египетским богом Амоном-Ра (выступавшим в образе быка; отсюда позднейший эпитет Александра – «двурогий»). Восточные традиции оказали влияние и на Рим. Так, близнецы, родившиеся у Антония и Клеопатры получили имена Александр Гелиос и Клеопатра Селена (Кравчук А. Закат Птолемеев. М., 1973. С. 173); император Нерон изображался в виде Гелиоса (помимо других богов, см.: Неверов О.Я. Нерон-Юпитер и Нерон-Гелиос // Художественные изделия античных мастеров. Сборник статей / Государственный Эрмитаж. Л., 1982. С. 101–110); культ солнца под восточным влиянием оказался непосредственно сопряжённым с императорской властью, по крайней мере, начиная с эпохи Северов (что отразилось, в частности в нумизматике – см.: Абрамзон М.Г. Римский императорский культ в памятниках нумизматики. Магнитогорск, 1993. С. 132–136). Следует учитывать существование в Древнем Риме и самостоятельного солнечного культа; в поздний императорский период, опять-таки не без влияния восточных культов – культа «Солнца Непобедимого» (Sol invictus), официально введённого в Риме в 274 г. н. э.

[35]Многочисленные примеры см.: Иванов Вяч.Вс. Солярные мифы // Мифы народов мира. Энциклопедия. Т. 2. М., 1992. С. 461–462; Брагинская Н.В. Царь // Там же. С. 614–616.

[36]«Хотятъ прикрыти 4 солнца» (имеются в виду четыре князя – участники похода), «Солнце светится на небесе, Игорь князь въ Руской земли».

[37]Показательно, что княгиня Ольга в «Повести временных лет» сопоставляется в контексте её крещения с «сияющей луной в ночи» и «зарёй перед рассветом» (Повесть временных лет. СПб., 1996. С. 32, 169). Соотнесение князя с солнцем находит воплощение и в некоторых эмблематических образах древнерусской культуры (см.: Гордиенко Э.А. Розетка на печатях князя Изяслава Ярославича // История и культура древнерусского города (К 60-летию В.Л. Янина). М., 1989. С. 235–239).

[38]Цит. по: Дьяконов М.А. Власть московских государей. Очерки из истории политических идей Древней Руси до конца XVI века. СПб., 1889. С. 88.

[39]Вероятно, по аналогии с титулом польского короля – «наияснейший» (см.: Собрание государственных грамот и договоров. Ч. 2. М., 1819. С. 210 и др.).

[40]См. многочисленные примеры: Трепавлов В.В. «Белый царь». Образ монарха и представления о подданстве у народов России XV–XVIII вв. М., 2007. С. 50–54.

[41]Цит. по: Бартенев С.П. Московский Кремль в старину и теперь. Кн. 2. М., 1916. С. 144.

[42]Путешествие в Московию барона Августина Мейерберга… С. 155.

[43]Богданов А.П. Стих и образ изменяющейся России: последняя четверть XVII – начало XVIII века. М., 2005. С. 5.

[44]См., например: Хорошкевич А.Л. Герб // Герб и флаг России: X–XX века. М., 1997. С. 239 (здесь же и примеры сравнения с солнцем всего Московского государства).

[45]Ср., к примеру, слова принца Ш. де Линя по поводу смерти Екатерины II: «Солнце, освещавшее наше полушарие, навеки сокрылось» (Елисеева О.И. Повседневная жизнь благородного сословия в золотой век Екатерины. М., 2008. С. 150). Самые поздние трансформации, окрашенные семейными традициями любви к детям, можно усмотреть в домашних детских прозвищах императрицы Александры Фёдоровны – “Sunny”, и цесаревича Алексея – «Солнечный луч».

[46]Успенский Б.А. Царь и Бог // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1. М., 1994. С. 119; Он же. Царь и самозванец. Самозванчество в России как культурно-исторический феномен // Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб., 2002. С. 152.

[47]О золоте в христианской культуре см.: Аверинцев С.С. Золото в системе символов ранневизантийской культуры // Византия. Южные славяне и Древняя Русь. Западная Европа / Сб. ст. в честь В.Н. Лазарева. М., 1973. С. 43–52; в русском искусстве XVII в.: Бусева-Давыдова И.Л. Культура и искусство в эпоху перемен. Россия семнадцатого столетия. М., 2008. С. 238–240.

[48]Два сватовства иноземных принцев к русским великим княжнам в XVII столетии / Пер. А.Н. Шемякина // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. М., 1867. Кн. 4, IV. С. 9 (вторая пагинация).

[49]Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно / Введение, перевод, примечания и указатель А.М. Ловягина. СПб., 1906. С. 34.

[50]Юзефович Л.А. Указ. соч. С. 93.

[51]Султанов Т.И. Указ. соч. С. 72. Число девять в качестве символа высшей власти присутствует и в других восточных культурах, например, в Китае и Японии императорский дворец мог именоваться «чертогом Девятого неба» («Девятивратным чертогом») (Сто стихотворений ста поэтов / Предисловие, перевод, комментарии В.С. Сановича. СПб., 1994. С. 192–193).

[52]См., например: Вьюева Н.А. Грановитая палата. М., 2003. С. 28 и сл.

[53]Мельник А.Г. Гробница святого в пространстве русского храма XVI – начала XVII века // Восточнохристианские реликвии / Ред.-сост. А.М. Лидов. М., 2003. С. 537.

[54]Флайер М. «Мономахов трон» Ивана Грозного в пространстве перед иконостасом // Иконостас: Происхождение – Развитие – Символика / Ред.-сост. А.М. Лидов. М., 2000. С. 599–620.

[55]Мономахов трон расположен в юго-восточной части храма, подобно коронационному помосту (анавафре) византийских императоров в храме Св. Софии (о расположении анавафры см.: Поляковская М.А. К словарю поздневизантийского церемониала: анавафра // Вспомогательные исторические дисциплины. Вып. XXX. СПб., 2007. С. 261).

[56]Юзефович Л.А. Указ. соч. С. 133.

[57]Успенский Б.А. Крест и круг. С. 201–202.

[58]Ср.: Кудрявцев М.П. Москва – Третий Рим: Историко-градостроительное исследование. М., 1994. С. 212–216.

[59]Байбурин А.К. Указ. соч. С. 152.

[60]Юзефович Л.А. Указ. соч. С. 99 («В яркие солнечные дни этот свет бил в лицо послам, а царский престол оставался как бы немного в тени»). Ср. впечатление А. Мейерберга – «Сам царь сидел на серебряном позолоченном престоле, поставленном не посередине, а в левом углу покоя, между двумя окнами, и казался в тени» (Путешествие в Московию барона Августина Мейерберга… С. 85) и Б. Таннера, приведённое в начале статьи.

[61]А. Мейерберг прямо пишет, что престол «под тремя своими ступенями имел подножием рундук, приходившийся вровень с лавками думных бояр» (Путешествие в Московию барона Августина Мейерберга… С. 85).

[62]Посольство Кунраада фан-Кленка к царям Алексею Михайловичу и Феодору Алексеевичу. СПб., 1900. С. 403.

[63]Суздалев В.Е. Русское чудо. Царский дворец в Коломенском – шедевр русского деревянного зодчества второй половины XVII – первой четверти XVIII века. М., 2005. С. 63, 70.

[64]Судя по фотографиям второй половины XIX в., этот трон имел 7 ступеней. В современной «реконструкции» зала три трона стоят на возвышении в шесть ступеней.

Зверев С.В.

Золотые монеты в церемонии венчания на царство в XVI–XVII вв.

Торжественная церемония венчания на великое княжение (с 1547 г. - на царство), которая носила сакральный характер, была превнесена на Русь из Византии. Первым венчали на великое княжение 4 февраля 1498 г. Димитрия Ивановича, внука великого князя Ивана III. Ранее летописи, и другие письменные источники говорят только о чине «вокняжения». Можно предполагать, что эта церемония происходила в храме при участии митрополита и в присутствии представителей знати.

Венчание на великое княжение Дмитрия-Внука в 1498 г. в целом соответствовало византийскому чину  [1]. Но оно включало некоторые русские особенности. К ним следует отнести прежде всего поучение, которое говорил митрополит великому князю и которое входило, как существенная часть, в состав самого чина венчания. Также русскими особенностями было хождение Дмитрия к гробам предков и тройное осыпание великого князя золотыми и серебряными монетами при выходе из Успенского, Архангельского и Благовещенского соборов: «А князь великий Дмитрей в шапке и в бармах из Пречистые идет к Архангелу в двери что от площади. И как из дверей выйдет и тут его на мосту осыпати денгами <золотыми> и серебреными трижды великого князя сыну князю Юрию... А как князь великий Дмитрей выйдет из Архангела из дверей и тут его осыпати денгами же златыми и серебреными трижды князю ж Юрию. А от Архангела идет к Благовещению. И в Благовещение октению молвят и крестом его благословят по тому же. Да как пойдет от Благовещения да как ступит с станочные ступени на площадь и тут его великого князя Дмитрия осыпати денгами златыми и серебреными трижды князю же Юрию»  [2].

В Византии такого обряда не было. Там золотые монеты использовали для разбрасывания в толпу придворных. В сочинении Кодина об обрядах Константинопольского двора и чинах Великой Церкви отмечено, что после завершения церемонии венчания «император отходит, где образ святого великомученика Георгия: стоит же при нем казначей его, держащ многие златницы, которые император взимая мещет на предстоящих бояр и честных отроков, сколко похощет». Далее следует объяснение разбрасывания императором золотых монет: «Вина метания пенезей есть сия: желает император, дабы вси начальники, и честнейшие юношы, воинство и весь купно народ, ядуще и пиюще веселилися от его свойственных иждивений, десять дней рядом, или болше (ниже бо определено число дней) совершенное празднество совершают светлыми всегда, и дорогими одеждами украшении»  [3].

Обряд осыпания монетами видимо пришел на Русь с Востока и означал пожеланние богатства, счастья, долголетия. Он прочно вошел в свадебный обряд Средевековой Руси. Жениха и невесту осыпали хмелем, пшеном и монетами. Согласно «Домострою» это были «денги золотые и наугородки золочены»  [4], т. е. золотые и позолоченные монеты русской чеканки. «Осыпание» также стало важным элементом венчания на великое княжение, а затем - венчания на царство, причем доверяли его «брату или ближнему сородичу» государя  [5].

В Чине венчания на царство Ивана IV в 1547 г. указано: «А поставленный боговенчанный Царь Князь Великий Иван Васильевич, всея Русии самодержец, поидет из церкви Пречистыя Богородицы, в царском венце и в святых бармах, южными дверми, к церкви святаго Архистратига Михаила; и как Князь Великий из дверей придет от площади, и туто его на мосту осыпати златыми денгами и серебряными, трижды, Великого князя брату Князю Юрью Васильевичю»  [6].

