Исторические юбилеи и государственные церемониалы как... Часть 2 | История современной российской исторической мысли: конференции в РГГУ | Конференции, выставки, круглые столы

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Конференции История современной российской исторической мысли: конференции в РГГУ Исторические юбилеи и государственные церемониалы как... Часть 2  
Исторические юбилеи и государственные церемониалы как... Часть 2
СЕКЦИЯ I.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЦЕРЕМОНИАЛ: ПОЛИТИКА, ПРЕСТИЖ, ИМИДЖ ВЛАСТИ

Малыгина А.А.

Церемониал коронования Марины Мнишек как попытка культурной интеграции России и Речи Посполитой

Коронование Марины Мнишек уникально не только для XVII столетия, но и для всей русской истории. Впервые была коронована не просто особа женского пола, а иностранка, иной веры. Марина Мнишек была коронована по тому же обряду, что и ее супруг Лжедмитрий I, корону на ее голову возложил патриарх Игнатий, таким обрахом, формально она обладала всей полнотой власти.

Полотно, повествующее об этом уникальном событии, входит в серию из пяти картин из коллекции Вишневецкого замка и сейчас называется «Коронование Марины и Димитрия». Картины, в том числе два портрета, были подарены наследнику российского престола, будущему императору Александру III, для формировавшейся в то время коллекции Исторического музея. Коронование состоялось в Кремле 8 мая 1606 г. Картина разделена на 2 части, соответствующие последовательным эпизодам события. Слева изображено торжественное шествие Марины Мнишек и Лжедмитрия в Успенский собор Кремля, справа – ее коронование. Картина последней появилась в серии и даже сегодня неизвестно, является ли полотно оригиналом, или – это более поздняя копия.

В нижней части изображения помещена надпись на латыни: Maria Mniszchowna Georgii de magna Konczyce Mniszaech Palatini sendomiriensis filia uxor vero Demetrii Imperatoris Moschoviae per archiepiscopum ritus greci in urbe Moskva metropoli imperii Moschovitici in presentia legati Regis Poloniae Nicolaii Olesnicki Anno Domini 1605 (Коронация Марии Мнишковны, дочери Георгия из великих Кончиц, воеводы Сандомирского, истинного Дмитрия Ивановича императора московского супруги, через архиепископа греческого обряда в столичном городе называемом Москвою, в присутствии легата короля Польши Николая Олесницкого в год от Господа 1605). Текст надписи не соответствует действительности – Марина Мнишек названа Марией, а также неверно указана дата коронации – 1605 г. вместо 1606 г. Теперь обратимся к самому изобразительному источнику.

Для анализа левой части картины, изображающую шествие в Успенский собор на коронацию, обратимся к дневникам и мемуарам современников. Из русских источников наиболее достоверно отражает происходившее в тот день «Розряд свадьбе, как женился Растрига на Маринке, который назвался царевичем Дмитрием»  [1]. Из польских – довольно подробны сведения из «Дневника польских послов» – Н. Олесницкого и А. Гонсевского, «Записок» Ж. Маржерета, «Известия» И. Массы и «Дневника Марины Мнишек» А. Рожнятовского, но они очень противоречивы. Пейзаж, на фоне которого изображена процессия, не претендует на реалистичность и вполне подтверждает отсутствие художника на данной церемонии. В исследуемых мною свидетельствах современников практически нет описаний Кремля и того, что в нем располагалось в то время, упоминается лишь «церковь Богородицы» – так ее именуют послы, или «Успенский собор» – И. Масса. На картине весь путь от Красного крыльца до Успенского собора устлан красным сукном, поверх которого дорожка из голубой с золотом парчи. Современники расходятся во мнениях об этой детали. Какой-либо вывод сделать сложно, многообразие мнений, конечно, заставляет сомневаться, так как ни одно из свидетельств не соответствует в точности изображению. В «Реляции» Петра Петрея упоминается о большом скоплении людей, подданных, на церемонии во время шествия в собор. Картина, в сущности, не отражает этой многолюдности. «Народ» не представлен вообще, все пространство, кроме главных действующих лиц занимают военные и все, исключительно «европейского образца». В верхней части – мушкетеры, а в нижней даже рыцари в латах! Хотя Исаак Масса утверждает, что Кремль был оцеплен стрельцами в красных кафтанах, и их было восемь тысяч человек. Стрельцы были необходимы для поддержания порядка, ведь простой народ на церемонию не пустили, а «иноземные» рыцари, как «чужеродный» элемент, вряд ли смогли бы справиться с этой задачей. Обращаясь к главным действующим лицам, видим в начале шествия большую группу придворных, которую замыкают четыре боярина с бердышами и один с обнаженным мечом. Далее следует «царь Дмитрий Иванович», за ним «царица». За «царицей» – остальные придворные. Петр Петрей и Авраам Рожнятовский очень живописно рисуют шествие, упоминая большую группу бояр в высоких собольих шапках. Судя по картине, основная их часть уже прошла. Наверное, таким образом, ставится акцент в пользу более важных героев, а именно «царя» и «царицы». Перед «царем», согласно «Розряду», идут – мечник Скопин-Шуйский, рынды Трубецкой, князья Кольцовы-Мосальские и князь Мещерский, а впереди – двадцать «стольников» и «стряпчих». Слева и справа шествие окружают по 100 стрельцов приказа Огарева Посника и иностранные наемные войска под командованием капитанов Маржерета, Кнутсена и Лантона, о чем подробно пишет И. Масса. Дневник польских послов указывает, что по правую руку царя шел «пан Малагоский», т. е. посол Н. Олесницкий, а Сандомирский воевода «шел пред ними». Исаак Масса, в свою очередь, утверждает, что «царя Дмитрия Ивановича» вели под руки Федор Иванович Мстиславский и Федор Нагой. А вот Петр Петрей не согласен ни с одним из предыдущих авторов: «его вел воевода Сандомирский». Какое-то единообразие мнений лишь в «Дневнике послов» и «Дневнике Марины Мнишек»: «По правую руку провожал его посол пан Малогощский, а по левую – князь Мстиславский».

Можно предположить, что Лжедмитрия вели под руки именно князь Мстиславский и посол Н. Олесницкий. Следующая небольшая группа шествующих – это Марина Мнишек с сопровождающими. И здесь описания современников расходятся друг с другом. Вероятнее всего ее вели под руки Юрий Мнишек и княгиня Мстиславская. Относительно одежды Марины все современники единодушно утверждают, что она была одета «по-московски», в богатую парчовую одежду, украшенную драгоценными камнями, а в волосах у нее, по словам И. Массы, был венок «сплетенный из алмазов». Но изображение в этом смысле полностью опровергает приведенные свидетельства, мы видим как на Марине Мнишек, так и на предполагаемой княгине Мстиславской европейские платья, хотя и богато украшенные, но целиком и полностью идущие вразрез с русской традицией.

А теперь переходим к кульминационному моменту картины, к ее правой части – коронации. Наиболее достоверным письменным источником можно считать «Дневник польских послов», присутствовавших на церемонии, с мнением которых почти солидарен С. Немоевский: они описывают «амвон, вышиною в полтора человека, обитый красным сукном» и три трона для царя, царицы и патриарха. Остальные, а именно: И. Масса, Ж. Маржерет, А. Рожнятовский, П. Петрей пишут о коронации как о свершившемся факте, не вдаваясь в подробности, лишь упоминая, что Марина Мнишек и Лжедмитрий были коронованы по одному обряду. Этот факт очень важен, так как на Руси в то время цариц не короновали, поэтому не было ни чина, ни обряда. Если опираться на живописное изображение, то «амвон», конечно был, а вот количество «тронов» или «престолов» на нем ставится под сомнение. Скорее, это даже не троны, а «табуреты», и их всего два – патриарший отсутствует. По общему впечатлению интерьер собора совершенно не соответствует реальности – нет ни одной иконы, фресок. Мы видим большое пространство с открытыми сводами с видом на Кремль. Это лишний раз подтверждает вывод о том, что автор не участвовал в церемонии, а по описаниям современников составить какое-либо впечатление о внутреннем убранстве Успенского собора практически невозможно. О «подданных», присутствовавших на коронации относительно подробно пишет И. Масса: «О, как раздосадовало московитов, что поляки вошли в их церковь с оружием и в шапках с перьями, и если бы кто-нибудь подстрекнул московитов, то они на месте перебили бы всех [поляков], ибо церковь их была осквернена тем, что в нее вошли язычники, коими они считают все народы на свете, полагая и твердо веря тому, что только они христиане, того ради в своем ослеплении они весьма ревностны к своей вере…»  [2]. Приказной дьяк Иван Тимофеев в своем «Временнике»  [3] пишет о крайне негативном отношении московитян к иноверцам, уделяя особое внимание Марине Мнишек, он называет ее «сквернавицей» и «человекоподобной змеей», «дышащей огнеподобной яростью ереси»  [4]. Также подробности добавляет А. Рожнятовский: «Наших туда мало пустили, больше – “Москвы”»  [5]. Картина почти подтверждает эти свидетельства, за исключением того, что поляки находились в соборе в шапках, а вот оружие есть почти у всех. Но «москвы» на церемонии явно меньше, чем поляков. Важная деталь о присутствии высших священников на коронации в Москве, как это было на обручении в Кракове, упоминается лишь С. Немоевским. На картине можно различить лишь трех «владык» – двое по правую руку и один по левую, и они не сидят в два ряда на скамьях, а практически смешались с толпой. Переходим к основной группе участников церемонии. Здесь очевидно разделение на левую сторону «царя», на которой мы видим мечника Скопина-Шуйского, князя Мстиславского и благовещенского протопопа Феодора, обвенчавшего Лжедмитрия и Марину по православному обряду. Правая сторона – «царицына», здесь, скорее всего, находились, непосредственно за спиной Марины Мнишек – послы Н. Олесницкий и А. Гонсевский, а под польским флагом – Юрий Мнишек. Все участники коронации, за исключением «царя» и «царицы», стоят, что вполне соответствует русским религиозным правилам. Послы ожидали, что им предложат присесть, хотя через Афанасия Власьева Лжедмитрий объяснил, что в русских церквях «нет обыкновения сидеть»  [6], они восприняли это, как оскорбление. Не менее важная деталь, упомянутая ранее – это количество и вид так называемый «тронов» или «престолов». По приведенным свидетельства «трон» Лжедмитрия находился посередине, а патриарший «трон» – слева от царского. На картине все наоборот: патриарх посередине и его «трон» отсутствует.

Запечатленный художником момент, вероятнее всего, соответствует коронации, а не бракосочетанию. И здесь современники расходятся во мнениях. Что же произошло раньше – бракосочетание или коронация? По словам польских послов вначале была коронация, а затем бракосочетание. Для иностранцев Лжедмитрий и Марина Мнишек уже состояли в браке по католическому обряду, свершившемуся в Кракове; с русской точки зрения этот обряд мог считаться лишь обручением. По прибытии в Москву, прямо перед коронованием, также состоялось обручение по православному обряду в «столовой избе» царского дворца. Рим требовал, чтобы Марина оставалась католичкой, тогда как русские хотели ее видеть православной. Чтобы удовлетворить требования обеих сторон, сначала была устроена коронация, в которой обряд миропомазания был воспринят по-разному. Для поляков – это было венчание на царство, а для русских приобщение к православию. После этого состоялось бракосочетание по православному обряду. Таким образом, Лжедмитрий вступал в брак с уже коронованной царицей  [7]. Бармы, упомянутые современниками, художник изобразил в европейской манере и они не похожи на этот именно русский атрибут царской власти. Это лишний раз подтверждает отсутствие художника на венчании-коронации, абсолютное незнание русских традиций. Но вряд ли этот факт подлежит осуждению, ведь упомянутые ранее современники пишут лишь о количестве драгоценных камней, а не о внешнем виде этого атрибута царской власти. Странно то, что на картине бармы уже возложены «на плеча» «царицы», а по описаниям современников порядок был обратным – сначала корона, а потом бармы.

Дошедший до нас комплекс письменных и изобразительных источников дает не полную, а часто противоречивую информацию, поэтому нуждается в тщательном источниковедческом исследовании. Особенно сложными являются вопросы восприятия одного и того же действия разными сторонами – русской и польской. Что имело как внешне- и внутриполитическое, так и культурное значение, когда общество принимало или не принимало легитимность таких важных обрядов.

Примечания

[1]Древняя российская вивлиофика. Ч. IV. 1896. С. 101.

[2]Исаак Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1936.

[3]Временник Ивана Тимофеева [IV]. Допущенное на нас Богом беззаконное царство расстриги. Временник Ивана Тимофеева. М.; Л.: АН СССР, 1951.

[4]Там же.

[5]Дневник Марины Мнишек. СПб., 1995 (Studiorum slavicorum monumenta. Т. 9).

[6]Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Дневник польских послов. Т. 1. СПб., 1859.

[7]Успенский Б.А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М., 1998. С. 187–201.

Шустова Ю.Э.

Церемониал Новолетия в допетровской Руси

Праздничная культура является важнейшей составляющей общественной жизни. Сквозь призму понимания праздничного цикла, а также значимости того или иного праздника в определенной культуре в разное время, связанные с ним обряды и церемонии, мы можем глубже понять систему ценностей общества, их изменение во времени.

В праздничной культуре русского позднего средневековья особое место занимает история «торжества Новолетия» – празднования Нового года, знаменующего зарождение и новой праздничной культуры, и важного государственного церемониала, знаменующего легитимность передачи царской власти, т.е. официальное провозглашение наследника престола.

С принятием христианства на Руси церковное новолетие (начало индикта) наступало 1 сентября. Однако на протяжении нескольких столетий в культуре сосуществовало также и традиционное для славян весеннее новолетие, которое чаще всего использовалось в светских практиках. На церковном Соборе 1492 г. было принято решение о едином сентябрьском новолетии, согласно которому церковный и гражданский год начинался 1 сентября. В этот день в церкви совершался чин летопроводства. Но начало нового лета в XV–XVI вв. не было праздником с присущими любому торжеству обрядами, церемониалом, особой эмоциональной окраской. Наступление новолетия отмечалось в рамках обычной литургической практики, в соответствии с чином, причем большее внимание уделялось службе Преподобному Симеону Столпнику, с именем которого в народной традиции и было связано наступление нового лета. День 1 сентября часто называли «Семен-летопроводец», «Семен-летопроходец» или «Семен-летоначатец».

Место и значимость праздника в русской культуре XVI в. раскрывает одно из посланий князя Андрея Михайловича Курбского, бежавшего из Московского государства в Польшу в 1563 г. Получив письменное поздравление с новым 1576 годом (в Речи Посполитой новый год наступал 1 января) от одного из самых знатных и влиятельных представителей православного дворянства Василия Древинского, Курбский в ответном послании разразился гневным возмущением по этому поводу: «Писано бо в листе том: “Поздравляю тя с новым роком 76-м”. О, смеха достойное поздравление и надругательство полное»  [1]. Он сетовал, что такой дерзкий поступок не мог совершить христианин, а только варвар. Князь Андрей Михайлович не понимал, как можно поздравлять с тем, что не зависит ни от человека, ни от Бога, так как смена лет происходит независимо от человека по извечным законам бытия. И впредь Курбский велел не срамить его подобными поздравлениями, которые противоречат здравому смыслу, а вместо этого «языческого» праздника Курбский требовал поздравления с Рождеством Христовым и Богоявлением – важнейшими христианскими праздниками. Послание Курбского говорит о том, что он хорошо знал сочинения отцов церкви. Так, Иоанн Златоуст в «Слове на новый год»  [2], произнесенном в Антиохии 1-го января 387 г., он осуждал языческие обряды встречи нового года, утверждая, что крайне безумно по одному счастливому дню ожидать того же на весь год, «и не только от безумия, но и от диавольскаго влияния происходить та мысль, будто в делах вашей жизни надобно полагаться не на собственную ревность и деятельность, а на дневныя обращения времени. Счастлив для тебя будет год во всем не тогда, как ты будешь пьянствовать в первый день, но если и в первый и в каждый день будешь делать угодное Богу»  [3]. Можно сделать вывод о том, что вплоть до XVII в. новолетие знаменовало в сознании русских людей рядовую смену лет (годового круга) и не являлось праздником.

Существенно меняется отношение к новолетию в России с XVII в. Возможно, это связано с утверждением новой правящей династии, готовой использовать влияния культуры соседних народов в создании сугубо московских праздничных традиций.

В XVII в. утверждается «торжество Новолетия», т. е. особый обряд, сочетающий в себе церковную и гражданскую части отправления праздника. Пышная церемония торжества Новоления становится важной частью городской культуры. Празднование проходило согласно московскому чину, но известны и другие, менее пышные чинопоследования  [4]. Чин праздника «Начало индикта, еже есть новое лето» впервые был опубликован в Требнике мирском, изданном на Московском печатном дворе в 1639 г.  [5], что говорит о его значимости в кругу церковных служб. Праздничное богослужение включало службу началу индикту, Прп. Симеону Столпнику и чин водоосвящения, а также обряд пришествий царя и патриарха «ко уреченному месту», который предусматривал благословение царя патриархом и поклонение царю высших сановников («власти»)  [6], поздравительные речи в адрес патриарха и царя. Чин «Начало индикту еже есть новому лету» с небольшой редакторской правкой перепечатан в составе Требник 1651 г.  [7]

Особого внимания заслуживают описания церемонии Новолетия, оставленные иноземцами, присутствовавшими на празднике. Одно из самых ранних таких свидетельств содержится в сочинении Адама Олеария, посетившего Московское государство в 1633 г. Он описал празднование Новолетия 7142 г., отмечая, что процессия, которая была устроена на кремлевской площади, собрала более 20 000 человек и была очень красива. Он подчеркивал участие в церемонии патриарха Филарета, который вышел на площадь со всем клиром, с почти 400 священнослужителями «в священническом убранстве, с очень многими хоругвями, иконами и раскрытыми старыми книгами»  [8]. С противоположной стороны площади вышел царь Михаил Федорович «со своими государственными советниками, боярами и князьями». Затем царь с обнаженной головой и патриарх в епископской митре, оба поодиночке, выступили вперед и поцеловали друг друга в уста. Патриарх также подал царю крест, чтобы тот мог приложиться. Крест был осыпан большими алмазами и другими драгоценными камнями. После этого патриарх произнес «благословение его царскому величеству и всей пастве, а также пожелал всем счастья в Новом году. Народ кричал в ответ: “Аминь!”»  [9]. Это очень важное замечание, позволяющее рассматривать празднование Нового года как церковно-гражданского праздника.

Адам Олеарий описывает и еще один обряд-традицию, составлявшую обязательную часть праздника Нового года не только в столице, но и в других городах. Это связано с тем, что 1 сентября считался и днем «судных сроков», то есть судебного разбора старых дел прошедшего года. В народе такой суд получил название «суд Божий», так как «то ведал Бог да Государь»  [10]. На центральную городскую площадь приходили горожане с челобитьями, чтобы лично представить их перед государем. Местом судебного разбирательства, проходившего «по обедни», в Москве был приказ Большого дворца, а в других городах – воеводские избы. Олеарий пишет, что на Ивановской площади «стояло бесчисленное количество русских, державших вверх свои прошения. Со многими криками бросали они эти прошения в сторону великого князя: потом прошения эти собирались и уносились в покои его царского величества. Затем, в чинной процессии, каждый опять вернулся на свое место»  [11].

Подробное описание празднования Нового года оставил архимандрит Павел Алеппский в своем сочинении «Путешествие антиохийского патриарха Макария в Россию...». Праздник Новолетия, по мнению Павла Алеппского, являлся одним из самых больших церковных праздников. В сочинении описано празднование Нового 7163 (1654/1655) года, свидетелем которого Павел был, будучи в Коломне, и 7164 (1655/1656) года, будучи участником богослужения в Новгороде. Сам обряд празднования Нового года по всей стране Павел Алеппский сравнивает по значимости с праздником Пасхи: «по важности этот день, начало года, больше Пасхи»  [12]. При описании празднования Новолетия в Коломне Павел Алеппский пишет, что день 1 сентября также является и днем памяти Св. Симеона Столпника Алеппского, поэтому его икона была поставлена на аналое во время праздничной церемонии. Торжество совершали «со звоном во все колокола с вечера и на другое утро». Утром все жители города «поспешали в церковь, нарядившись в лучшие свои одежды». В соборной церкви собрались все священнослужители и «совершили молебствие за царя с особой молитвой, как у них принято, дабы этот год был счастлив для него. Пропели многолетие о долгоденствии ему и его новорожденному сыну Алексию, царице и всему царствующему дому»  [13]. В этом описании «здравицы» царю и «всему царствующему дому» мы видим особый государственный статус праздника, который отмечал и Адам Олеарий. Праздник также имел и общегражданский характер, поздравления с новым годом адресовались всем участвующим в церемонии празднования: «Они поздравляли также друг друга с пожеланиями счастья на Новый год. Затем совершили водосвятие»  [14].

Однако масштаб праздника в Коломне был не столь велик, как в столице. Патриарху Макарию и архидиакону Павлу рассказывали, как отмечают этот праздник в Москве, отмечая личное участие в праздничной церемонии царя и патриарха: «Он (царь. – Ю. Ш. ) выходит со всей свитой в драгоценном царском одеянии и короне из великой церкви на дворцовую площадку вместе с патриархом, который выражает ему благожелания и многолетствует; то же и царь патриарху. Потом подходят все вельможи и поздравляют обоих, а затем друг друга»  [15]. И увиденная церемония, и рассказы о празднике в Москве произвели на арабских путешественников сильное впечатление. «Какой это прекрасный обычай!», – восклицает Павел Алеппский. Еще большее впечатление произвел на Павла Алеппского обряд встречи Новоления, свидетелем и участником которого он был в Новгороде. Он оставил подробное описание как чина новолетия и водосвятия, так и светской части празднества  [16].