В Архангельском соборе была ектения, государь получил благословение от протопопа крестом. Затем он знаменовался у икон и, не снимая царского венца, прикладывался у гробов своих предков - великих князей. «И как Князь Великий из церковных дверей изыдет, и туто его осыпати денгами же златыми и серебреными, трижды, брату же его Юрью Васильевичю… И потом Князь Великий идет от святаго Архангела Михаила к Благовещению Пречистыя Богородицы, и в Благовещение потомужде ектению говорят, и протопоп благословит его крестом; да пойдет от Благовещения, да как ступит с останошние степени на площадь, придет к середней лестницы, и туто Великого Князя осыпати денгами златыми и серебреными, трижды, брату же его Князю Юрью Васильевичю»  [7].

Это был важный этап церемонии. Не случайно в Царственной книге помещена иллюстрация с изображением осыпания Ивана IV монетами при венчании на царство.

Не приходится сомневаться, что золотые и серебряные деньги, которые были использованы на церемонии, несли имя Ивана. После реформы Елены Глинской 1535–1538 гг. все более ранние монеты великих и удельных князей были «заповеданы» и к 1547 г. в денежном обращении страны использовали копейки, денги (1/2 копейки) и полушки (1/4 копейки), чеканенные при Иване IV  [8].

Венчание на царство Фёдора Ивановича 31 мая 1584 г. также следовало переосмысленному византийскому чину и уже включало вручение государю не только венца, барм и скипетра, но впервые ему было вручено «державное яблоко». Также впервые в обряде «осыпания» были использованы только золотые монеты, и в завершение церемонии происходило ещё одно осыпание государя монетами вместе с царицей: «И паки возлагает на главу царьский венец и вручает скипетр и царству содержание многоценно яблоко. И приходит государь паки на свое царьское место, и тут осыпал государя денгами золотыми боярин князь Иван Федоровичь Мстиславской. И по совершении божестъвенныя службы иде государь по посланному пути к соборному храму Архистратига божия Михаила во всемь пристроении царскаго величества. А царица Ирина стояла в Грановитой полате в окне и с нею чеснородны княгини и болярони. И быв государь у гробов отца своего и протчих прародителей, и иде ко Благовещению, и тут государя осыпал золотыми денгами тот же боярин князь Иван Федоровичь Мстиславской и в Золотой полате на царьском месте потому же осыпал и в царицыных полатах на месте с царицею Ириною Федоровною еще осыпал»  [9].

Выбор боярина И.Ф. Мстиславского для этой роли был не случаен. Он первенствовал в Думе, как родственник царской семьи. Он был сыном двоюродного брата Ивана Грозного и внуком сестры великого князя Василия III Евдокии и крещёного казанского царевича Петра Ибреимовича. Блестящая родословная И.Ф. Мстиславского позволяла выбрать именно его для проведения обряда осыпания царя золотыми деньгами и не привлекать более близких родственников государя, чтобы не нарушать хрупкого политического равновесия между его шурином Б.Ф. Годуновым и дядей Н.Р. Захарьиным-Юрьевым  [10].

Указание на осыпание «золотыми денгами» ясно обозначает обычные монеты русской чеканки, но чеканенные не на расплющенных кусочках серебряной проволоки, а сделанные из золота. Со дня смерти Ивана Грозного до венчания на царство его сына прошло достаточно времени, чтобы успеть изготовить монетные штемпели с именем нового государя. Поэтому трудно сказать чьё имя – Ивана или Фёдора – несли золотые монеты, которыми осыпал государя И.Ф. Мстиславский.

Следует отметить, что при венчании на царство Фёдора Ивановича было изменено само место осыпания царя монетами в Успенском соборе. Если в более ранних церемониях осыпание происходило на выходе из храма, то в 1584 г. Федора Ивановича осыпали золотыми деньгами непосредственно на царском месте, сразу по получении им государственных регалий. Последовавшие затем осыпания монетами при выходе из Архангельского и Благовещенского соборов вполне соответствовали традиции. Но потом обряд был еще повторен дважды. И.Ф. Мстиславский осыпал царя золотыми монетами также в Золотой палате и ещё в «в царицыных полатах на месте с царицею Ириною Федоровною».

Все эти изменения отражают развитие церемонии в сторону большей пышности. В дальнейшем осыпание государя только золотыми монетами стало обычным при венчании на царство. Но при этом произошло возвращение к традиционной форме тройного осыпания при выходах царя из Успенского, Архангельского и Благовещенского соборов.

Б.А. Успенский проследил эволюцию чина венчания на царство методом поглощения и расширения от чина поставления Дмитрия-Внука в 1498 г. через чины венчания на царство Ивана IV в 1547 г. и Федора Ивановича в 1584 г. к чину венчания на царство Бориса Годунова в 1598 г. Годуновым к церемонии были добавлены элементы византийского чина, включающие вторичное возложение шапки Мономаха и провозглашение «аксиос» после миропомазания и причащения между возложениями венца  [11].

Борис венчался на царство 3 сентября 1598 г. При выходах из соборов его осыпал золотыми монетами боярин князь Ф.И. Мстиславский, который занял первое место в Думе после смерти отца  [12].

Иностранцы, которые становились свидетелями обряда осыпания царя золотыми монетами при венчании на царство, не всегда могли правильно понять происходящее. К. Буссов писал: «Там 1-го сентября 1597 г. в церкви св. Марии, которую они называют “Пречистая”, что значит “заступница”, патриархом (который в этой стране является главой духовного сословия) был возложен на него царский венец. Так правитель страны получил золотую карету, которой он долго домогался всякими хитростями и вражьими кознями. По окончании церемонии коронации, когда царя вывели из церкви, в народ бросили много денег».  [13] К. Буссов спутал осыпание царя золотыми монетами с обычной для придворных празднеств Европы практикой разбрасывания народу денег и памятных медалей, что всегда вызывало большую суету, возню и драки при их подбирании. Строгий порядок на церемонии царского венчания требовал избегать подобных эксцессов.

А.С. Мельникова, специально исследовавшая все этапы монетной чеканки Бориса Годунова, особо отмечает осторожность, с которой новый избранный государь начинал выпуск монет от своего имени. Она доказала, что в период после смерти царя Фёдора Ивановича в январе 1598 г. до коронации Бориса в начале сентября монетные дворы чеканили копейки с именем покойного государя. А.С. Мельникова также сделала вывод, что имя Федора Ивановича на монетах помешали и позднее, уже после венчания на царство Бориса Фёдоровича: «Выпуск монет с именем нового царя был важнейшей правительственной акцией, имевшей международное значение, и акция эта, судя по данным монет, осуществлялась в начале царствования Бориса Годунова далеко не просто. Об этом свидетельствует весьма оригинальная группа монет, особенность которых заключается в том, что лицевые стороны копеек относятся ко времени царствования Бориса, а оборотные – Федора Ивановича. Более того, для чеканки этих монет были выбраны такие штемпеля лицевых сторон, где наиболее ярко выражены датирующие признаки»  [14]. Примером могут служить новгородские и псковские копейки с именем Федора, но с датой кириллическими буквами «РЗ» под конём, что указывает на 7107 г. «от Сотворения Мира», который начался 1 сентября 1598 г. Такое оформление монет можно расценить как стремление подчеркнуть преемственность царской власти и законность новой династии  [15].

Можно предположить, что для самой церемонии венчания на царство Борис Годунов также приказал использовать золотые монеты не со своим именем, а с именем Федора Ивановича.

Не известно было ли при венчании на царство Бориса Годунова проведено осыпание царя золотыми монетами в царицыных палатах вместе с его супругой Марией Григорьевной, как это было сделано ранее для царя Фёдора Ивановича и царицы Ирины. Все последующие государи ко времени венчания на царство ещё не были женаты и в XVII в. в таком расширении обряда осыпания необходимости не было.

При венчании на царство Дмитрия Ивановича (Лжедмитрия I) произошло дальнейшее развитие церемонии. На Самозванца дважды возложили Шапку Мономаха (или во второй раз использовали Шапку Казанскую), и еще возложили императорскую корону сделанную мастерами Австрийского императора  [16]. Церемонию подробно описал архиепископ Елассонский Арсений: «Царь пошел со всеми боярами и синклитом в Соборную церковь и встал на уготованном и высоком месте посредине церкви, и там был венчан патриархом кир Игнатием царским венцом, диадемою и короною отца своего Ивана Васильевича, присланною от кесаря, великого царя Алемании, в присутствии на том же высоком месте архиреев. После венчания всеми царскими регалиями патриархом, (царь) пошел в соборный Архангельский храм, поклонился и облобызал гробы великих князей, вошел и внутрь придела Иоанна Лествичника, где находятся гробы царей Иоанна и Феодора, и поклонился им. Там, в приделе, стоял хорошо убранный аналогий. на котором находилась корона благочестивейшего князя Владимира Мономаха. И там венчал его этою самою короною великого князя Владимира Мономаха смиренный архиепископ Архангельский, некогда Елассонский и Демоника из Эллады, возложил её на главу его, молясь и сказав “Аксиос”. Певцы пропели то же самое “Аксиос”. И после того, как он был коронован, отправились в великий храм Пречистой Богородицы, и там находившиеся патриарх и архиреи, когда вошли в церковь Пречистой Богородицы, начали божественную литургию»  [17].

Наблюдавший церемонию венчания на царство Дмитрия Ивановича Ж. Маржерет писал о выходе Самозванца из Успенского собора: «Затем, когда он выходил из сказанной церкви, направляясь в Архангельскую, по пути бросали мелкие золотые монеты, стоимостью в пол-экю, в экю и некоторые в два экю, отчеканенные для этого случая, так как в России совсем не делают золотых монет»  [18]. Голландский резидент И. Масса писал, что «золотые монеты разбрасывались на пути следования процессии»  [19].

Указание на то, что золотые монеты были отчеканены специально к церемонии, позволяет предполагать, что при осыпании Лжедмитрия I были использованы золотые монеты разного размера с именем Дмитрия Ивановича. Самозванец провозглашал возвращение на трон представителя законной царской династии, после узурпаторов-Годуновых. Поэтому имеющиеся в казне золотые монеты с именем Бориса вряд ли было возможно использовать.

А.В. Лаврентьев, который посвятил целое исследование государственным печатям, наградным знакам и медалям Лжедмитрия I, сделал верный вывод, что состав «осыпала», скорее всего соответствовал устоявшейся практике. В то же время, он пишет: «Не было, кстати, никаких проблем и с теми, кому обычно доверялось “осыпание” – “ближними сродниками”: налицо был клан “дядьёв” по матери, Нагих, в том числе родные братья вдовой царицы, Андрей и Михаил Фёдоровичи, а также престарелый и слепой Симеон Бекбулатович и проживавший со времен Годунова в Москве один из сыновей Кучума, сибирский царевич Еналей»  [20].