Из описания празднования Нового года, оставленного Павлом Алеппским, видно, что Новый год – прежде всего церковный праздник, связанный началом богослужебного годичного цикла. Однако он включал и элемент светского праздника, связанного со специальной частью богослужения, адресованной царю и его семье. Пожелания многолетия царю, царице, их детям и сестрам царя вносили элемент соединения церковного праздника и светского. Поздравления с новым годом и пожелания всяческих благостей в новом году адресовались также и всем присутствовавшим во время обряда. Это позволяло, видимо, чувствовать каждому человеку свою сопричастность как с церковной (духовной) жизнью, так и со светской (государственной). Элемент поздравления каждого человека с Новым годом привносил в этот праздник особый смысл, наполненный ожиданиями лучшего будущего. Это настроение почувствовал Павел Алеппский, что и позволило ему говорить об особо важном значении этого праздника в культуре России.

Описание празднования нового года оставил секретарь австрийского посольства Адольф Лизек, посетивший Россию в 1675 г. Лизек сообщает, что «старый год оканчивается вместе с летом, а новый наступает с началом осени» не без основания, поскольку счет лет ведется от основания мира, «подобно многим из отцов церкви, русские думают, что Бог сотворил землю осенью, потому что на деревьях были зрелые плоды»  [17].

Лизек довольно подробно описывает церемонию празднования Новолетия в Москве. Он отмечает, что в 9-м часу утра, по русскому счету суточного времени, присланы были пристав, дьяк и переводчик с царским экипажем, чтобы проводить австрийских посланников к месту обряда. Церемония проходила на площади между Царскими палатами и храмом Пресвятой Троицы. Здесь стояли стрельцы, разделенные на полки и роты, «отличавшиеся разноцветными суконными одеждами, каждая со своими знаменами»  [18]. Иностранным посланникам всегда отводилось одно из самых почетных мест в церемонии встречи нового года. Посольство привезли на почетное место, справа от храма, в то время как слева от него за церемонией наблюдали датский и польский резиденты.

Адольф Лизек отмечает нарядное убранство площади. Вся ее левая сторона у Великокняжеских палат была выстлана Персидскими коврами. Посредине были два возвышения, наподобие тронов. Правое, для царя, было покрыто драгоценным покрывалом, имело четыре ступени, но без седалища. На левом, назначенном для патриарха, хотя и было седалище, но ниже первого, только о трех ступенях, и покрытое Персидским шелковым ковром  [19]. Также поражали иноземцев и праздничные одежды.

Первыми на площадь вышли представители церкви во главе с патриархом, а затем «с самого красивого хода» вышел царь в сопровождении бояр и вельмож. Патриарх осенил трижды царя золотым крестом, украшенным драгоценными каменьями, а царь был без короны и трижды преклонял голову, когда патриарх осенял его крестом. После этого царь три раза приложился к кресту, поднесенному патриархом, поцеловали один другого в руки, и разошлись. Ставши на своих местах, они обратились друг к другу, и патриарх трижды благословил царя обеими руками, причем царь почтительно кланялся. После этого ему поднесли символы власти: шапку и скипетр.

Далее следовал обряд богослужения. После совершения литургии, патриарх приветствовал царя довольно длинной речью, по тетради, желал ему счастливого начала Нового лета. Царь отвечал ему краткой речью, после чего «патриарх окропил его святой водой, так обильно, что царь умыл себя ей, обеими руками, лицо, глаза и бороду, с великим благоговением»  [20].

Светская часть церемонии начиналась с поздравлений сначала царя, а потом патриарха с Новым годом от митрополитов, епископов и игуменов. После этого царя поздравляли бояре и вельможи, и от имени всех говорил князь Одоевский. Во время поздравлений царь стоял без шапки. Одновременно поздравления патриарху приносило духовенство, в лице одного из епископов. Кульминация празднества наступила после того, как князь и епископ закончили свои поздравительные речи. Тогда военачальники и «бесчисленное множество войск, наполнявших площадь, и весь народ, все в одно мгновение ока ударили челом до земли». Лизек отмечает, что это «была, по истине, самая трогательная картина»  [21].

Записки иностранцев позволяют воссоздать обряд праздника Новолетия практически полностью, а также позволяют говорить о том, что это был важный церковно-гражданский праздник в России XVII в. Присутствие иностранных посольств на церемонии должно было подчеркнуть важный официальный государственный статус события.

Во второй половине XVII в. церковно-гражданский праздник Новолетия приобретает еще и важный государственный статус. Именно в этот день совершалось «объявление» царевича наследником царского престола. 1 сентября 1667 г. (Новолетие 7176 г.) был обнародован указ «О вступлении в совершеннолетие царевича Алексея Алексеевича и о бывшей по случаю сему церемонии»  [22]. После того, как всему миру впервые был «объявлен» государь, царевич и великий князь Алексей Алексеевич, все стали на свои обычные места возле Архангельского собора «о новом лете славословие возсылати».

Площадь, на которой проходила церемония была празднично украшена. В указе дается подробное описание праздничного убранства и топографии Соборной площади в этот день. Царское место облачено было червчатым бархатом, напротив царского места и «патриарших рундуков» устроен был «рундук», который, как и вся площадь, постланы были «многоценными коврами», на нем «на чудно украшенных налоях» поставлены были крест и иконы. По правую сторону от государевых мест были установлены деревянные перила, расписанные золотом и красками. По обе стороны от перил стояли митрополиты, архиепископы, епископы, архимандриты, игумены, протопопы, иереи и весь церковный причт. По правую сторону от государевых мест стояли светские лица: царевичи, бояре, окольничие, думные и ближние люди. На рундуках, расположенных напротив соборных церквей, располагались стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы, приказные и «всяких чинов» люди. По другую сторону за перилами стояли лица военного сословия – полковники, «головы стрелецкие и полуголовы в ратном платье». Между соборными церквями стояли иноземцы.

Сама церемония торжества Новолетия также весьма подробно отражена в этом источнике. Сначала совершалось моление о Новом лете и благодарение царю Алексею Михайловичу и царевичу Алексею Алексеевичу. Затем поздравительную речь произнес патриарх александрийский Паисий на греческом языке, «по письму». Переводил эту речь «по переводному письму» митрополит сарский и подонский Павел. После оглашения речи патриарха александрийского царю, его супруге Марии Ильиничне, их сыновьям Алексею, Федору. Симеону, Ивану и царевнам «многолетие пели певчие дьяки зело благокрасно, якож лепо». Потом царь произнес речь с поздравлениями в адрес патриархов.

Вся эта церемония совершалась по установленному обычаю и практически совпадает с описаниями ее по запискам иноземных свидетелей торжества. Но по случаю «объявления» царевича, в церемонию были внесены и некоторые изменения. Так, новым было поздравление царя от царевича Алексея Алексеевича. В документе этот факт отмечен не скупым языком описания событий, а его автор позволяет себе выразить чувства, которые испытывали (или должны были испытывать) все присутствовавшие на этой церемонии. «Яко светлосиятельная луна, стоящая пред пресветлым солнцем, отца своего государева, великаго монарха, изрядным благоукрашением словес мудрых возвестил», – так описывает царевича в момент его поздравительной речи царю. И далее: «Кто бы тогда от православных зряй благочестивую оную государеву ветвь, исполнену благоразумия плода пред лицем отца своего государева... благочинно предстоящу и благоразумныя словеса, яко росу небесную каплющу, на славословие ко всех Зиждителю сердцем не обратился? Кто от разумия внимающих, видя... сладкоточивые гласы произносяща и сими всех увеселяюща и радостному умилению не подвигся?», – восклицает автор документа  [23]. Царь Алексей Михайлович, выслушав речь сына, «целовал его в главу», после чего царевич поздравлял патриархов.

Далее церемония проходила по привычному сценарию. Царя и царевича приветствовали царевичи Грузинский, Сибирские и Касимовский, бояре, окольничие, думные и ближние люди, и люди «всякого чина и возраста». Речь говорил боярин князь Никита Иванович Одоевской. Ответствовали им поздравления от царя и царевича. Поздравительную речь Никита Иванович Одоевской произнес и в адрес патриархов и всего духовенства. На этом официальная часть церемонии закончилась.

Царь и царевич «по совершении того действа» отправились в Благовещенский собор, куда шли «за образом Спаса», а патриархи и духовенство отправились в Успенский собор, сопровождаемые крестами и иконами.

В Благовещенском соборе царь по случаю «объявления сына своего» пожаловал придачей к прежним денежным окладам бояр, окольничих, кравчего, казначея, постельничего, думных дворян, печатника, думных дьяков, стряпчего, ловчего и др.

Среди законов Российской империи есть еще одно описание церемонии празднования новогодия: «Объявление о бывшем празднестве по случаю новаго лета»  [24]. В этом документе содержится описание праздника по случаю нового 7177 года (1 сентября 1668 г.), то есть на следующий год после «объявления» царевича Алексея Алексеевича наследником царского престола и обнародования указа «О вступлении в совершеннолетие царевича Алексея Алексеевича и о бывшей по случаю сему церемонии» от 1 сентября 1667 г.

Документ о церемонии по случаю Новолетия 7177 года (1668 г.) содержит довольно краткое ее описание, что говорит о том, что это была рядовая, привычная церемония, всем хорошо известная. Совершалась она «по прежде-обыкновенному чину из давних лет»  [25]. Однако не случайно описание этой церемонии содержится среди царских указов. На ней, кроме двух главных «действующих лиц» – царя и патриарха присутствовал и царевич, которому воздавались почести наравне с царем. Особенностью этой церемонии также являлось то, что богослужение «по чиновной книге новаго лета» совершалось двумя патриархами – Александрийским Паисием и Московским Иоасафом.

Светская часть церемонии состояла не только из поздравительных речей патриархов в адрес царя и царевича «по чиновной книге», речи Алексея Михайловича, но и поздравительной речи отцу царевича Алексея Алексеевича, слушая которую, «изволил Великий государь сына своего <…> поцеловать во главу». Также царевич поздравлял с праздником патриархов. После этого поздравляли Алексея Михайловича и Алексея Алексеевича бояре, окольничие, думные люди, стольники, стряпчие, дворяне и всяких чинов ратные и приказные люди.

Церемония объявления о вступлении в совершеннолетие царевича Федора Алексеевича была приурочена к Новолетию 7183 года (1674 г.). В указе «Обнародование о вступлении в совершеннолетие царевича Федора Алексеевича и о бывшей по случаю сему церемонии»  [26] дается подробное описании топографии и всего действа, которое очень сходно с вступлением в совершеннолетие царевича Алексея Алексеевича, отличаясь более подробным описанием некоторых деталей. Например, после поздравительной речи Федора Алексеевича государь поцеловал его «во главу крестообразно»  [27].

Рассмотренные документы с одной стороны содержат подробное описание самой церемонии празднования Новолетия в Москве, но с другой стороны носят явно выраженный государственный характер их описания и не содержит описания характера богослужения (что, например, подробно зафиксировал Павел Алеппский в своих записках). Однако это единственные в своем роде источники, которые позволяют с максимальной точностью реконструировать не только последовательность совершения богослужения, произнесения поздравительных речей, но и представить расположение на площади огромного множества людей разных сословий, чинов и званий. Такая топографическая точность в описаниях церемоний праздника Новолетия является очень ценным свидетельством этих источников. Однако они не позволяют представить отношение участников празднества ко всему происходящему (за исключением чувств умиления и восхищения речью царевича), не передают настроение, которое, вероятно, у многих присутствовавших на Соборной площади было разным, что в большей степени сообщают записки иноземцев с описанием церемоний «торжества Новолетия».

Следует отметить еще одну важную сторону праздник Новолетия. Все нищие («калики перехожие», «юродивые Христа ради») получали в этот день милостыню из государевой казны. В митрополичьих палатах для «властей» организовывался «стол» с тостами («чашами») за здравие Великого государя  [28].

Последний раз торжество Новолетия было отмечено в 7208 (1699) г. 19 декабря 1699 г. был издан указ, согласно которому новый год следовало начинать с 1 января и считать годы по эре от Рождества Христова: «...числить годы Генваря с 1 числа 7208 го¬да и считать сего от Рождества Господа Бога Спаса наше¬го Иисуса Христа 1700 году, а год спустя Генваря с 1 числа с предбудущаго 7209 году писать от Рождества Христова Генваря с 1 числа 1701 году и в предбудущих чинить по тому ж, а c того новаго года Генваря месяца и иные месяцы и числа писать сряду до Генваря непременно и в прочия лета, счисляя лета от Рождества Христова по тому ж»  [29]. Перенос гражданского нового года вызвал негативную реакцию части духовенства и широких слоев горожан  [30]. Церковное новолетие и начало индикта по-прежнему отмечалось 1 сентября. Утрата государственного статуса праздника Новолетия привела к обеднению и церковной обрядности дня Симеона Столпника, и той праздничной культуры, которая утверждалась на протяжении XVII в. Отец Георгий Георгиевский отмечал: «Хотя в православной службе есть тропарь наступления Нового года, но перенос праздника разрушил единство церковной службы и народного торжества»  [31].

Праздник Нового года с 30-х гг. XVII в. был одним из главных церковно-гражданских праздников в Московском государстве. Он отличался самобытностью, сочетая в себе церковную сторону, общегражданскую и государственную. Он составлял важную часть городской праздничной культуры, при этом имел явно выраженный государственный характер. Поздравления и пожелания счастья в Новом году сначала провозглашались в адрес царя, его семьи церковных иерархов, после чего – всему народу. В этом и было торжество Новолетия, когда каждый мог чувствовать себя сопричастным важным событиям в жизни всего государства, начиная с царя и заканчивая нищими, милость которым оказывалась из государевой казны.

Примечания

[1]Письма князя А.М. Курбского к разным лицам. СПб., 1913. № XXII. Стб. 99–102.

[2]Иоанн Златоуст. Творения. СПб., 1895. Т. 1. Кн. 2. С. 758–768.

[3]Там же. С. 760.

[4]Чиновник Новгородского Софийского собора / Публ. и предисл. А.П. Голубцова // Чтения в обществе Истории и древностей российских. 1899. Кн. 2 (189): Материалы исторические. № 2. С. 1–18.

[5]Требник мирской. М.: Печ. двор, 20 июля 1639. Л. 5–20 4-го сч.

[6]Там же. Л. 8 об. – 9 4-го сч.

[7]Требник. М.: Печ. двор, 26 сент. 1651. Л. 753–769 об.

[8]Олеарий А. Описание путешествия в Московию. М., 1996. С. 64.

[9]Там же. С. 65.

[10]Забылин М. Русский народ, его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. М., 1880. С. 104.

[11]Олеарий А. Указ соч. С. 65.

[12]Алеппский П. Путешествие антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII в., описанное его сыном архидиаконом Павлом Алеппским / Пер. с арабского Г. Муркоса. М., 2005. С. 239.

[13]Там же. С. 239.

[14]Там же. С. 238, 239.

[15]Там же. С. 239.

[16]Шустова Ю.Э. Праздник Нового года в описании и восприятии Павла Алеппского // Исторические традиции русско-сирийских культурных и духовных связей: миссия антиохийского патриарха Макария и дневники архидиакона Павла Алеппского: К 350-летию посещения патриархом Макарием Антиохийским и архидиаконом Павлом Алеппским Москвы: Четвертые чтения памяти профессора Николая Федоровича Каптерева: Материалы. М., 2006. С. 60–62.

[17]Лизек А. Сказание Адольфа Лизека о посольстве от императора римского Леопольда к великому царю московскому Алексею Михайловичу в 1675 году // Журнал министерства народного просвещения. 1837. № 11. С. 346.

[18]Там же. С. 347.

[19]Там же.

[20]Там же.

[21]Там же. С. 351.

[22]Полное собрание законов Российской империи. Собр. перв. СПб., 1830. Т. I. № 415. С. 719–724.

[23]Там же. С. 722.

[24]Там же. № 434. С.748–749.

[25]Там же. С. 748.

[26]Там же. № 586. С. 987–991.

[27]Там же. С. 990.

[28]Котлярчук А.С. Праздничная культура в городах России и Белоруссии XVII в.: официальные церемонии и крестьянская обрядность. СПб., 2001. С. 149.

[29]Полное собрание законов Российской империи. Собр. перв. СПб., 1830. Т. III. № 1735. С. 680–681.

[30]Котлярчук А.С. Указ соч. С. 149.

[31]Георгиевский Г. Праздничные службы и церковные торжества в старой Москве. М., 1896. С. 163.

Клюкова К.А.

Изменения в календаре светских государственных праздников Российской империи (конец XVIII – первая половина XIX в.)

Торжественные церемонии при высочайшем дворе являлись неотъемлемым элементом функционирования государства и жизни общества Российской империи. Ежегодно исполнялось несколько десятков сложных, многосоставных, пышных церемониалов, с помощью которых отмечались значимые события в жизни империи.

Влияние монархов на церемониалы прослеживалось на различных этапах подготовки и проведения торжеств. В значительной мере от правителей империи зависели поводы, которые должны были сопровождаться пышными, многосоставными церемониалами, предполагающими большое количество участников.

Событиям, торжественно отмечаемым при императорском дворе, посвятил свою работу «Праздничные и неприсутственные дни Российской империи конца XIX – начала ХХ веков» А.В. Жук  [1]. В его труде представлена классификация неприсутственных дней государства и охарактеризована каждая из выделенных групп:

1) литургические неприсутствия;

2) царские дни;

3) корпоративные праздники;

4) местные праздники  [2].

Наиболее пышные придворные празднества Российской империи представлены в трудах Р. Уортмана  [3], О.Ю. Захаровой  [4]. Празднованиям царских дней посвящена работа О.О. Лихачевой  [5].

В исследованиях, посвященных годовому праздничному кругу Российской империи, отмечается, что, кроме регулярно повторяемых табельных дней, в список торжеств входили непериодические (спонтанные) неприсутствия. Таким образом, «собор торжественных дней, как и собор литургических неприсутствий, имел у нас открытый, динамичный характер и, при желании, мог умножаться – за счет многочисленных членов Российского Императорского Дома по выбору»  [6]. Кроме того, одни праздники из числа периодических табельных дней регулярно сопровождались придворными церемониями, другие, наоборот, отмечались предельно скромно, или вовсе отменялись.

Ежегодно отмечаемые при императорском дворе праздники фиксировались в придворных месяцословах, издаваемых Императорской Академией наук. Месяцословы содержали в себе церковный и лунный календарь на предстоящий год, «Роспись Господским праздникам и статским торжественным дням», «Родословное показание ныне здравствующих и владеющих высоких Государей и Княжеских Фамилий», «Придворный штат империи» и «Список Кавалерам Российского Императорского Ордена по всем наименованиям». Начиная с месяцослова на 1806 г. раздел под названием «О высоких праздниках», стал включать в себя 2 росписи: Роспись I «Господским праздникам и статским торжественным дням», Роспись II «Праздничным дням, в которые все Судебныя места от присутствия, а училища от учения свободны»  [7]. Используя данный источник, можно выявить регулярно отмечаемые при дворе праздники, среди которых отдельную группу составляли неприсутственные дни. Непериодические неприсутствия, которые не могли попасть в месяцословы, фиксировались в камер-фурьерских журналах (наряду с периодическими табельными днями) – поденных записках с росписью действий членов царственной четы. В журналах описывались все церемонии, совершаемые при императорском дворе. Одни записи камер-фурьерских журналов красочны, другие отличаются лаконичностью и сухостью. Дополнить картину спонтанных непристутсвий помогают источники личного происхождения (мемуаристика и переписка). На основе перечисленных источников можно проследить изменения в календаре государственных праздников Российской империи.

При Павле I наиболее пышные церемонии маркировали события, связанные со светской жизнью монарха. Широко отмечались периодические царские дни, масштабные торжества были устроены в честь появления на свет порфирородного ребенка, в день освящения Михайловского замка. Особенно пышно отмечалось рождение Михаила Павловича. Его императорское величество рассудил, что рождение и крещение новорожденного должны сопровождаться такими церемониями, которые указали бы на разницу между детьми, рождающимися у наследника престола и у императора  [8]. В эпоху правления Павла Петровича особенно выделялись церемонии, связанные с Мальтийским орденом. Была торжественно обставлена церемония возведения монарха в сан великого магистра Ордена. Действо происходило в присутствии всех кавалеров российских орденов. Для этого случая была изготовлена корона великого магистра, орденское знамя, кинжал веры и большая печать Ордена. Павел I стремился восстановить абсолютную верховную власть монарха (включающую главенство над церковью), и это отражалось в изменениях праздничного календаря империи.

В царствование Александра I значительное количество церемоний совершалось в дни военных побед: регулярно отмечались памятные даты, относящиеся к Отечественной войне. 20 января праздновалось взятия в 1814 г. города Бриена  [9]. 13 марта – воспоминание выигранного в 1814 г. российской кавалерией сражения во Франции (лагерь Фер-Шампенуаз)  [10]. 19 марта – воспоминание покорения Парижа (1814 г.)  [11]. Несмотря на то, что монарх не питал страсти к пышным придворным церемониям, смотры и парады российской армии проводились как в Отечестве, так и за его пределами – в Европе.

Николай I с помощью церемоний выделял праздничные даты членов своей семьи. В его царствование масштабные церемониалы проводились в день рождения императрицы Александры Федоровны. Значительные празднества были устроены в день пятидесятилетия Михаила Павловича. Нововведением Николая I было включение именин наследника в набор высокоторжественных царских дней  [12]. В систему светских государственных празднеств были включены дни принесения присяги наследником престола и его младшими братьями. Характерной чертой эпохи правления императора Николая I является празднование монархом годовщины событий 14 декабря 1825 г.

Представленные данные относятся к светским праздникам конца XVIII – первой половины XIX в. В сфере церковных торжеств также происходили изменения, которые могут быть прослежены по источникам.

Список придворных торжественных церемониалов являлся изменяемой структурой, которая трансформировалась с каждым царствованием. Помимо того, что в годовой праздничный круг кроме регулярно повторяемых табельных дней входили непериодические (спонтанные) неприсутствия, каждое царствование характеризовалось особым набором праздников, сопровождаемых блестящими церемониями. Останавливая свой выбор на отдельных событиях, монарх акцентировал внимание присутствующих и всего российского общества на ключевых аспектах собственного царствования.

Примечания

[1]Жук А.В. Праздничные и неприсутственные дни Российской империи конца XIX – начала ХХ веков: Учеб. пособие. Омск, 2008. 92 с.

[2]Там же. С. 6.