Такой список возможных участников церемонии осыпания царя золотыми монетами вызывает возражения. Совершенно немыслимо, чтобы сибирский царевич Еналей (Джан-Али), будучи мусульманином, мог быть привлечен к такой церемонии. «Дядья» нового царя не могли похвастать родовитостью, а кандидатура Симеона Бекбулатовича, как «отставного» великого князя «Всея Руси», также не могла быть принята. Впрочем, в 1605 г. в таких поисках не было необходимости. В Думе первенствовал боярин князь Ф.И. Мстиславский, родственник царской семьи, который уже в 1598 г. участвовал в обряде осыпания золотыми. На наш взгляд, именно Ф.И. Мстиславский осыпал золотыми монетами Лжедмитрия I на церемонии венчания на царство 22 июля 1605 г.

На сегодняшний день известно три экземпляра золотых монет с именем «царя и великого князя Дмитрия Ивановича» - две одинаковые монеты весом в «угорский» (т. е. соответствующие весу венгерского червонца – 3,4 г. золота) и одна монета весом в 10 «угорских». Такие крупные золотые монеты на Руси называли «португалами»  [21].

Монета «в десять угорских» с именем Дмитрия Ивановича копирует внешний вид крупных жалованных золотых Ивана Грозного. На лицевой стороне помещено изображение двуглавого орла со щитом на груди с изображением «ездеца», а на оборотной – такое же изображение орла с единорогом в нагрудном щитке. Круговые надписи полностью копируют титул «отца», который к началу XVII в. уже не вполне соответствовал принятому царскому титулу. На монете помещена усечённая «большая титла»: «Божиею милостию царь и великий князь Дмитрей Иванович всея Руси Владимерский, Московский, Ноугородцкий, Псковский, Тверьский, Полоцкий, царь Казанский, царь Астраханский»  [22]. Отсутствует «царство Сибирское», но присутствует давно утраченный и «выпавший» из царского титула Полоцк.

Штемпели этой крупной монеты были выполнены очень аккуратно. Изображения двуглавых орлов красивы и пропорциональны, надписи выполнены чёткими ровными буквами. Понятно, что мастер тщательно и без спешки работал над штемпелями.

Совсем иначе выглядят монеты «в один угорский». Понятно, что меньший размер заставил отказаться от геральдических щитков на груди орла и стал причиной помещения самого краткого титула: «Божиею милостию царь и великий князь Дмитрей Ивановичь всея Роусии»  [23]. Но само качество исполнения штемпелей гораздо ниже. Изображения двуглавых орлов очень схематичны и неказисты, буквы надписей разного размера и очень грубого начертания. Всё это указывает на поспешность изготовления орудий чеканки. Возможно, именно такие золотые монеты изготовили летом 1605 г. в первые недели правления Лжедмитрия I при подготовке к церемонии венчания на царство «сына Грозного».

На наш взгляд, существовало две серии золотых монет Дмитрия Ивановича. В 1605 г. к венчанию на царство, специально «для этого случая», поспешно отчеканили довольно грубые золотые монеты весом в «половину угорского», «угорский» и «два угорских», которые Ж. Маржерет именует монетами «стоимостью в пол-экю, в экю и некоторые в два экю». А к весне 1606 г., без спешки, были изготовлены красивые и качественные штемпели для новых золотых монет, которые были использованы на свадьбе Лжедмитрия I с Мариной Мнишек 8 мая 1606 г.

Венчание было объединено с коронацией Марины. На пышной церемонии произошло традиционное русское осыпание жениха и невесты золотыми монетами и привычное для дворов Европы разбрасывание золотых денег в народ.

Свадебный чин Самозванца сохранился. Осыпал новобрачных золотыми монетами боярин князь Ф.И. Мстиславский  [24].

Прибывший в Москву в 1606 г. с польскими послами коронный подстолий С. Немоевский писал в своих мемуарах: «Два раза бросали через голову государю горсть португалов, золотых и позолоченных денег с государственным гербом. На португалах с одной стороны особа государя по пояс… с латинской надписью “aetatis suae 24 ”, с другой двуглавый орел, в груди у которого единорог, а кругом по-русски императорский титул»  [25].

А.В. Лаврентьев совершенно правильно соотнес это описание «португалов» с одним из типов «польских медалей» Лжедмитрия I  [26]. Тем самым было подтверждено высказанное ранее мнение о явном сходстве оборотной стороны этой медали с другими золотыми монетами Самозванца  [27].

В собрании Государственного Эрмитажа сохранился единственный экземпляр такой серебряной позолоченной медали. На лицевой стороне поясное изображение царя анфас с королевской короной на голове, с державой и скипетром в руках, на плечах две цепи, одна из которых с крестом. Вокруг латинская надпись: “DEMETRIVS. IOANNIS. D. G. IMPERATOR. RVSSIAE. ANN0. AETAT. SVAE. Z4 ” (Дмитрий Иоаннович Божиею милостию император России. год жизни его 24). На оборотной стороне в картуше изображение двуглавого орла под тремя коронами, на груди которого щит с изображением единорога. Вокруг надпись: «Дмитрей Иванович Божиею милостию цесарь Роский. Лета царство своего 1»  [28].

С. Немоевский отметил: «Бросали в церкви среди знатнейших особ… португалы с царским гербом… два раза; после выхода… бросали деньги то золотые, то вызолоченные разов шесть или семь»  [29]. Архиепископ Елассонский Арсений также сообщает об осыпании новобрачных по выходе из Успенского собора «бесчисленными деньгами и несметным количеством флоринов»  [30].

В то же время, по европейской традиции монеты разбрасывали народу. Г. Паерле писал, что по выходе из собора, «когда великий князь переступил через порог, Мстиславский бросил народу из золотого сосуда, подле него стоявшего, несколько золотых монет, ценою в 1, 5, 10 и даже 20 червонцев»  [31]. И. Масса также сообщал о разбрасывании в толпу золотых монет «величиною с талер до самых мелких в пфенниг»  [32]. П. Петрей писал, что «по выходе новобрачных из церкви, бросили народу несколько тысяч золотых монет, нарочно для того приготовленных, с изображением на обоих сторонах орла двуглавого. Некоторые из медалей стоили 2 венгерских червонца, другие – менее»  [33].

Ксендз Я. Велевицкий верно отметил в своем сочинении, что многократное разбрасывание денег в толпу народа делалось «по примеру других государей, оказывающих таким образом свою радость и щедрость»  [34]. Очевидцы сообщали о драках русских людей из-за денег и замечали спесивое пренебрежение присутствовавших на церемонии поляков  [35].

Объединенная царская свадьба и коронация царицы Марины стала первой попыткой привнести в русский церемониал европейскую традицию разбрасывания народу монет и медалей. Но в XVII в. традиция не прижилась. Последующие венчания на царство происходили по прежнему чину. Изготовление специальных коронационных жетонов для разбрасывания в толпу возобновилось в 1724 г. при императоре Петре I. В XVIII – XIX в. золотые и серебряные коронационные жетоны уже стали непременным атрибутом коронационных торжеств.

В чине венчания на царство Василия Шуйского отсутствует заключительная часть документа с описанием обряда осыпания золотыми. Но 11 июля 1613 г. при венчании на царство Михаила Федоровича Романова монетам осыпал его всё тот же боярин князь Ф.И. Мстиславский. Всё было сделано по чину «прежних государей». В первый раз молодого царя осыпали монетами на выходе из Успенского собора: «А как Царь и Великицй Князь Михайло Федорович всея Русии изыде из дверей на рундук, и осыпал Царя и Великого Князя золотыми деньгами и серебряными трожды боярин Князь Федор Иванович Мстиславской. А мису держал с золотыми казначей Микифор Васильевич Траханиотов»  [36].

Затем обряд был повторен при выходе из Архангельского собора: «А егда Царь и Великий Князь из церковных дверей изыде, и туто его осыпал золотыми деньгами боярин Князь Федор же Иванович, а мису держал кахначей же Микифор». И третье «осыпание» по традиции произошло в конце церемонии венчания на царство: «И поиде Государь Царь и Великий Князь от Благовещенья к своим Царским палатам среднею лествицею; и как сступити с остаточныя степени на площадь и прииде к средней лествице, и туто Царя и Великого Князя осыпал деньгами золотыми и серебряными по томуж боярин Князь Федор Иванович Мстиславской, а осыпал везде потрижды»  [37].

Бедственное положение Москвы после освобождения от поляков и оскудение царской казны заставило в 1613 г. использовать в церемонии не только золотые, но также серебряные монеты. Это был последний случай использования серебра в составе «осыпала».

В Книге об избрании на царя Михаила Федоровича, созданной в 1673 г., помещена иллюстрация со сценой осыпания юного государя монетами.

В Перечне из Чиновной книги «О венчании на царство царя Алексея Михайловича» отмечено: «30. Как Царь вышел из соборных дверей на рундук, осыпал его золотыми трижды боярин Никита Иванович Романов, а мису с золотыми держал стряпчий с ключем Михаило Рищев.

31. Изволил Царь быть в соборе Архангела (встретил протопоп со крестом и была эктения), прикладывался у святых икон, к мощам царевича Дмитрия, потом чинил поклонение гробу отца своего и прочих гробов царских и великих князей; при выходе из того собору, в паперти осыпан был золотыми, таким же образом как и прежде у Успенского собора.

32. Еще изволил Государь быть у Благовещения, тем же образом, как у Архангела, и при выходе осыпан золотыми втретие»  [38].

Участвовавший в обряде «осыпания» боярин Н.И. Романов был двоюродным братом царя Михаила Федоровича и ближайшим родственником нового государя по мужской линии. Но боярин скончался бездетным. Для коронаций сыновей царя Алексея Михайловича уже трудно было найти столь «ближнего сродича» и для сохранения высокого статуса обряда пришлось поручать осыпание золотыми тем, кто не был связан родством с династией, но также имел царское происхождение - крещеным касимовским и сибирским царевичам, которые являлись поданными русского царя.

В Перечне из Чиновной книги «О венчании на царство царя Федора Алексеевича» также сказано: «И Великий государь пойде из соборные церкви во всем своем царском сану в венце во святых бармах с скипетром южными церковными дверми. А как великий государь изыде из дверей на рундук и осыпал великого государя золотыми Касимовский царевич. А мису держал стряпчей, что у Крюка, Алексей Тимофеев сын Лихачев.

А потом пойде великий государь к церкви Архистратига Михаила по имосткам. Егда же войде в ту церковь, и протопоп благословил великого государя крестом Господним. А Великий государь целова святые иконы и у гроба благовернаго царевича Дмитрия, а потом прощался у гроба деда и отца своего государева и прочих царских и великих князей гробов и пойде из церкви западными дверми.

Еегда Великий государь изыде из церковных западных дверей в паперть и тут ево государя осыпал золотыми Касимовский царевич.

А от Архангела пошел к церкви Благовещения Пресвятыя Богородицы и когда вниде в церковь и протопоп благословил великого государя Животворящим Крестом Господним.

А великий государь целова святые иконы и по совершении ектеньи, принял благословение от протопопа, пойде из церкви к своим царским палатам тою же восходную лестницею, которою пришел от Архангела и как ступил с последние ступени на мосты и его великого государя осыпал золотыми трижды Касимовской же царевич»  [39].

Касимовский царевич – Василий Арсланович (Сеид-Бурхан бен Арслан хан), крещеный (в 1653 г.) правнук сибирского хана Кучума, который после смерти в 1626 г. своего отца Касимовского царя Арслана бен Али получил его земельные владения в Касимовском уезде, но именовался уже «царевичем», а не «царем»  [40].

Обряд венчания царя Федора Алексеевича имел важное отличие от прежних церемоний. В Успенском соборе государь при венчании на царство получил причастие не у царских врат, как ранее, а в алтаре. Такое право имели только священники и следовательно после такого обряда царь получил святительские права по примеру императоров Византии. Так в этой переменой в церемонии венчания на царство был подведен итог полемике возникшей в 1650-х гг. полемике о старшинстве «священства» и «царства»  [41]. Это изменение в русле следования византийской модели было подготовлено ещё при царе Алексее Михайловиче  [42], но возможно окончательное оформление идеи священства царства и нового имперского старуса Русского государства было сделано молодым царём Фёдором Алексеевичем  [43].

Сохранившиеся в РГАДА документы позволяют понять, что в 1676 г. для венчания на царство Федора Алексеевича не было осуществлено поспешной чеканки золотых монет с именем нового государя. Вполне подходили уже имеющиеся золотые монеты с именем его отца Алексея Михайловича, который еще в 17674 г. провозгласил Федора законным наследником престола  [44]. «Для осыпания Великого Государя царевичем Касимовским» из разных приказов (Разряда, Большой Казны и др.) были взяты имеющиеся в наличии различные золотые монеты  [45].

Венчание на царство братьев соправителей Ивана и Петра Алексеевичей 25 июня 1682 г. полностью соответствовало церемонии 1676 г. Юных государей три раза трижды осыпали золотыми монетами при выходах из Успенского, Архангельского и Благовещенского соборов сибирские царевичи Григорий и Василий Алексеевичи  [46]. Они были правнуками хана Кучума. Их отец Иш-салтан (Алексей) в середине XVII в. принял православие и его семья заняла видное место при дворе. Царевич Василий Алексеевич даже имел более тесные родственные связи с царской семьёй. Его жена Анна Семёновна Грушецкая была сестрой Агафьи Семёновны Грушецкой - первой жены царя Фёдора Алексеевича.

Дальнейшая судьба золотых монет, использованных в обрядах «осыпания» при венчании на царство, не вполне ясна. Например, дорогие ткани, использованные при венчании на царство, частично возвращались в царскую казну, а оставшиеся становились подарками участникам церемонии. После венчания на царство Ивана и Петра Алексеевичей: «А в Соборной церкви Царский Их поставленный он путь, бархоты и атласы,обнимали на то уготованные чиновники, и отнесоша их на казенный двор в Их Государеву казну. А с Царского Их высокого чертожного места червленыея сукна, которыми было обито, и постлано до дверей, пожаловали Великие Государи церковников, певчих дьяков и поддьяков»  [47].

Учитывая сакральный характер обряда «осыпания», проводимого «братом или ближнем сородичем» государя, можно предположить, что монеты после окончания церемонии также собирали специальные служители. Возможно, что эти золотые монеты затем использовали для царских вкладов в храмы и монастыри.

Примечания

[1]Барсов К.В. Древне-русские памятники священного венчания царей на царство в связи с греческими их оригиналами. М., 1883.

[2]Там же. С. 37–38.

[3]Там же. С. 17.

[4]Домострой. СПб., 1994. С. 73.

[5]Древняя российская вивлиофика. М., 1788. Ч. 7. С. 32–33, 297–300, 365–368, 470–474.

[6]Барсов К.В. Указ. соч. С. 88.

[7]Там же. С. 89.

[8]Мельникова А.С. Русские монеты от Ивана Грозного до Петра Первого. М., 1989. С. 14–46; Зверев С.В. История денег в России. М., 2005. С. 13–14.

[9]ПСРЛ. Т. XХХIV. С. 232.

[10]Павлов А.П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове (1584-1605 гг.). СПб., 1992. С. 30.

[11]Успенский Б.А. Царь и патриарх. Харизма в России (Византийская модель и её русское переосмысление). М., 1998. С. 339–340.

[12]ПСРЛ. Т. XIV. С. 51.

[13]Буссов К. Московская хроника// Хроники смутного времени. М.. 1998. С. 17.

[14]Мельникова А.С. Указ. соч. С. 67.

[15]Там же. С. 68.

[16]Лаврентьев А.В. Царские «шапки» кремлёвской казны XVI – начала XVII в. и медаль с изображением Лжедмитрия I // Нумизматика на рубеже веков. Нумизматический сборник. Ч. XV. М., 2001. С. 188–207.

[17]Дмитриевский А.А. Архиепископ Елассонский Арсений и вновь открытые исторические мемуары. Киев, 1899. С. 105.

[18]Маржерет Ж. Состояние Российской империи. М., 2007. С. 167.

[19]Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937. С. 111.

[20]Лаврентьев А.В. Царевич – царь – цесарь. Лжедмитрий I, его государственные печати, наградные знаки и медали. 1604–1606 гг. СПб., 2001. С. 71.

[21]Спасский И.Г. «Золотые» – воинские награды в допетровской Руси // Труды Гос. Эрмитажа. Т. 4. Нумизматика. Вып. 2. С. 94–95.

[22]Карзинкин А.А. О медалях царя Дмитрия Иоанновича (Лжедмитрия I) // Труды Московского Нумизматического Общества. М., 1889. Т. I. С. 59.

[23]Там же.

[24]СГГД. Ч. 2. С. 293.

[25]Титов А.А. Рукописи славянские и русские, принадлежащие Действительному Члену Императорского Русского Археологического Общества И.А. Вахрамееву. М., 1907. Вып. 6. С. 60.

[26]Лаврентьев А.В. Царевич – царь – цесарь… С. 74.

[27]Зверев С.В. Польские медали Лжедмитрия I. Их назначение и датировка // Нумизматический сборник. Материалы научно- практической конференции «100-летие Московского нумизматического общества». М., 1990. С. 48.

[28]Карзинкин А.А. Указ. соч. С. 60.

[29]Лаврентьев А.В. Царевич – царь – цесарь… С. 74.

[30]Дмитриевский А.А. Указ. соч. С. 112.

[31]Карзинкин А.А. Указ. соч. С. 57.

[32]Масса И. Указ. соч. С. 134.

[33]Карзинкин А.А. Указ. соч. С. 58.

[34]Записки гетмана Жолкевского о Московской войне. СПб., 1871.

[35]Дневник Марины Мнишек. СПб., 1995. С. 53.

[36]СГГД. Ч. 3. С. 86.

[37]Там же.

[38]Барсов К.В. Указ. соч. С. 96–97.

[39]Там же. С. 106.

[40]Вельяминов-Зернов В.В. Исследование о касимовских царях и царевичах. Ч. 3. СПб., 1866.

[41]Седов П.В. Закат Московского царства. царский двор конца XVII в. СПб., 2006. С. 238.

[42]Успенский Б.А. Царь и патриарх. Харизма в России (Византийская модель и её русское переосмысление). М., 1998. С. 153–161.

[43]Богданов А.П. Чины венчания российских царей// Культура средневековой Москвы XVI–XVII вв. М., 1995. С. 220–224.

[44]Седов П.В. Указ. соч. С. 137–138.

[45]РГАДА. Ф. 396. №№ 15990, 15992, 15993.

[46]ПСЗ. Т. II. C. 437–438.

[47]Там же. С. 438–439.

Зайцева Л.П.

Исторический опыт регламентации военных знамен в России в XVIII–XX вв.

Функциональное назначение военного знамени таково, что оно предполагает оказание ему особых почестей в его среде бытования. Существует целый комплекс церемониалов, направленных на сплочение воинского коллектива, на формирование у личного состава верности Отечеству, воинскому долгу и присяге, воспитанию высоких нравственных качеств воина. Весь процесс регламентации военного знамени в исторической реалии включает в себя: ритуал вручения Боевого Знамени, ритуал приведения к военной присяге, ритуалы размещения знамени в части (вынос и относ знамени, строевой смотр, хранение), ритуалы отдания воинских почестей знамени, ритуалы участия знамени в парадах, торжественных мероприятиях.

В России на протяжении многих веков складывалось особое отношение к знаменному церемониалу, которое зафиксировано законодательными, нормативными актами. В тоже время, как отмечают специалисты, «знакомство с историей армий других государств, в частности Европы, позволяет сделать вывод, что нигде, кроме России, воинские знамена не играли той роли, не стали тем священным символом в армии, ради которого офицеры и солдаты шли на смерть».

Такое отношение к знамени в русской армии сложилось не под воздействием каких-либо законодательных актов, а передавалось от поколения к поколению. И лишь в дальнейшем преемственность традиций стала основополагающим звеном соответствующих нормативных статей и Воинских уставов.

История развития знаменных церемониалов своими корнями уходит в глубину веков. Летописные сведения указывают на существование в Древней Руси определенных, причем строго установленных правил функционирования знамен в их исторической реалии. Как отмечают исследователи, уже в XIII столетии под стягом отправлялась церковная служба, и заключались договора. Общественно-политическое развитие Московского государства способствовало совершенствованию знаменного церемониала. По мнению специалистов, в России XVI–XVII вв. существовал достаточно стройный и отработанный военный церемониал, состоявший из целой серии как церковных, так и чисто военных ритуальных действий.

В начале XVIII в., в связи с организацией регулярной армии, регламентация военных знамен получает нормативную основу. Воинским Уставом 1716 г. четко определяется порядок знаменного церемониала. Особыми статьями предусматривалось принятие военной присяги под знаменем, определялась ответственность за сохранность знамени, вводились военные чины при знамени – прапорщик и подпрапорщик, устанавливался порядок выноса знамени, и отдание ему чести. Следует отметить, что на протяжении всего XVIII столетия наряду с тем, что совершенствовались знаменные церемониалы, оказывались особые почести знаменам, они по-прежнему не были выделены из предметов обмундирования и снаряжения.

Совершенно иное значение военным знаменам придается при Павле Петровиче. Воинский Устав 1796 г. законодательно закреплял за военными знаменами значение войсковых регалий. По положению Устава предусматривалась особая присяга на верность солдат знамени. Впервые вводилась специальная глава «Об освящении новых знамен и об отдаче старых», которой определялся специальный церемониал освящения знамени в качестве военной святыни, а старые знамена получали статус боевых реликвий, особо почитаемых в воинской части.

В XIX столетии продолжился процесс регламентации военного знамени в исторической среде. Учитывая нравственное значение знамени, как полковой регалии, в начале XIX в. вводится правило пожалования знамени при особой Грамоте, которой отводилась роль юридического документа, подтверждающего факт пожалования воинской части знамени. Опыт использования знаменных Грамот оказался настолько востребован, что правило пожалования воинской части при особой Грамоте стало нормативной нормой.