[3]Уортман Р. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии: В 2-х т. М., 2004.

[4]Захарова О.Ю. Светские церемониалы в России XVIII – начало XX века. М., 2001; Она же. Власть церемониалов и церемониалы власти в Российской империи XVIII – начала ХХ века: Коронации, дипломатические приёмы, высочайшие выходы, военные парады, рыцарские карусели, церемониальные застолья, балы. М., 2003.

[5]Лихачева О.О. «Царские дни» и их влияние на религиозную жизнь Петербурга первой четверти XIX века // Православие в русской культуре: сб. трудов русского историко-культурного общества. СПб., 1998. С. 83–95.

[6]Жук А.В. Указ. соч. С. 22.

[7]Придворный месяцослов на лето от Рождества Христова 1806. СПб., б.г.

[1805]. С. 14–22.

[8]Головкин Ф. Двор и царствование Павла I: портреты и воспоминания / Пер. с фр. А. Кукеля; предисл. и примеч. С. Боннэ; сост., вступ. ст., подгот. текста, коммент. Д. Исмаил-Заде. М.: Олма-Пресс, 2003. С. 166.

[9]Камер-фурьерский церемониальный журнал 1817 года. Январь – Июнь. Пг., 1916. С. 56–58.

[10]Там же. С. 168–171.

[11]Там же. С. 168.

[12]Придворные месяцослов на лето от Рождества Христова 1826: В 3-х ч. Ч. I. СПб., 1825. С. 30.

Якубова Т.А.

Государственный церемониал России в документах Екатерины II, князя Г.А. Потемкина, вице-адмирала Нассау Зигена, связанных со штурмом крепости Очаков (6 декабря 1788 г.) и русско-шведской войной 1788–1790 гг. (по материалам Института Рукописей и отдела библиотечных собраний и исторических коллекций Национальной библиотеки Украины имени В.И. Вернадского)

Элементы дворцового церемониала России второй половины XVIII столетия сформировались как целостный комплекс придворной жизни в совокупности эстетических, этических, социальных, политических, культурных аспектов. Церемониал русского двора Екатерины II во второй половине XVIII в. поднялся на уровень одного из главных государственных мероприятий, которое имело внутриполитическое и международное значение. Церемониал двора Екатерины II во многом был связан во второй половине XVIII столетия с событиями русско-турецких войн и с установлением отношений «войны и мира» со Швецией.

В этот период появились и утвердились особые новаторские элементы дворцового церемониала, которые вводила специально лично русская императрица Екатерина II, преследуя политические цели, которые заключались в первую очередь в приобретении побед над Турцией и Швецией на театрах военных действий русско-турецкой войны 1787–1791 гг. и русско-шведской войны 1788–1790 гг.

К важным элементам дворцового церемониала относились в первую очередь государственные торжества и праздники, приемы в честь полководцев и военачальников, богатые подарки от русской императрицы военачальникам, которые одерживали судьбоносные победы на театрах военных действий против Турции и Швеции во второй половине XVIII столетия.

Особое место занимал церемониал путешествий русской императрицы Екатерины II. Во время этих путешествий русская императрица решала важные внешнеполитические задачи в ходе приемов, обедов, личных встреч и бесед с монархами, дипломатами, военачальниками. Русский историк М.О. Лагунова дала яркую характеристику церемониалу в период расцвета Российской империи: «Сильному государству необходим достойный театр власти, в основе которого должен находиться грамотно выстроенный церемониал»  [1].

В библиотечных фондах Национальной библиотеки Украины имени В.И. Вернадского (НБУВ) сохраняются рукописные, печатные документы эпохи Екатерины II, в которых представлена история церемониала русского двора. В Институте Рукописей НБУВ сохраняются рукописные документы (копии XIX ст.) из Архива Одесского Общества Истории и Древностей Ф.V. 726.–«Архив Одесского Общества Истории и Древностей», «Журналы Разных Путешествий предприемлемых с 1789 года Екатериною Великою Императрицею всероссийскою»  [2]. В «Журналах» различных путешествий русской императрицы можно отметить два важных документа: «Путешествия ея императорского величества во Фридригсгам 1783 год» и «Журнал высочайшему ея императорского величества путешествию из Санкт Петербурга в Киев через Кременчуг, в Херсон и Старый Крым, а от туда через Полтаву, Харьков, Белгород, Курск, Орел и Тулу в Москву: и из Москвы в Санкт Петербург продолжавшемуся 1787-го года. Января с 2-го июля по 12-е число».

В рукописном документе «Путешествия ея императорского величества во Фридригсгам 1783 год» представлено описание церемониала путешествия российской императрицы в июне 1783 г. во Фридригсгам и ее встречи со шведским королем Густавом III. Во время этого путешествия (1783 г.) русскую императрицу сопровождали стац-дама двора, директор Императорской Академии наук княгиня Екатерина Дашкова, вице-президент государственной адмиралтейской коллегии граф Иван Григорьевич Чернышев, выборгский губернатор Энгелтгардт. В июне 1783 г. во Фридригсгам прибыл шведский король Густав III под именем графа Готландского, которого на границе встретил Яков Александрович Брюс. В свите шведского короля Густава III находились граф Крейц, штал-мейстер Эссен, рейхс-маршал Таубе, камергер Аленфельд. Густав III остановился в особой квартире и специально приезжал во дворец Фридригсгама, в котором остановилась Екатерина II. Во внутренних комнатах Фридригсгамского дворца проходили встречи Екатерины II и Густава III в дружественной атмосфере, что свидетельствовало о стремлении укрепить мирные отношения между Россией и Швецией.

Во время приемов и светских обедов во дворце Фридригсгама русская императрица жаловала своим вниманием и беседами шведское духовенство и дворянство, которое сопровождало Густава III. Русская императрица поддерживала дружественные тон бесед со шведским королем Густавом III во время личных встреч, игры в карты во время светских приемов. Во дворце Фридригсгама она приглашала к русскому, богатому обеденному столу шведского генерал-аншефа Пасса, камергера Штедина. Через генерал-майора и кавалера О.О. Безбородько русская императрица жаловала шведским кавалерам, из свиты Густава III, подарки, которые состояли из золотых табакерок и бриллиантов. Во время пребывания во Фридригсгаме шведский король Густава III наградил орденом Северной Звезды русского генерала Александра Дмитриевича Ланского.

Встреча Екатерины II и Густава III во Фридригсгаме (1783 г.), церемониал путешествия русской императрицы, подтверждали и закрепляли дружественные отношения между Россией и Швецией, которые были необходимы России перед новой войной с Турцией. Ведя активную подготовку к новой войне с Османской империей, Екатерина II во второй половине XVIII столетия стремилась сохранить спокойствие и мир на северных границах со Швецией, что бы избежать войны на двух направлениях Северном и Южном.

Второй рукописный документ из фонда Института Рукописей НБУВ «Журнал…» путешествия русской императрицы на Юг за 1787 г. раскрывает церемониал путешествия русской императрицы в связи со строительством Черноморского флота и подготовкой к русско-турецкой войне 1787–1791 гг. Во время этого путешествия императрица посетила города Кременчуг, Херсон, Севастополь. В этих городах строились и спускались на воду русские корабли Черноморского флота для будущих военных действий против Турции. В начале мая 1787 г. русская императрица остановилась во дворце Херсона, где ей были представлены князь Станислав Понятовский, племянник польского короля и полномочный министр, действительный статский советник Булгаков, который прибыл из Константинополя.

Отдельно необходимо отметить, что в период строительства Черноморского флота и русско-турецкой войны 1787–1791 гг. приобрел большое значение такой элемент дворцового этикета и церемониала как написание и дарение русской императрице придворными поэтами поэтических произведений, посвященных великим деяниям русской императрицы на Юге Российской империи. В представленных рукописных документах из фондов Института Рукописей НБУВ помещено поэтическое произведение придворного поэта А. Лабзина (1766–1825) – «Сочинил А. Лабзин (1766–1825). Торжественная Песнь, на прибытие в Москву Ея Величества (1787 г.) – С. 131–139». В высоком поэтическом стиле придворной поэзии автор рассказывает про присоединение Крыма, строительство Черноморского флота, начало русско-турецкой войны 1787–1791 гг. Автор подчеркивает историческую роль личности Екатерины II, которую считает «богоносной» российской правительницей, которая принесла России созидание Черноморского флота и победы над Османской империей во второй половине XVIII столетия.

Вотще дерзали Оттоманы

Священный нарушать покой,

Мгновенно оные тираны,

Твоей укрощены рукой.

Стыдом и страхом пораженной

С главою гордой униженной

Сей враг свой возносивший рог,

Противен быть уже не смеет;

Он росса имени робеет:

В Екатерине дивен Бог!

Стамбул, во страхах, денноношных,

Считал от смерти безпомощных

Своих строптивых агарян,

Но путь в отраде, робкий внемлет,

Что россов мать сей путь приемлет

Ко счастью новых россиян!

Сей край, далекий и забвенный,

Цветет, щедротой озаренный:

Там верх возносит Херсонес;

Под тенью там ея Эгида

Растет счастливая Таврида,

Исполнена ея чудес.

Открыто там свободно место

По трудным днепровским валам,

Эвкинско море там отверзто

К воинской славе и торгам;

Сокровища так россу светит,

В прибежищах покоясь здесь,

Во Черноморском флоте флаге,

Там здания гнездятся пышны,

Там новые трофеи слышны:

Колико россу новых благ!

Отдельные моменты церемониала путешествия русской императрицы Екатерины II на Юг (1787 г.) описаны в дневнике и письмах вице-адмирала Нассау Зигена за 1787 г., которые он написал во время пребывания в свите Екатерины II, в период знаменитого путешествия императрицы. Дневник и письма вице-адмирала Нассау Зигена к супруге Шарлотте Горской в Варшаву помещены в отдельной публикации «Императрица Екатерина II в Крыму 1787 // Русская старина. Ноябрь 1893. СПб., 1893». Журнал хранится в фондах отдела библиотечных собраний и исторических коллекций НБУВ. Письма и дневник вице-адмирала Нассау Зигена были извлечены редакцией «Русской старины» из французской книги, в которой они были ранее напечатаны на французском языке “Un paladin au XVIII siècle. – Le Prince Charles de Nassau-Siegen, d’après sa correspondence originale in èdite de 1784 á 1789. Par le marquis d’Aragon” (Paris, 1893).

Нассау Зиген, находясь в числе иностранцев, которые сопровождали русскую императрицу во время путешествия на Юг (1787 г.), был очевидцем церемониала путешествия русской императрицы и записывал свои впечатлении о нем в своих письмах и в дневнике которые предназначались для отправки по почте в Варшаву для жены Шарлотты Горской.

Во время путешествия на Юг (1787 г.) русской императрицы в Днепровском лимане появилось несколько турецких кораблей, невдалеке от крепостных стен крепости Очаков, которые преградили путь к крепости Кинбурн. Это обстоятельство очень обеспокоило русскую императрицу, которая получила полное представление о мощи турецкого флота под Очаковом в 1787 г.

Этот вопрос стал предметов обсуждения в личных беседах русской императрицы с Нассау Зигеном во время встреч и обеда русской свиты в Крыму после просмотра русских кораблей на Севастопольском рейде.