По сложившейся традиции XIX столетия, все редакции Воинского Устава о гарнизонной службе содержат разделы, посвященные регламенту размещения, знамен в части. В соответствии с организационными изменениями армейских частей уточнялись, конкретизировались правила выноса и относа знамен, их участия в строевых смотрах, в караулах. Все изменения и дополнения в знаменном регламенте помимо статей Устава, утверждались именными императорскими Указами или приказами по Военному Ведомству.

К началу XX столетия в России сложился специальный знаменный регламент, ритуалы которого сформировали особое церемониальное искусство. Традиции знаменного церемониала имели большое значение не только для армейской среды, но и для общественной, культурной жизни Российской империи.

В ходе военных действий Первой мировой войны, установленные Правила для парадов и церемоний, продолжали исполняться, с учетом боевой обстановки на фронтах. Но военные неудачи на фронтах, революционные события 1917 г. нарушили сложившийся порядок регламентации знамен в армейской среде. Как показала история, пренебрежение исполнения знаменных ритуалов способствовало падению нравственного, боевого духа русской армии. По свидетельству русского генерала Петра Николаевича Краснова, «какое это было трогательное и душу поднимающее зрелище – вынос знамени к полку на чужой земле, в походе. Редко кто не перекрестится, увидев свое знамя. Смелее и спокойнее становятся люди. Дерзновеннее дух. Но не многие части могут похвалиться тем, что всегда и при всех тяжелых обстоятельствах встречали знамя, как подобает, – с церемонией, выносили как покойника. Так и вынесли его совсем из рядов армии. Тогда и армия умерла».

В советское время при декларативном отречении от исторических традиций знаменного церемониала русской армии игнорировать их было невозможно. М.В. Фрунзе писал: «Надо использовать весь опыт истории, все самое ценное наполнив его новым идейным содержанием».

Учитывая огромное моральное значение в идеологическом, военно-патриотическом воспитании воинов, первостепенное внимание уделялось церемонии вручения, независимо от вида знамени, будь то боевое, наградное или шефское. Поэтому уже с первых дней создания Красной Армии требовалось решить вопрос о порядке этих мероприятий. Исторически сложившийся ритуал не отвечал идеологическим установкам нового государства. Отстранение церкви от общественной жизни сделало невозможным освящение знамени, а боевая обстановка Гражданской войны не способствовала выполнению церемониала прибивки знаменного полотнища к древку.

К 1923 г. удалось разработать новую форму церемониала, которой предписывалось «в день, назначенный для приема войсковой частью знамени, приказом по части назначается парад. На парад выводится воинская часть в полном составе, в караульной форме, с оркестром музыки». Знамя вручалось при особой знаменной Грамоте.

Отношение к знамени как особо почитаемой святыне позволило сконцентрировать вокруг него все события, происходящие в части, что нашло отражение и в формировании ритуалов отдания почестей знамени. Во многих церемониальных действиях сохранилась преемственность исторического прошлого русского воинства: принятие присяги у знамени, отдание воинского приветствия знамени, вынос его во время особо торжественных мероприятий в части.

В Красной Армии широкое распространение получила традиция фотографирования у развернутого знамени части лучших воинов, которая имеет свои исторические корни. Еще в ходе боевых действий Русско-японской войны 1904–1905 гг. особо отличившихся воинов фотографировали у развернутого военного знамени. В период Первой мировой войны эта церемония имела свое дальнейшее применение.

В тоже время, в советский период сформировались свои определенные знаменные ритуалы. Так, церемония вручения воинской части ордена и его прикрепления к полотнищу, традиция, которая родилась в годы Гражданской войны. Особым приказом Реввоенсовета Республики от 8 мая 1919 г. определялось, что «орден Красного Знамени может быть присужден войсковым частям Красной Армии за особые отличия, оказанные в боях, для крепления его на имеющихся революционных знаменах».

В Положении от 1943 г. церемониалу вручения и прикрепления ордена отводился целый раздел: «ордена Союза ССР, которыми награждаются войсковые части и соединения, прикрепляются к знаменному полотнищу в левом верхнем углу на лицевой стороне». Следует отметить, что награждение орденом становилось поводом для вручения Боевого Знамени тем соединениям и объединениям, которым по Положению его вручение не предусматривалось. С другой стороны, понимая высокое нравственное значение государственной награды, военное руководство предпринимало меры по художественному оформлению наградных отличий воинских частей и соединений. В 1948 г. были введены знаменные орденские ленты, которые соответствовали расцветке ордена. Выполнялись ленты на высоком художественном уровне. К древку они крепились в верхней части полотнища знамени, если часть имела несколько орденов, столько же крепилось и лент. Наличие орденских лент придавало Боевым Знаменам особое значение воинской доблести.

Постоянное совершенствование знаменных церемоний нашло свое отражение в законодательных и нормативных документах, в специальных статьях Воинских Уставов Советской Армии.

В настоящее время силовые ведомства располагают бесценным, уникальным опытом применения знаменных церемониалов. Современными Воинскими Уставами определен ритуал подъема и спуска Государственного Флага и отдание ему воинских почестей. Данный ритуал в советское время успешно использовался в пограничных войсках, на заставе перед выходом на охрану рубежей Отечества. Специальными статьями Устава определен особый церемониал вручения Боевого знамени воинской части, в состав которого включен церемониал крепления (прибивки) знаменного полотнища к древку. Данный ритуал является возвращением исторической традиции русской армии. Таким образом, бережное сохранение и соблюдение исторической преемственности знаменных церемониалов – одна из благороднейших задач современных защитников России.

Трунов М.М.

Роль военной музыки в воинских ритуалах

Трудно представить себе армейскую жизнь без военной музыки, без военных оркестров. На протяжении многих веков военная музыка была и остается сегодня неотъемлемым атрибутом жизни и деятельности Вооруженных Сил. Воспитательную роль военной музыки хорошо понимали и высоко ценили выдающиеся русские полководцы: Дмитрий Донской, Петр I, Румянцев, Суворов, Кутузов, Скобелев, а также Жуков, Рокоссовский.

Являясь важной составной частью Вооруженных Сил, военные оркестры призваны укреплять моральный дух воинов, содействовать успешному решению задач, стоящих перед Вооруженными Силами.

В Приказе Министра обороны Российской Федерации № 13 от 13 января 2012 г. «Об утверждении руководства по организации деятельности военных оркестров Вооруженных Сил Российской Федерации» говорится: «Военные оркестры являются профессиональными творческими коллективами и призваны содействовать духовному и культурному развитию военнослужащих и гражданского персонала.

Деятельность военных оркестров направлена на воспитание у военнослужащих и гражданского персонала высоких боевых и морально-психологических качеств, патриотизма, любви и уважения к Отечеству, Вооруженным Силам, верности своему гражданскому и воинскому долгу»  [1].

Общественные функции военной музыки

В течение длительного времени сложились различные общественные функции военной музыки. Можно выделить три основных направления, по которым протекает деятельность военных оркестров:

1.Служебно-строевая функция является важнейшей в деятельности военных оркестров. Помогая обучению войск, содействуя дисциплине воинского строя, военная музыка в то же время сплачивает воинский коллектив, объединяет волю солдат, возбуждает эмоциональный порыв, стремление к достижению поставленной цели.

Составной частью служебно-строевой деятельности военных оркестров является сигнальная служба. Это древнейшая функция военной музыки, которая сохраняет свое значение и в наши дни.

2.Общественно-церемониальная функция возникла несколько позднее, чем служебно-строевая, но с течением времени приобрела важное значение. Зародившись, как составная часть воинских церемониалов, эта функция переросла рамки чисто военного быта и стала играть общенародную, общегосударственную роль.

Общественно-церемониальная функция военных оркестров проявляется во время массовых народных праздников, митингов, демонстраций, при проведении крупных спортивных мероприятий, встречах и проводах делегаций, в траурных церемониях погребения, возложения венков, при открытии памятников героям и т. п.

3.Культурно-просветительская деятельность военных оркестров является последней по времени возникновения, но отнюдь не последней по значению общественной функцией военной музыки. Особенно большого масштаба эта сторона деятельности оркестров армии и флота достигла в наше время.

Используя многообразные формы концертной работы, военные оркестры активно содействуют патриотическому и культурному воспитанию защитников Родины. Музыкальные произведения, входящие в репертуар военных оркестров воспевают высокое чувство любви к Родине, воскрешают не-меркнущие подвиги героев, отдавших жизнь за победу над врагом.

Воспитательный момент присущ каждой из названных функций военной музыки, воздействующей на воина не изолированно, а в комплексе, через систему сложных и разнообразных связей, ассоциаций, представлений и впечатлений. При этом немалую роль играют и внемузыкальные факторы, такие, как эстетика воинского строя, четкость подачи и выполнения команд, символика знамен и других знаков воинской доблести и славы. Особенно отчетливо воспитательная направленность и эстетическое воздействие военной музыки проявляются при проведении воинских ритуалов.

Военная музыка в воинских ритуалах

«Служебно-творческая деятельность военного оркестра должна быть тесно связана с задачами боевой подготовки и повседневной деятельностью воинской части. Она заключается в музыкальном обеспечении воинских ритуалов, общественных, культурно-массовых и спортивных мероприятий»[2].

Таким образом, служебно-творческая деятельность военных оркестров Российской армии направлена на выполнение духовно-нравственных и воспитательных задач. Ее предназначение обращено, прежде всего, к личному составу армии и флота, где главной функцией стало музыкальное оформление различных воинских торжеств и ритуалов, многие из которых перешли к нам от старой русской армии и советского периода. На протяжении многих лет они совершенствовались и значительно изменялись, но продолжают сохранять традиционные формы, как дань уважения предыдущим поколениям.

Под ритуалом принято понимать: «Исторически сложившийся, устойчивый, передающийся из поколения в поколение вид традиций, реализующихся в формах условных и символических действий, строго регламентирующих сначала обычаями и общественным мнением, а затем и законами. Ритуалы выражают внутренний смысл, содержание традиций, связанных с важнейшими событиями в жизни данного общества, олицетворяют определенные социальные отношения и существующий социальный порядок»[3].

История возникновения и развития воинских ритуалов

Рассмотрение истории возникновения и развития воинских ритуалов и их музыки дает нам возможность проследить те прогрессивные и ценные в эстетическом отношении черты, которые обусловили преемственную связь с ними многих воинских ритуалов современных Вооруженных Сил России.

Воинские ритуалы зародились в глубокой древности на основе трудовой и воинской деятельности. Они включали в себя боевые игры и воинственные пляски, песни и инструментальную музыку.

Формирование отечественных воинских ритуалов относится ко времени образования Киевского и Новгородского государств (X–XIII вв.). Именно тогда в княжеских дружинах сложились такие ритуалы как встречи князей, посвящение в воины, сбор войска в определенном месте, выступление в поход, торжества по случаю победы, погребение воинов.

Дальнейшее развитие воинские ритуалы получили в период образования русского централизованного государства (X–XV вв.). В это время появляются и новые ритуалы: утренняя и вечерняя «Заря», дипломатические встречи, выносы знамен, явившиеся прообразом будущих ритуалов общеполковой вечерней поверки, почетного караула и встречи боевого знамени.

С момента организации русской регулярной постоянной армии (начало XVIII в.), воинские ритуалы получили более четкую организацию, а порядок их проведения стал регламентироваться в первых русских воинских уставах и царских указах (например, воинский устав 1716 г., собственный указ Петра I о том, как бить «Зарю» и др.).

Неотъемлемым элементом воинских ритуалов с момента их возникновения становится музыка. Отражая состояние общемузыкальной культуры на различных этапах общественного развития России, она постепенно совершенствовалась и прошла путь от простейших боевых сигналов до развернутых музыкальных произведений, сложившись в специальный вид военно-музыкального искусства.

Таким образом, первую половину XVIII в. можно считать периодом наиболее интенсивного формирования воинских ритуалов и появлением специального репертуара, необходимого для их музыкального сопровождения. С этого времени они прочно заняли свое место в общей системе боевой подготовки воспитания русской армии.

Следующий значительный этап в развитии русской военно-церемониальной музыки – вторая половина XVIII в. Политика царизма в это время была направлена на укрепление самодержавной власти, стоявшей на страже интересов дворянства. Одним из средств укрепления престола было возвышение престижа монархической власти. Немалую роль в этом играла ослепительная пышность и великолепие дворцового этикета. Это нашло свое отражение в различных видах искусства, в том числе и в музыке, и, в частности, в военно-церемониальной музыке, предназначавшейся для оформления торжественных и воинских ритуалов.

Стремление придать военной музыке приподнятый, торжественно-официальный характер вызвало необходимость увеличения составов военных оркестров. В этот период претерпели изменения штаты военных оркестров, как по составу инструментов, так и по числу исполнителей. В некоторых полках учреждается по два «хора военной музыки». Численность оркестров стала достигать порой до 100 человек.

Большое распространение получают в этот период ритуалы по случаю побед русского оружия. Они приобретают форму церемониалов-балов. Об одном из таких мы узнаем из «Описания торжества, бывшего по случаю взятия города Измаила в доме генерал-фельдмаршала князя Потемкина-Таврического». Торжество проходило с необычайной роскошью и великолепием. Оно примечательно тем, что выдающийся русский композитор И.А. Козловский написал по этому случаю специальную музыку гимнического характера в форме полонеза для оркестра и хора на слова Г.Р. Державина:

Гром победы, раздавайся,

Веселися, храбрый росс!

Звучной славой украшайся

Магомета ты потрес.

В музыке этого полонеза, вполне отвечавшей торжествам подобного рода, были выражены глубоко патриотические чувства, национальная гордость за победы русского оружия. Полонез приобрел исключительную популярность, став на некоторое время русским национальным гимном, и, таким образом, относится к музыке воинских ритуалов этого исторического периода. И.А. Козловскому принадлежит также и ряд военных маршей. Эти марши по характеру музыки, ритмике и фактуре очень близки к его же полонезам. Лаконизм и «приветственность» характера дает основание отнести их к жанру встречных маршей.

Традиционно сложившиеся и официально закрепленные воинские ритуалы претерпели значительные изменения в период усиления крепостнической реакции в годы царствования Павла I. Ярый сторонник прусской системы воспитания и обучения, он ввел в русскую армию прусский устав, основой которого являлась палочная дисциплина и шагистика. На смену хорошо развитой системе воинских ритуалов пришла «плацпарадная муштра».

В 1797 г. им был узаконен ритуал-парад по прусскому образцу. Музыка, применявшаяся в качестве этого (как и других) ритуала, исполнялась на трубах, флейтах и барабанах.

А.В. Суворов придавал воинским ритуалам и военной музыке большое значение. Широко известны его слова о том, что «хороший и полный хор музыкантов возвышает дух солдат, расширяет шаг; это ведет к победе, а победа к славе». И еще: «Музыка в бою нужна и полезна, и надобно, чтобы она была самая громкая. Музыка удваивает, утраивает армию. С крестом в руке священника, с распущенными знаменами и громкогласной музыкой взял я Измаил».

Реформы, происходившие в нашей стране в начала XIX в., также нашли конкретное выражение в дальнейшем развитии воинских ритуалов. Они затронули важнейшие стороны военной музыки – штаты и инструментальные составы военных оркестров, репертуар и систему руководства, подготовку музыкантов.

Значительно видоизменился воинский ритуал-парад, получивший русские национальные черты. Стало традиционным проведение военных парадов гвардейских полков в Петербурге по несколько раз в год. Именно с этой традицией было связано создание большого числа маршей императорской Российской гвардии в начале XIX в. Важное значение в деле воспитания и обучения войск приобрел ритуал принятия военной присяги. Дальнейшее развитие получил ритуал строевого смотра. Особенно часто он проводился во время Отечественной войны 1812 года.

Большое воспитательное значение приобрел ритуал вечерней «Зари», в организации и оформлении которого произошли существенные изменения. Это проявилось прежде всего в его музыкальной стороне. Вместо сигналов, исполнявшихся на трубах и ударных, «походов» и маршей, служивших в XVIII в. музыкальным сопровождением ритуала, к началу XIX в. относится появление специальной музыки «Зари», что намного подняло торжественность и воспитательную значимость ритуала.

В первой половине XIX в. репертуар военно-церемониальной музыки значительно расширился за счет таких жанров, как «Гимн», «Заря», «Развод караулов» и огромного количества военных маршей.

В 1833 г. композитор А.Ф. Львов на слова поэта В.А. Жуковского пишет музыку гимна России «Боже, царя храни». В армии гимн А.Ф. Львова исполнялся при проведении строевых и церковных парадов, почетных караулов, вручений знамен и наград, строевых смотров, встреч государя, лиц царской фамилии и, таким образом, усиливал эмоциональное воздействие воинских ритуалов на души русских солдат в сторону поддержания у них верно-подданнических чувств.

Дальнейшее развитие в XIX столетии, особенно во второй его половине, получает воинский ритуал развода караулов. Исполнение на разводе караулов специальной музыки непосредственно отвечало воспитательным задачам, общему характеру, идейно-эмоциональной настроенности, патриотическому подъему ритуала.

Помимо музыки, специально написанной для торжественных ритуалов вечерней «Зари», развода караулов, к этому времени сложилась традиция закрепления за каждой воинской частью своего встречного марша.

В начале XX в. воинские ритуалы нашли свое окончательное закрепление в сборнике воинских уставов «Правила для парадов и церемоний» 1916 г. (военный парад, принятие присяги, вынос и относ знамени, строевой смотр, развод караулов, вечерняя «Заря», захоронение с воинскими почестями и т. д.).

Дальнейшее развитие в русской армии получили торжественно-траурные ритуалы. Во время процессии исполнялся церковный гимн «Коль славен наш господь в Сионе», после опускания гроба звучал официальный гимн «Боже, царя храни», раздавался салют, войска проходили церемониальным маршем. И хотя этот ритуал имел религиозное направление, музыка в нем служила не только для украшения. Она способствовала созданию торжественно-возвышенного настроения, вызывала скорбные переживания, воздействовала на чувства народных масс.

Традиция проведения воинских ритуалов и их музыки была продолжена в Советских Вооруженных Силах. Унаследовав прогрессивные черты воинских ритуалов дореволюционного времени, советские воинские ритуалы получили совершенно иную идейно-политическую основу, как средство воинского и патриотического воспитания армии нового типа, защищающей интересы рабочих и крестьян. Этим же целям и задачам стала служить музыка воинских ритуалов.

С первых дней создания штатных военных оркестров Красной Армии и Военно-морского флота одно из ведущих мест в их многогранной исполнительской деятельности заняла строевая служба. Ее основной задачей стало музыкальное оформление различных воинских торжеств и ритуалов, многие из которых по традиции перешли из старой русской армии и флота.

В период гражданской войны военные оркестры тыловых и фронтовых частей Красной Армии принимали непосредственное участие в широко развернувшейся идейно-воспитательной работе, воодушевляя воинов на ратные подвиги в борьбе с многочисленными врагами революции. В годы боевых схваток с иностранной военной интервенцией и внутренней контрреволюцией, родились первые советские воинские ритуалы. Среди них следует назвать прежде всего ритуал принятия военной присяги, имеющий большое морально-политическое значение.

В 1918 г. ВЦИК утверждает «Формулу торжественного обещания воинов РККА», а также порядок проведения торжеств по случаю 1 мая. В честь пролетарского праздника, помимо демонстрации трудящихся, было решено провести парад частей Московского гарнизона.

В апреле 1919 г. на Первых Московских командных курсах тяжелой артиллерии состоялось вручение им Красного Знамени, положившее начало этому воинскому ритуалу. В начале и по окончании торжества оркестр исполнил «Интернационал».

В годы гражданской войны в Красной Армии возникает также и ритуал почетного караула. Опыт проведения воинских ритуалов и торжеств нашел отражение в первых уставах Красной Армии, утвержденных ВЦИКом в 1919 г.

С переходом Красной Армии на мирное положение, потребность в некоторых ритуалах, проводившихся в годы гражданской войны, временно отпала. В практику службы войск вошли такие воинские ритуалы, как вечерняя поверка, Торжественная Заря, строевые смотры и др. В 1927 г. С.А. Чернецким была сочинена новая музыка Торжественной Зари, которая исполняется и в настоящее время.

В годы Великой Отечественной войны воинские ритуалы, как сильнейший моральный фактор, приобрели исключительно важное значение. Примером тому может служить парад частей на Красной площади в Москве 7 ноября 1941 г. Победоносное окончание Великой отечественной войны было ознаменовано грандиозным историческим парадом, состоявшимся 24 июня 1945 г. на Красной площади. Сводный оркестр в своем строю насчитывал 1400 музыкантов. Руководил сводным оркестром генерал-майор С.А. Чернецкий.

Во время Великой Отечественной войны большое воспитательное значение приобрел ритуал вручения гвардейских Знамен частям и соединениям, удостоенным этого высокого звания за героизм и отвагу, проявленные в боях с врагом. В тех случаях, когда позволяла фронтовая обстановка, к проведению ритуала привлекались военные оркестры, и это приобретало подчеркну-то торжественный характер.

В середине 60-х гг. XX столетия в Московском гарнизоне родилась замечательная традиция: ежегодно, в дни открытия летнего сезона Центрального парка культуры и отдыха имени М. Горького, стали организовываться праздники военно-патриотической музыки. В проведении праздников участвовали оркестры Московского гарнизона, воинские подразделения, работники средств массовой информации. Эта форма массового участия военных оркестров в военно-патриотическом воспитании трудящихся, начатая в Москве, вскоре получила широкое распространение в других гарнизонах страны.