Нассау Зиген записал 1 июня 1787 г., что русская свита императрицы прибыла в Инкерман в Крыму. Из окна дома в Инкермане, в котором остановился Нассау Зиген был виден Севастопольский рейд и на нем военный флот России, выстроенный в боевом порядке. В этот же день прошел обед организованный Екатериной II по случаю осмотра кораблей Черноморского флота в Крыму. На этом обеде происходила личная беседа Нассау Зигена с русской императрицей, во время которой Нассау Зиген отвечал на вопросы императрице о боеготовности кораблей Черноморского флота к новой войне с Турцией и возможных победах над турецким флотом под Очаковом  [3].

Путешествие на Юг стало своего рода политической демонстрацией перед Европой готовности российского двора принять новые исторические реалии, которые говорили о неизбежности новой войны с Турцией. Дипломатия Великобритании, Пруссии, Франции направляла все усилия на то, что бы Турция вступила в новую войну с Россией. Путешествие на Юг тщательно готовилось, для участия в нем были приглашены иностранные дипломаты, военачальники и некоторые монархи. Отвечал за путешествие светлейший князь Г.А. Потемкин.

В это время церемониал русского двора уже имел устоявшиеся традиции. Придворный церемониал быт тщательно регламентировался и сопровождался строгими церемониями: во дворце проходили торжественные выходы членов императорской фамилии, прием иностранных послов, аудиенции частным лицам. За точностью исполнения церемониала следил обер-церемониймейстер.

В журнале «Русская старина» (Т. XIII. 1875.) напечатаны малоизвестные письма Г.А. Потемкина к Суворову во время осады Очакова (1788 г.). Журнал хранится в отделе библиотечных собраний и исторических коллекций НБУВ.

Необходимо отметить, что элементы дворцового этикета нашли свое отображение и в деловых письмах князя Г.А. Потемкина к А.В. Суворову и Екатерине II во время осады Очакова в 1788 г. Дворцовый этикет в письмах князя Г.А. Потемкина выражался в первую очередь в возвышенном литературном стиле и слоге писем, которые были написаны в военное время не в дворцовой обстановке, а в обстоятельствах сложной военной ситуации осады русскими войсками турецкой крепости Очаков (1788 г.). Письма князя Г.А. Потемкина во время осады Очакова (1788 г.) несут на себе отпечаток высокой придворной культуры общения и переписки, законодательницей которой фактически стала Екатерина II. Русская императрица в условиях русско-турецких войн и русско-шведской войны 1788–1790 гг. фактически выработала и придерживалась образцовой манеры обращения к адресату в личной переписке, участниками которой были выдающиеся военачальники второй половины XVIII столетия.

Необходимо отметить, что в своих письмах в период русско-турецкой войны 1787–1791 гг. и русско-шведской войны 1788–1790 гг. русская императрица очень деликатно и тактично обращалась с просьбами и пожеланиями к подчиненным военачальникам, что так же становилось элементом дворцового этикета в деловой переписке Петербурга.

Екатерина II прекрасно знала цену государственным людям в Российской империи и в особенности военачальникам. Вероятно понимая ценность того или иного полководца на театрах военных действий России против Турции и Швеции, она считала, что грубость не может быть допустима в отношениях с этими людьми, от действий которых приходили в движение военные победы русского оружия на суше и на море. Поэтому она, вероятно, считала, что личная переписка должны демонстрировать в первую очередь внимание, теплоту, заботу, доверие, подарки русской императрицы адресованные тому или иному военачальнику, что безусловно становилось традициями русского дворцового этикета.

Элементы дворцового этикета ярко просматриваются в письмах Екатерины II к вице-адмиралу Нассау Зигену во время русско-шведской войны 1788–1790 гг. Письма императрицы Екатерины II к принцу Нассау Зигену были сообщены князем П.А. Вяземским в редакцию «Сборника Русского исторического общества» (1867 г.), журнал храниться в отделе библиотечных собраний и исторических коллекций НБУВ. Они были напечатаны на французском языке и в русском переводе в журнале «Сборник Русского исторического общества» (Т. I. СПб., 1867). Образцом дворцового этикета в деловой переписке русской императрицы можно считать письмо Екатерины II вице-адмиралу Нассау Зигену, который командовал русским гребным флотом на Балтике во время русско-шведской войны 1788–1791 гг.

2 сентября 1789 г. Екатерина II писала в этом письме: «Господин вице-адмирал принц Нассау Зиген! Маленькие предосторожности содействуют иногда к сохранению здоровья; желаю от всего сердца, чтобы ваше не пострадало от дурной погоды в равнодействие, и поэтому посылаю вам два халата, как те которые я прошлым годом послала под Очаков фельдмаршалу князю Потемкину и которые ему были весьма полезны, как он сам Мне сказывал. Прощайте, будьте здоровы. Екатерина. С-Петербург. 2-го сентября 1789 г.»  [4].

Важным элементом дворцового церемониала стали пышные приемы и праздники , которые устраивала русская императрица в честь военачальников которые одержали победы под крепостью Очаков в 1788 г. Американский историк С.Е. Морисон в книге “John Paul Jones: A Sailo’s Biography” (Boston: Little, Brown and company, 1959) пишет, что после побед над турецким флотом под Очаковом (июнь – июль 1788 г.), принц Нассау Зиген приехал в Петербург. Нассау Зигену был пожалован чин вице-адмирала и в честь него был устроен русской императрицей громкий прием, который даже возбудил страх и ревность супруги Шарлотты Горской в Варшаве, которая вероятно стала подозревать существование любовной интриги между своим супругом и русской императрицей. После этого знаменитого приема в Петербурге в честь Нассау Зигена его жена Шарлота Горская оставила Варшаву и приехала в Петербург к мужу, но ее подозрения и опасения , вероятно были напрасны так как вице-адмирал Нассау Зиген оказался верным мужем и преданным флотоводцем, который высоко ценил свою военную службу на Черноморском и Балтийском флотах, которая в условиях войны с Турцией и Швецией не позволяла вице-адмиралу погрузиться в амурные истории даже с русской императрицей. С.Е. Морисон пишет, что волнения принцессы Нассау Зиген были напрасны, потому что в жизни Екатерины II уже не было места для случайной любви.

Вице-адмирал Нассау Зиген справедливо понимал, что высокою ценою за военную службу в России стали обширные имения в Крыму и Северном Причерноморье, которые позволяли поправить сложное финансовое положение, в котором оказался он и его супруга, находясь в Варшаве после военной кампании 1788 г. под Очаковом. Шарлота Гоская, супруга вице-адмирала Нассау Зигена, находясь в Варшаве, оставалась другом, товарищем вице-адмирала. О душевно близком отношении супругов Нассау Зиген свидетельствуют письма и дневник Нассау Зигена (1787–1788 гг.). В них обнаруживаются безусловная духовная преданность супругов друг другу. Шарлота Горская разделяла военные труды и опасности вице-адмирала, сочувствовала его радостям и победам над турецким флотом в Днепровско- Бугском лимане возле турецкой крепости Очаков (1788 г.).

После побед над турецким флотом под Очаковом (1788 г.), вице-адмирал Нассау Зиген вскоре был направлен русской императрицей на Балтийский флот на театр военных действий против Швеции (1789 г.) [5; 6].

После штурма турецкой крепости Очаков в православный праздник Святого Николая (6 декабря 1788 г.) князь Г.А. Потемкин направился в Петербург. В лучших традициях русского церемониала русская императрица организовала ему пышный прием в Петербурге, который красочно описан в многочисленной исторической литературе. Научный исторический интерес к личности князя Г.А. Потемкина не угасал и в XIX столетии. В журнале «Русская старина» (Т. XIII. 1875. Май – август) напечатана статья «Князь Григорий Александрович Потемкин – Таврический, 1739–1791 гг. Биографический очерк по неизданным материалам. Гл. VI–VII: переписка с Суворовым и графиней Прасковьей Андреевной, 1787–1790 гг.». В этой статье отмечены интересные моменты русского церемониала, связанные со штурмом крепости Очаков (6 декабря 1788 г.).

Потемкин приехал в Петербург в первых числах февраля 1789 г. Перед его приездом последовало распоряжение Екатерины II об иллюминации в Царском селе мраморных ворот, об украшении их арматурами и надписью из оды Петрова: «Ты в плесках внидешь в храм Софии».

Кроме этой надписи, которая была избрана императрицей, императрицей были написаны еще два четверостишия в честь покорителя Очаков. Потемкин приехал в Петербург 4 февраля 1789 г. в седьмом часу вечера по иллюминированному пути от Царского Села до Петербурга и остановился в Эрмитаже. 14 апреля 1789 г. при утверждении доклада князя Г.А. Потемкина о наградах за очаковский штурм он был осыпан щедрыми наградами и подарками. В этот день императрица пожаловала Г.А. Потемкину фельдмаршальский жезл, украшенный алмазами и лаврами из драгоценных камней. Она приказала Сенату заготовить грамоту с перечислением заслуг князя, выбить медаль в их память с его портретом и надписями: «Усердием и храбростью», «Взятие Очаков, крепости Березанской и победы на Лимане в 1788 году». Екатерина II собственноручно возложила на Потемкина орден Св. Александра Невского, прикрепленный к драгоценному солитеру. Она подарила князю Г.А. Потемкину 100 тысяч рублей на достройку дома (впоследствии Таврического дворца), прислала золотую шпагу, осыпанную алмазами с надписью: «командующему екатеринославскою сухопутною и морскою силою, успехами увенчанному». Шпага была поднесена на золотом блюде, с надписью того же титула, с прибавлением: «и строителю военных судов»  [7].

Церемониал второй половины XVIII столетия в России был подчинен в первую очередь чествованиям военных побед и успехов, достижений военачальников, которые воевали на театрах военных действий против Турции и Швеции, строительству Черноморского флота.

Научная историческая тема развития государственного, дворцового церемониала России в период русско-турецкой войны 1787–1791 гг. и русско-шведской войны 1788–1790 гг. остается интересной и перспективной для историков и исторических исследований в России и странах ближнего и дальнего зарубежья. Библиотечные фонды Национальной библиотеки Украины имени В.И. Вернадского оставляют значительное количество малоизвестных исторических источников и историографии для дальнейшего изучения этапов развития государственного, дворцового церемониала «золотого века Екатерины».

Примечания

[1]Лагунова М.О. Траурный церемониал в Российской империи в XVIII–XIX вв.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 2010. 19 с.

[2]ИРНБУВ Ф. V. 726. «Архив Одесского Общества Истории и Древностей», «Журнал разных путешествий предприемлемых с 1789 года Екатериною Великою Императрицею всероссийскою». С. 45–125.

[3]Императрица Екатерина II в Крыму 1787. // Русская старина. 1893. Нояб. С. 283–299.

[4]Письма Императрицы Екатерины II к принцу Нассау Зиген. Сообщено князем П.А. Вяземским. // Сборник Русского исторического общества. Т. I. СПб., 1867. С. 205–214.

[5]Контр-адмирал Павел Иванович Джонс 1788–1789. S.E. Morison. John Paul Jones: a sailor’s biography // D: | Documents| Джон Поль Джонс_ Отдел документов на иностранных языках ХОУНБ им _O_Гончара. С. 1–9.