После окончания Великой Отечественной войны круг воинских ритуалов расширился, и все они вошли в повседневную практику войск. Были внесены некоторые изменения, касающиеся вручения Знамен и наград войсковым частям и соединениям, а также торжественной Зари и вечерней поверки. Появилось подробное изложение порядка проведения ритуала открытия государственных памятников с описанием действий военного оркестра.

В послевоенное время заметно усилилось значение Почетного караула как воинского ритуала. В конце сороковых годов 2-го столетия стали расширяться и крепнуть связи советского государства со многими зарубежными странами, и военным оркестрам все чаще приходилось выступать при встречах высоких иностранных гостей, исполняя гимны различных стран.

В 1956 г. для музыкального оформления почетных встреч представителей зарубежных стран, прибывавших в Советский Союз с официальными государственными визитами, в Москве был создан специальный Образцовый оркестр Почетного караула. Этот оркестр «ста гимнов»» участвовал во встречах высоких гостей из многих стран мира.

В послевоенный период повсеместно развернулась благородная инициатива по восстановлению и увековечению памяти героев, отдавших жизнь за свободу и независимость нашей Родины. Началось сооружение обелисков, памятников, мемориальных досок в честь погибших воинов. Ежегодно в праздничные дни наш народ чтил их светлую память возложением венков. В этом ритуале принимали участие воинские подразделения и военные оркестры, выделенные из данного гарнизона. Всегда сильное впечатление оставлял ритуал возложения венков в Трептов-парке в Берлине.

Следует отметить воинские ритуалы Военно-Морского флота, также имеющие давнюю традицию. В них отражена специфика корабельной службы и потому они в некоторой степени отличаются от армейских. Однако сущность военно-морских церемониалов остается та же – способствовать военно-патриотическому воспитанию и боевой подготовке личного состава флота.

В настоящее время Корабельным уставом Военно-Морского Флота предусматривается проведение таких ритуалов, как торжественный подъем и спуск военно-морского флага на корабле, встреча высших государственных и должностных лиц, прибывающих на корабль, салюты, парады, торжества на корабле, развод суточного наряда и другие.

Особую торжественность представляет собой ритуал подъема и спуска военно-морского флага на корабле. В нем, как правило, участвует весь экипаж корабля. Исполнение горнистами сигналов, а военным оркестром встречного марша и государственного гимна имеет важное воспитательное значение.

Не менее торжественным является ритуал парада кораблей. Экипажи всех кораблей выстраиваются на своих верхних палубах. Приближение и удаление катера с принимающим парад, оркестр каждого корабля встречает исполнением встречного марша.

Сегодня современные воинские ритуалы Российской армии приобрели новое содержание и должны способствовать привитию воинам чувства любви и преданности Родине, чувства ответственности за выполнение воинского долга. Они воплощают в себе благородные идеалы мужества, стойкости и героизма, единство высоких целей. Они охватывают основные сферы воинских отношений – сферу боевой деятельности (приведение к военной присяге, вручение боевых знамен и правительственных наград, торжественное чествование героев, торжественно-траурные захоронения, заступление на боевое дежурство), сферу учебно-боевой и повседневной деятельности (парад войск, строевые смотры, общие батальонные и полковые вечерние поверки, почетные караулы, разводы и смены караулов).

Эти воинские ритуалы в возвышенной и эмоциональной форме воспитывают у воинов высокие нравственно-эстетические и морально-боевые качества, крайне необходимые для победы в современном бою и в повседневной службе. Это своеобразное, зрелищное представление с элементами театрализациию вызывающее необычное воодушевление и определенные ассоциации.

Обобщающий характер сюжетной линии ритуала, его гармоническую соразмерность, стройность и целесообразную организацию, возможно осуществлять и воспроизводить лишь на основе хорошо подобранной музыки, произведений, способных раскрыть образный строй мероприятия, синтезировать все выразительные средства, в том числе и немузыкальные, влияющие на эмоциональное восприятие.

Какие же признаки характеризуют нынешние воинские ритуалы? Прежде всего эмоциональность, торжественная приподнятость, красота и величественность. Воинский ритуал – это своеобразное зрелище, массовое театрализованное представление. Боевые традиции, нашедшие свое отражение в воинских ритуалах, не только убеждают, но и вызывают небывалый прилив энергии, необычайное воодушевление, воспринимаются как непосредственные достоверные факты. Гармоническая соразмерность, стройная и целесообразная организация столь же свойственны воинским ритуалам, как и другим явлениям искусства. Широта обобщений, многовековая традиционная основа, неповторимое своеобразие и убедительность живого созерцания обусловливают действенность и эмоциональность воинских ритуалов.

В процессе проведения воинских ритуалов, благодаря воплощенным в них боевым традициям, идет активное героико-патриотическое воспитание личного состава армии и флота, всей российской молодежи.

В заключение следует еще раз отметить, что воинские ритуалы, проводимые в армии и на флоте, не только не утратили своего значения, но, наоборот, их роль усилилась в связи с повышением требований к военно-патриотическому воспитанию и строевой подготовке личного состава Вооруженных Сил России. Осуществлению этих задач во много способствует служебно-творческая деятельность военных оркестров.

Примечания

[1]Приказ Министра обороны РФ № 13 от 13 января 2012 года «Об утверждении руководства по организации деятельности военных оркестров Вооруженных Сил Российской Федерации». С. 2.

[2]Там же. С. 10.

[3]Серых В.Д. Воинские ритуалы. М., 1981. С. 5.

Чадаева А.Г.

Невербальное измерение церемониала: историко-феноменологический подход

Социально-коммуникативная основа церемониала проявляется в особом – символическом – типе коммуникативного поведения. Символическое поведение кодифицировано системой действий (в том числе речевых), служащих для выражения определенных социальных и культурных взаимоотношений. Этот тип коммуникативного поведения носит организационно-упорядоченный характер: действия совершаются в соответствии с определённым сводом правил, протоколом церемоний.

В церемониально-ритуальном[1] типе коллективного поведения в наибольшей степени выявлен один из механизмов коммуникативной культуры – социализация эмоций. Смысл его в том, что в каждой культуре (как на уровне народов, наций так и на уровне отдельных социальных сред) в процессе социализации индивидуумов, освоения и передачи социокультурного опыта, действует механизмы социальной «дрессировки» эмоций. Ребёнка с детства на примере поведения родителя или с помощью системы «кнута-пряника» обучают принятым в данной культуре способам проявления эмоций. Как правило, нормы и правила эмоционального поведения существуют в области так называемых «неписанных законов» и проявляются на уровне повседневной человеческой жизни. Однако в случае церемониальных действ это правило не действует. В церемониале все возможные способы проявления эмоций запротоколированы и подчинены жёсткому контролю.

Роль ритуально-церемониальных практик в данном случае – демонстрация образцов эмоционального поведения, принятых в обществе. Например, это участие в коллективном эмоциональном действии торжественного возложения цветов к памятнику погибших героев войны или всеобщее выражение признания заслуг покойного артиста через аплодисменты во время гражданской панихиды. В процессе непосредственного и опосредованного (через СМИ) участия в коллективном действии происходит усвоение эмоционального опыта. Таким образом, синхронизация эмоционального потока (одновременное усвоение одного и того же эмоционального состояния, выраженного в определённом типе коллективного действия) составляет социально-эмоциональную основу церемониально-ритуальных практик.

Социально-эмоциональная основа церемониала опредмечивается в невербальных его компонентах. Невербальное содержание церемониала определяется «языком», который включает в себя помимо речевых форм невербальные (порядок процессии, определённые жесты, позы тела, цвета, использование dress-code в одежде, символических вещей, дистанция между людьми во время общения, место для участников церемонии, элементы окружающей среды и т. д.) В данном случае под «языком» понимается система взаимосвязанных компонентов церемониала, которые образуют его структурно-смысловое поле и целостность действа. Весь порядок тожественной церемонии жёстко запротоколирован. Участники церемониальной процессии должны выглядеть в соответствии с предложенным dress-code и иметь соответствующее место в ряду шествия. На президентских кортежах должны быть выставлены государственные флаги. Официальные лица могут двигаться только по застланным ковровым дорожкам. Если процессия движется от места сбора к трибуне, она должна следовать таким образом, чтобы по окончании ее движения входящие в ее состав лица оказались на отведенных им местах[2]. Все действия участников церемонии выстроены в соответствии с протоколом, любые отхождения от него могут быть восприняты как оскорбление других участников. Это реакция на диссонанс, возникающий вследствие посягательства на целостность церемониального действа, эмоционально-содержательно объединяющего всех его участников.

Проблематика невербального языка изучается паралингвистикой, в рамках которой вся сфера невербального опыта в основном рассматривается как дополнительная к речевой коммуникации система средств выражения. Невербальный язык (в первую очередь язык тела, мимики, жестов, одежды и т. д.) анализируется сквозь призму невербального поведения, поэтому исследования в этой области скорее носят бихевиористско-прикладной характер. В одних коммуникативных ситуациях невербальные компоненты усиливают вербальные, в других – противоречат им и ослабляют эффект от речевого высказывания. В третьих случаях – невербальная сфера коммуникации может претендовать на собственное значение. Но почти во всех случаях описываемая задача невербальной сферы – создание необходимых условий для эффективного протекания речевой коммуникации. В теории коммуникации, которая отталкивается от исследовательско-методологического опыта паралингвистики, каждый невербальный элемент несёт определённое содержание, смысл. Существует таблицы жестов, в которых раскрывается различный смысл одного и того жеста в коммуникативном поведении представителей различных национальных культур.

Невербальная составляющая в ритуально-коммуникативном поведении приобретает другой статус. В случае церемониально-ритуальных действий можно говорить о социально-символическом коммуникативном поведении. Исследователь А.К. Байбурин, ученик Ю.М. Лотмана, понимает ритуал как символическую форму поведения, имеющую свою грамматику, синтаксис и лексику, т. е. представляющую собой особый текст[3]. Поэтому анализ невербальной составляющей церемониала требует выхода на социально-символический уровень.

Ритуал как символическая форма поведения имеет ярко выраженную социально-адаптационную функцию. Процесс «проигрывания» или «драматизации» окружающей среды реализует идею упорядочивания на символическом уровне социальной реальности. В основе «драматизации» реальности в церемониале лежит принцип социального символизма[4], благодаря которому весь набор невербальных форм изначально наделён сакрально-символическим смыслом. Эта ситуация закрепляет за каждой из невербальных форм определённое символическое содержание, будь-то символическая легитимация власти через знаки президентского отличия или визуализация исторической памяти о погибших в Великой отечественной войне через организацию почётного караула у могилы неизвестного солдата. Государственные церемонии и ритуалы обслуживают идею сакральности власти: сложившаяся система церемониала формирует устойчивость политического строя. Церемониал узаконивает коммуникации между властью и народом, определяя символические границы существующего социально-политического миропорядка.