[6]Morison S.E. John Paul Jones: A Sailor’s Biography. Boston: Little, Brown and Company, 1959. P. 40–41.

[7]Князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический, 1739–1791 гг.: Биографический очерк по неизданным материалам // Русская старина. 1875. Т. XIII. Май – август. С. 20–159.

Аурова Н.Н.

Праздники и праздничные церемонии в воспоминаниях воспитанников Пажеского корпуса конца XVIII – первой половины XIX в.

Пажеский Его императорского Величества корпус в конце XVIII – первой половине XIX в. был самым привилегированным военно-учебным заведением в России, несмотря на то, что с 1802 г. он носит уже чисто военный характер. Тем не менее, в Пажеском корпусе продолжают сохраняться те черты, которые были определены для его воспитанников еще в самом начале – в момент становления корпуса – в середине XVIII в. Это, прежде всего, относится к несению пажами придворной службы. Как известно, в обязанности пажей входило присутствовать на различных церемониях – на церемонии коронации, они должны были шествовать непосредственно за кавалергардами со своим гофмейстером, на похоронах высочайших особ – с горящими факелами у катафалка. Кроме того, пажам вменялось в обязанность сопровождать прибывших послов иностранного государства, на парадных приемах им надлежало находиться у дверей. На приемах и куртагах они разносили гостям билеты и карты, ежедневно служили за царским столом, выполняли поручения, связанные с поездками высочайших особ по столице и окрестностям  [1]. Из «Записок» князя Н.Н. Имеретинского, бывшего пажом в 1843–1848 гг. узнаем, что «перед каждым воскресеньем, перед каждым праздником» ротный командир Карл Карлович Жирардот зачитывал «длинные списки, где были рассчитаны дни и часы, когда каждому следовало явиться в корпус для отправления во дворец и для других обязанностей»  [2]. Во время «больших парадных обедов камер-пажи переменяли приборы и подавали кушанья лицам царской фамилии. По словам Н.Н. Имеретинского, «все это <…> делалось с крайней неловкостью, так как подобная служба была первою и последнею в жизни»  [3]. Во время обедов их посылали к «именитым личностям передать, что пьют их здоровье»  [4].

Одной из сторон придворной жизни было участие пажей в подготовке и проведении парадов и праздничных церемоний, а также присутствие на придворных балах.

Парады устраивали по различным поводам – в день рождения императора и императрицы, на Рождество, на Крещение, в годовщину вступления русских войск в Париж, по случаю приезда иностранных монархов, по случаю вступления в брак августейших особ, полковых праздниках. Эти события находят отражение в воспоминаниях практически у всех воспитанников Пажеского корпуса: А.П. Башилова, Н.П. Брусилова, П.М. Дарагана, Н.Н. Вельяминова, П.С. Николаева, князя Н.Н. Имеретинского и ряда других. Таким образом, воспоминания пажей являются ценным источником по придворной жизни.

Так, описание парада по случаю прибытия в Петербург будущей жены императора Николая I прусской принцессы Шарлотты мы находим в «Воспоминаниях первого камер-пажа императрицы Александры Федоровны» Павла Михайловича Дарагана. «Въезд был блестящий. В золотой карете-ландо, запряженной шестью лошадьми, ехали обе императрицы и принцесса, по обе стороны камер-пажи и шталмейстер верхами. Гвардия была расставлена шпалерами и по приезде придворных экипажей следовала за ними на Дворцовую площадь, где проходила церемониальным маршем мимо императора, стоявшего под балконом, с которого смотрели императрица и принцессы»  [5]. Присутствовал П.М. Дараган и при обряде миропомазания 24 июня 1817 г. и при обручении 25 июня. На церемонии бракосочетания он не присутствовал, так как в тот день «не был дежурным, а только за большим обедом служил великому князю и находился на бале с другими камер-пажами»  [6]. Балы, по замечанию П.М. Дарагана, «были в то время довольно часты. Они назывались куртаги и состояли из одних польских». Вот как выглядел бал по случаю бракосочетания великого князя Николая Павловича с прусской принцессой Шарлоттой. «Государь с императрицей Марией Федоровной, великие князья Константин с императрицей Елизаветой Алексеевной, Николай с великой княгиней, Михаил с принцессой Вюртембергской, а сзади их генерал-адъютанты и придворные кавалеры с придворными дамами попарно при звуках польского входили в большую залу. К ним присоединились пары из собравшихся уже гостей. Государь. Обойдя кругом залу, поклоняясь, оставлял императрицу и переменял даму. При перемене дам он строго наблюдал старшинство чина и общественное положение их мужей. Император шел в первой паре, только открывая бал, потом обыкновенно шел во второй. Один из генерал-адъютантов вел польский, незаметно наблюдая, насколько интересуется государь своей дамой и продолжается ли разговор, судя по этому, он продолжал или кончал круг»  [7]. В память о «свершившемся бракосочетании» автор воспоминаний «как камер-паж великой княгини Александры Федоровны получил перстень с аметистом и бриллиантами»  [8].

Довелось присутствовать П.М. Дарагану и на крестинах будущего императора Александра II в церкви святителя Алексия Чудова монастыря в Москве. Вот как он описывает церемонию крещения: «Шествие открывали, как обыкновенно, гоф-фурьеры и камер-фурьеры, церемониймейстер, камер-юнкера, камергеры и придворные чины. За ними шли обе императрицы рядом, а сзади великий князь Николай Павлович. За ними статс-дама графиня Ливен несла царственного младенца; покрывало поддерживали с одной стороны генерал от инфантерии граф Тормасов, а с другой – действительный тайный советник Юсупов. За новорожденным шли герцог и герцогиня Вюртембергские и принцесса Мария. При входе в церковь императрицы были встречены митрополитом Августином и духовенством с крестом и святою водою»  [9].

Дараган пишет, что на его долю «выпало счастье быть назначенным к императрице во время церемонии». Так, он «поддерживал шлейф ее мантии, стоял за нею во время крещения, сопровождал при хождении вокруг купели, поднимался с нею к царским вратам, когда она подносила к святому причащению того царственного младенца, которому Промыслом Всевышнего назначено было быть царем-освободителем и обновителем России»  [10].

Особенно красочны описание у Дарагана Петергофского праздника 22 июля в день тезоименитства вдовствующей императрицы Марии Федоровны. «Во дворце день праздника начался выходом в церковь и поздравлением императрицы. После обедни был развод перед дворцом, на площадке Верхнего сада, а в 4 часа парадный обед. Вечером в 7 часов императорская фамилия спускалась на крыльцо Нижнего сада, садилась в линейки и проезжала по всем освещенным аллеям сада. За линейками императорской фамилии следовали линейки, на которых помещались придворные, в том числе камер-пажи и военная свита императора и великих князей; длинной вереницей проезжали линейки по иллюминированным аллеям, наполненным публикою, которая теснилась около них, медленно и с трудом передвигаясь по саду. С отъездом императорской фамилии на иллюминацию двери дворца открывались для публики, и скоро все залы наполнялись ею. Эта общедоступность посещения дворца в присутствии императорской фамилии и составляла ту отличительную черту, по которой этот вечер во дворце носил название маскарада»  [11]. Отличительной чертой этого маскарада было то, «что все без масок и маскарадного костюма», а «государь и все военные были без оружия и имели шляпы на головах, а на плечах черное домино, так называемый венециан»  [12]. Во время дежурства в Петергофе камер-пажи повсюду сопровождали императриц и великую княгиню. В Павловске Дараган участвовал в живых картинах ко дню тезоименитства императрицы Елизаветы Алексеевны.

Любопытные наблюдения о проведении парадов, смотров и учений, а также придворной службе, праздниках и балах оставил Николай Николаевич Вельяминов, бывший в 1840–1842 гг. пажом и служивший в 1840-е – середине 1850-х гг. в лейб-гвардии Преображенском полку.

Одно из самых сильных впечатлений осталось у Вельяминова от его первого дежурства камер-пажом во дворце после церковного парада: «В первый раз поехал я служить камер-пажом и поражен был великолепием двора. В полной парадной форме, в лосинах, в ботфортах, привезли нас всех камер-пажей в придворных каретах. Поднимаясь по великолепной лестнице, ярко освещенной, накуренной чудными духами, я был уже поражен. Пройдя большими великолепными коридорами, вошли мы в ротонду и в Арапскую комнату, где ожидали выхода. Все люстры были залиты огнями. В Арапской придворные чины в золотых мундирах, в лентах, звездах суетились в ожидании чего-то»  [13]. Вельяминов присутствовал также и на двух бракосочетаниях: наследника цесаревича Александра Николаевича и великой княжны Марии Николаевны. Во время посещений придворных мероприятий Вельяминов имел возможность близко наблюдать за членами императорской фамилии и отпускать порой достаточно колкие и язвительные замечания. Несомненное впечатление у него оставил Народный маскарад, проходивший в Зимнем дворце. Вообще, самое сильное впечатление у него осталось, по собственному признанию, от первого бала.

Большое место в воспоминаниях Н.Н. Веляминова занимают описание парадов. «Весной, после экзаменов, на Царицыном лугу, бывал ежедневно парад Гвардейского корпуса и с ним отряд военно-учебных заведений. Рота пажей с ротой гвардейских подпрапорщиков и ротой Императорского инженерного училища составляли сводный батальон, который с двумя батальонами Дворянского полка составляли первый полк. Батальон I-го кадетского корпуса и Павловского кадетского корпуса составляли второй полк под общим начальством барона Шлиппенбаха, командира Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.

Парад нам не был страшен, а боялись мы репетиции великого князя Михаила Павловича, для которой всех собирали на плацу I-го Кадетского корпуса. Великий князь был очень строг по фронту, при малейшем беспорядке он выходил из себя, горячился. Разносил начальство и оставил целые части учиться на несколько часов. Парада мы вовсе не боялись, все лезли из кожи, чтоб заслужить царское спасибо, и когда он нам его скажет, мы с исступлением отвечали: рады стараться.

Парад начинался вступлением на указанные места на линию и долгим равнением начальства. Объезжал сначала нахмуренный великий князь и проверял равнение – горе тому, у кого не было чисто выравнено, подымался крик, следовало взыскание. В час ровно выезжал Государь на белом коне, окруженный блистательной громадной свитой. Сидел он на коне – великолепно-величественный вид его поражал. Так он от всех отличался. Действительно, войска видели перед собой настоящего русского царя. Ему отвечали “Здравия желаем” и заливались бесконечным “Ура!”. Объехав все пять линий войск, он выезжал на правый фланг, он выезжал на правый фланг – встречать Императрицу, которой он подавал строевой рапорт и возле ее щегольской колясочки, запряженной a la Daumont, вторично объезжал все пять линий.

Погода в эти дни, как нарочно, всегда бывала великолепна. Блистательные линии войск, перелив “Ура”, Боже, царя храни, которое продолжала после царя играть музыка, наконец, громадная свита, сопровождавшая Государя – все вместе производило глубокое впечатление на зрителей. После отъезда Императрица с великими княжнами выходила из коляски и садилась в нарочно приготовленный зеленый шатер. Начинался церемониальный марш: первым проезжал Государь, салютовал Императрице и становился возле шатра. Проезжала Главная квартира, великий князь Михаил Павлович и все возможные начальства и под звуки флейтщиков и барабанщиков подходил наш батальон»  [14].