Конфуций в «Лунь Юй» рассматривает модели церемониально-ритуальных практик в управлении государством, которые приводят людей к согласию[5]. Непосредственное и опосредованное участие граждан в государственных церемониалах вызывает чувство сопричастности к пространству «общих смыслов», пространству «общих» коммуникаций. Собственно церемониалы можно рассматривать как один из механизмов конструирования социальной реальности, создания «общего» пространства социальных коммуникаций.

Коммуникативный ракурс в исследовании конструирования социальной реальности разрабатывается в традиции феноменологической социологии. Это направление социологии опирается на феноменологическую философию Э. Гуссерля и микросоциологический феноменологический подход А. Щютца. Главная заслуга Щютца[6] состоит в том, что он переработал феноменологическое учение Э. Гуссерля и применил его для анализа структур повседневного опыта, жизненного мира человека. В этом смысле, вся традиция феноменологической социологии обращена в сторону изучения повседневного опыта человека, его структур, форм и внутренних законов.

В данной статье традиция феноменологической социологии рассматривается на примере таких теоретических направлений как социальный конструктивизм в работе П. Бергера и Т. Лукмана[7], символический интеракционизм в работах Г. Блумера, Дж. Мида и М. Куна[8], а также «драматический» подход И. Гофмана[9]. Феноменологическая социология отталкивается от учения Э. Гуссерля об интерсубъектности, понимаемой как запечатление в структуре субъекта атрибута множественности социума. Социум определяется как интерсубъективная реальность, которая возникает вследствие перманентного межличностного взаимодействия, а социальное развитие как процесс эволюции коммуникативных форм. В основе конструирования повседневности лежит личный опыт человека. Последний складывается посредством взаимодействия личности с окружающим миром, с другими людьми, у которых также есть свой индивидуальный жизненный опыт. Процессы упорядочивания и управления повседневностью возможно только с помощью языка. В этом смысле, повседневная жизнь – это жизнь, которую один индивидуум разделяет с другими посредством языка.

Главным механизмом, скрепляющим социум как единый живой организм, становятся интерсубъективно значимые символы. Эти символы рождаются в процессе постоянных взаимодействий. Символические интеракционисты, объясняя природу возникновения символов, особое внимание уделяют невербальным компонентам коммуникативного акта, в данном случае жестам. В этом смысле, акцент на невербальной составляющей межличностного общения позволяет говорить о коммуникации именно как о коммуникативном поведении.

Процесс возникновения символа, общего значения выглядит следующим образом. Один агент коммуникации инициирует коммуникативный акт, передавая какое-то содержание. Его собеседник импульсивно реагирует, спонтанно производит жесты, реакции. Однако в процессе дальнейшей коммуникации человек приспосабливается к своему собеседнику и приспосабливает собеседника к себе. Они договариваются, как они будут взаимодействовать, тем самым вырабатывают общее значение. Договоренность в процессе коммуникации подтверждаётся в дальнейшей коммуникации а общее значение становится нормой.

Символические интеракционисты объясняют символическую природу социального. Социальная реальность перманентно развивается за счёт непрекращающегося опыта социального взаимодействия, благодаря которому утверждается система общих значений, закладывающих основу социальных институтов. В этом смысле обязательная легитимация того или иного института, церемониальной практики (принятие их всеми членами общества в качестве необходимой часть собственной социальной жизни) возникает только в ситуации более длительной интеракции, в ситуации уже наследования социокультурных форм следующими поколениями. Таким образом «подлинное рождение» той или иной ритуально-церемониальной практики как особого типа социально-символического взаимодействия – процесс, продлённый во времени.

Коммуникативный процесс конструирования социальной реальности имеет спонтанный характер. В традиции феноменологической социологии социальная реальность может быть понята как театр без сценария, где персонажи рождаются непосредственно в процессе проигрывания ролей. Механизм драматизации реальности понимается в процессе подмены коммуникативного поведения «драматургическим». Весь опыт социального взаимодействия рассматривается в театрально-драматургических категориях: «актёр», «аудитория», «представление». В данном контекстном значении коммуникативного поведения доминирующую роль начинает играть невербальное содержание коммуникации. Важны языки жестов, мимики, способы контроля за движениями тела, которые присущи коммуникации и ответственны за поддержание социального порядка и социальной солидарности.

В фокус исследования попадает ситуативный характер социального взаимодействия. И. Гофман изучает процессы регионализации или локализации – организации физических мест, в которых разворачивается то или иное взаимодействие.[10] Всё коммуникативно-драматургическое действо разворачивается на «сцене», которая имеет «фронтальную» и «тыловую» сторону. «Тыловая» сторона образует пространство личной безопасности индивидуума, где «актёр» может подготовиться к следующему взаимодействию. За фасадом взаимодействия находится драматург, не позволяющий индивиду отступать от сценария. В роли «режиссёра» выступает социальная система, которая формирует для личности различные коммуникативные ситуации.

Традиция феноменологической социологии раскрывает коммуникативно-феноменологическую природу церемониально-ритуальных практик, их место в структуре социальной реальности. Опыт ритуализации социальной жизни индивидуума приводит к поддержанию социального порядка. Церемониальные практики возникают вокруг значимых для социума исторических и социально-политических событий, образуя тем самым социокультурный контекст той или иной исторической эпохи. Советское государство имело свою систему ритуально-церемониальных действ, отражавшую специфику уклада советского человека. Например, особое место в обществе трудящихся, обществе  рабочих и крестьян занимали так называемые календарные праздники рабочих профессии или трудовые праздники крестьян, где  культивировалась идея сакрализации труда. Ключевым историческим событием, главной социальной «сцепкой», которая связывала социум в единый организм, считалась Октябрьская социалистическая революция. Годовщина октябрьской революции отмечалась наиболее торжественно: с военным парадом и салютом. Характерно, что пост почётного караула (пост № 1) находился около мавзолея с телом вождя Октябрьской революции.

Распад культуры общества всегда начинается с распада составляющих её ритуалов. Предпосылки распада той или иной системы ритуально-церемониальных практик лежат в зоне разрыва коммуникаций между обществом и властью. Зона разрыва возникает вследствие дефицита символической легитимности власти. Разрыв усугубляется по мере роста уровня  дефицита легитимности. «Сценарии» коммуникативных ситуаций, которые возникают в сложившейся упорядоченной социальной системе, перестают удовлетворять участников коммуникации. Вследствие этого инициируется активный поиск «новых сюжетов», которые могли бы заменить «старые». Этот поиск происходит на уровне межличностных взаимодействий. Таким образом, распад ритуально-церемониальных практик всегда затрагивает коммуникативный атом социальной реальности – межличностные интеракции.

Распад ритуалов характерен для любого общества, находящегося в процессе смены формаций, в периоды социального перелома или крупных социальных потрясений. Исчезают ритуалы и обряды, которые были свойственны предшествующему историческому периоду жизни общества. В течение некоторого времени должны сформироваться новые ритуалы, новые праздники. Однако разрушение старого идет намного быстрее, чем формирование нового, что и приводит к периоду культурного вакуума.

Советское государство распалось, стала формироваться новая система ритуально-церемониальных практик. День великой октябрьской социалистической революции, отмечавшийся седьмого ноября, был заменён днём народного единства, который отмечается четвёртого ноября. Но ключевым историческим событием, связующей «социальной сцепкой» современного российского общества, всё ещё является победа СССР в великой отечественной войне. Поэтому в 1997 г. указом президента России Бориса Ельцина почётный караул (пост № 1) был переставлен от мавзолея к Вечному огню на могиле неизвестного солдата. Процесс становления социальной реальности продлён во времени. Главное, чтобы рождение общих смыслов, формирующих пространство социальных коммуникаций, происходило в тесном контакте общества и власти.

Методологический арсенал феноменологической социологии значительно обогащает исследовательский опыт исторической феноменологии, перспективной области современной историографической науки. Основной областью исследования становится изучение повседневной культуры человека прошлого. В этом смысле метод исторической феноменологии применяют для изучения инвариантности прошлого за счёт актуализации интереса к так называемым «малым историям». Основным объектом исследования становится «целостная действительность» исторической эпохи, в которой существовал человек прошлого. Одна из интересных тем исторической феноменологии – взаимосвязь прошлого и настоящего, когда в условном настоящем содержатся рудиментарные формы социальных практик прошлого.

Коммуникативная доминанта в традиции феноменологической социологии значительно расширяет возможности исторических исследований с культуроцентричным подходом. Рассмотрение «целостной действительности» той или иной исторической эпохи в разрезе конструируемых в тот момент социальных коммуникаций позволит сделать глубокий исторический «срез» без ущерба самой целостности.

Методами исторической феноменологии можно пользоваться в случае изучения церемониала как сложного полисемантического феномена культуры. В данном случае метод исторической феноменологии может опираться на социально-антропологический анализ, а так же на исследования по теории коммуникации.

Центральной проблемой в исследовании невербального измерения церемониала в рамках историко-феноменологического подхода становится влияние личной истории участников на конструирование невербальных компонентов церемониальной практики. Наиболее интересным здесь может быть опыт корпоративной культуры.

Корпоративные церемониалы от государственных отличаются качеством производимого символически-коммуникативного пространства. В случае государственных церемониалов мы имеем дело с так называемым «общим» пространством смыслов, а корпоративных – с «частным» родовым. Корпоративные церемониалы, так же как и государственные, направлены на символическую легитимацию управляющей системы и на продуцирование чувства сопричастности конструируемой корпоративной реальности. Процесс производства невербальных компонентов в корпоративных ритуально-церемониальных действах часто основывается на антропологических, бихевиористских характеристиках, на личных особенностях основателя компании или генерального директора. Невербальный «язык»  церемониала в корпоративных церемониалах формируется за счёт социализации частных практик.

В целом феноменологический подход, в частности историко-феноменологический в изучении невербального измерения церемониала даёт огромный простор для научного творчества.

Примечания

[1]Исследовательский ракурс данной статьи позволяет употреблять церемониал и ритуал в близком друг к другу значении как особого рода коммуникативное поведение. Церемониал, с одной стороны, представляет собой совокупность кодифицированных ритуальных практик, а с другой, вписывается в ритуально-обрядовую сферу социальной жизни человека.

[2]Вуд Дж., Соре Ж. Дипломатический церемониал и протокол. М., 1976.

[3]Байбурин А.К. Ритуал в традиционной культуре. СПб., 1993.

[4]Стерин И.А. Понятие коммуникативного поведения и проблемы его исследования // Русское и финское коммуникативное поведение. Воронеж: Изд-во ВГТУ, 2000. С. 4–20.

[5]Конфуций. Лунь Юй. М.: Восточная литература, 2000.

[6]Щюц А. Структура повседневного мышления. Социологические исследования. 1988. № 2.

[7]Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности: Трактат по социологии знания. М., 1995.

[8]Блумер, Г. Общество как символическая интеракция // Современная зарубежная социальная психология: тексты М., 1984. С. 173–179; Современная американская социология / Под ред. В.И. Добренькова. М., 1994.

[9]Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта. М, 2003.

[10]Гофман И. Представление себя другими в повседневной жизни. М., 2007.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.