«По воскресеньям бывал в час “развод с церемонией” в Михайловском манеже от вступающего в караул полка. Развод был от батальона. Занимавшего караулы I-го отделения в центре города и для парадирования присылались караулы от всех кадетских корпусов. Эти парадирующие караулы представляли из себя, как бы вступающий на целый день в корпус караул, но они только пройдут мимо Государя. Их отведут в корпус и распустят всех по домам»  [15].

«В первый день Рождества праздновалась память “избавления России от нашествия галлов, а с ними 12 языков”. После обедни во всех церквах служили особенно молебны и при коленопреклонении читалась особая молитва <…> В Петербурге в этот день в залах Зимнего Дворца был парад всем Георгиевскмим кавалерам и служившим в Отечественную войну. Нижних чинов 1812 года в полках уже не было, были в роте дворцовых гренадер, но генералов, штаб-офицеров было еще много с медалями 1812 года. Отставные нижние чины тоже бывали во Дворце и их угощали обедом. В строю были от каждого полка по взводу кавалеров, получивших ордена в турецкую 1828–1829, персидскую и Польскую войну. Взводами командовали командиры полков, батальонные командиры, имевшие ордена за храбрость. Всем парадом командовал великий князь Михаил Павлович очень серьезно. Государь сначала обходил все залы, где стояли войска, здоровался и потом с императрицей и всем двором шел большим выходом в большую церковь Зимнего Дворца, где их встретил митрополит со всем духовенством и служил после обедню. В конце обедни государь вышел к войскам. Крестный ход с образами, хоругвями, митрополитом, духовенством, певчими в сопровождении императрицы и всего Двора, двинулся из церкви и прошел мимо войск через гербовую залу в портретную галерею, … и здесь служили благодарственный молебен с коленопреклонением. В конце молебна после многолетия царской фамилии протодиакон протрубил Вечную память Александру I и его сподвижникам»  [16].

Вместе с тем, к увиденному параду у Н.Н. Вельяминова достаточно критическое отношение. Так, этот парад ему «показался не православным»: «Едва крестный ход вошел в залу, как мы увидели Государя в шляпе с обнаженной шпагой, командующего: “слушай”, “на караул” и, вытянувшись, как в строю. Войска в киверах держали на караул, барабанщики били поход, музыка играла веселые марши, а перед ними несли образа, перед которыми приличнее было бы православному воинству с обнаженными головами перекреститься. Это было странно и меня неприятно поразило. Зачем такой парад, смешанный с религией. Видел я солдат с оружием в руках и с покрытыми головами в римско-католических костелах, может, оно делается и в лютеранских костелах, но зачем у нас?  [17]». Автору воспоминаний представлялось, что «приличнее было бы пропустить крестный ход перед войсками без киверов, чтоб православный мог перекреститься перед святыней», а вот «после окончания духовной церемонии делай какие угодно парады, эволюции, церемониальные марши»  [18].

Торжественные выходы войск бывали и по церковным праздникам. По словам Вельяминова, «видел еще государь свою гвардию на параде во Дворце, в первый день Рождества и в Крещенье при водоснятии». Так, «6-го января, в день Богоявления, назначен выход с войсками, после обедни должны идти на Иордан, на водоосвящение. <…> Государь прошел по войскам, установленным в залах со знаменами и после обедни с крестным ходом пошел на Иордан»  [19]. На Пасху, «в первый день праздника был развод на площадке между Дворцом и Адмиралтейством. Ровно в час, вступающий в караул на площадку с музыкой, выравнивался и ожидал. Ровно в час Государь выходил с блистательной свитой, обходил батальон и прочие караулы пешком, останавливался на середине площади. <...> По окончании развода он входил во Дворец завтракать, а потом ездил с поздравлениями к великим княгиням и статс-дамам»  [20]. В продолжение Пасхальной недели разводы с церемонией на площадке производились ежедневно.

После летних лагерей Николай обычно уезжал за границу или путешествовать по России и возвращался к ноябрю: «После Гусарского праздника 6 ноября, возвращается в Петербург 8 ноября и тут уже всякое воскресенье присутствует у развода в Михайловском манеже. Разводы эти продолжались вплоть, пока государь не пересмотрит все батальоны, что продолжается до Масленицы. В это же время он видит полки, которые празднуют полковые праздники, да осенью и зимой внезапные парады всего Гвардейского корпуса, для которого стягиваются все войска из окрестностей. Парады эти в походной форме делались, говорят, для поддержки солдатских артелей, так как за парад солдатам давалось по полтине»  [21].

Подчеркивая любовь Николая к этой стороне деятельности армии, Вельяминов заключал, «Куда бы он ни поехал, в театр ли, в собрание, в маскарад, везде караулы, везде часовые. В Зимнем Дворце кроме роты со знаменем, на Главной гауптвахте внутренний караул от пехоты, два пикета от Гвардейской кавалерии. Государь. Проходя мимо караула или часового, всегда обращал внимание, здоровался и не удивительно, что он, знал не только офицерство, но и солдат. Ничего его глазу не упускалось, всякое упущение он замечал, и потому все были настороже»  [22].

Особую роль при подготовке и проведении парадов и смотров Н.Н. Вельяминов отводил великому князю Михаилу Павловичу, который за строгость и придирки, был, не особенно любим в войсках. «Великий князь Михаил Павлович говорил, что ничто так не портит солдат, как война. Его убеждением и в чем он хотел убедить своих подчиненных, было то, что солдат должен был вылит, как бы из одной формы, что он должен стоять так, чтоб все было прямо, голова поднята, руки округлены, ноги прямые, но не натянутые, ходьба, повороты однообразные, одним словом. Он добивался общего однообразия, поле поэтому было обширное. Можно было давать ход воображению и требовать невозможного»  [23].

Смотры полков в той или иной форме проводились практически непрерывно. «С наступлением Великого поста начинались смотры полков великим князем в манеже у Инженерного замка. Предполагалось, что одиночная выправка была окончена, сводились батальоны и полки, требовалось, чтоб весь полк по команде делал ружейные приемы, как один человек. Много делалось репетиций, проверяло начальство, а все-таки, как не были однообразны и приемы, и маршировка, а великий князь не бывал доволен и тогда разносил начальство и полки до последней степени. Лишь после смотра полки говели. К концу поста начинало таять, ученья шли на плацу, несмотря на раннюю весну. В первый день Святой был уже развод с церемонией на воздухе, на площадке между Зимним Дворцом и Адмиралтейством. Площадку эту называли Собачьей, неизвестно от чего: от того ли, что на ней весной бывали собачьи свадьбы, или от того, что на ней собачился великий князь. Разводы с церемонией продолжались всю неделю: в первые дни просто разводы, а после с баталионными учениями. Тут производилось свертывание в колонну, деплопрование и уже рассыпалась цепь. Но рассыпной строй только начинался, а водили более колоннами и развернутым фронтом»  [24].

В целом, подводя итог своей придворной службе во время учебы в Пажеском корпусе, Н.Н. Вельяминов писал: «Вначале было очень любопытно видеть Двор, быть близким к царской фамилии, участвовать во всех церемониях, но под конец оно приелось, чувствовалось, что это была временная для нас, а не наша настоящая жизнь»  [25].

Вместе с тем, знакомство с азами придворной службы в будущем могло сыграть положительную роль для воспитанников при их дальнейшей военной или гражданской карьере.

Примечания

[1]Пажеский Его императорского величества корпус. М., 2004. С. 20.

[2]Имеретинский Н.Н. Пажеский корпус в 1843–1848 годах. Записки старого пажа // Русский вестник. 1887. Т. 191. № 9. С. 221.

[3]Там же. С. 223.

[4]Там же.

[5]Дараган П.М. Воспоминания первого камер-пажа императрицы Александры Федоровны // Пажеский Его императорского величества корпус. М., 2004. С. 96.

[6]Там же. С. 97.

[7]Там же. С. 98.

[8]Там же.

[9]Там же. С. 101.

[10]Там же.

[11]Там же. С. 103.

[12]Там же.

[13]ОР РГБ. Ф. 218. Д. 121. «Воспоминания об императоре Николае Павловиче и его времени Николая Николаевича Вельяминова». 1885. Л.12.

[14]Там же. Л. 6 Об. – 7.

[15]Там же. Л. 15 Об.

[16]Там же. Л.17 Об. – 18.

[17]Там же. Л. 18.

[18]Там же. Л. 18 Об.

[19]Там же. Л. 19 Об.

[20]Там же. Л. 24.

[21]Там же. Л. 51.

[22]Там же. Л. 51.

[23]Там же. Л. 49 Об. – 50.

[24]Там же. Л. 54 Об. – 55.

[25]Там же. Л. 33 Об.

Баталин В.Н.

Киносъемка открытия 1-й Государственной Думы (1906 г.) – уникальный документ государственного церемониала

С 60-х гг. XX в. в архиве началась работа по источниковедческому анализу и восстановлению хроники Февральской, Октябрьской революций и Гражданской войны. Именно эта хроника, в отличие от дореволюционной, считалась тогда особо ценной.

С середины 70-х гг. XX в. началась работа и по атрибуции и восстановлению дореволюционной хроники, и, в первую очередь, хроники Первой мировой войны.

Проведенная работа вернула «из небытия» более 400 наименований хроники тех лет, что позволило архиву в 1990-х гг., если можно так выразиться, во всеоружии встретить исследователей, которые бросились делать фильмы с широким использованием дореволюционной хроники.

На сегодняшний день восстановлено и описано более половины хранящегося в архиве массива дореволюционной хроники.

В последнее время в РГАКФД делаются попытки реконструкции раритетов кинохроники, которые невозможно восстановить традиционными архивоведческими приемами. Причиной тому или невозможность восстановить технологию, применявшуюся в период создания кинодокументов, или неудовлетворительное техническое состояние этих съемок.

Например, в архиве долгие годы хранилась пленка под названием «Открытие заседания Государственного Совета в Петербурге и др. куски». Более подробно атрибутировать эту пленку не представлялось возможным, так как при первом взгляде на нее, можно было подумать, что перед нами рулон засвеченной негативной пленки – настолько изображение на ней темное. Попытка в 1956 г. спечатать с этого негатива позитивную копию ни к чему не привела – оптика копировальной машины не была в состоянии справиться с этой кинопленкой.

Существующая в настоящее время в мире техника – киносканеры, к сожалению, тоже не в состоянии были нам помочь.

В Российском государственном архиве кинофотодокументов (РГАКФД) сохранился черно-белый негатив-оригинал (уч. № 2001) документальной киносъемки торжественных мероприятий в день открытия в Санкт-Петербурге первого заседания Государственного Совета и Государственной Думы первого созыва 27 апреля 1906 г.

Не так давно мы, совместно с оператором и энтузиастом Н.А. Майоровым, апробировали технологию ручной оцифровки и компьютерного восстановления этой документальной киносъемки, техническое состояние которой позволяет высказать предположение, что она никогда не имела своего кинозрителя.

На основе чего можно высказать такое предположение? До недавних пор считалось, что первые киносъемки в помещении были проведены в России не раньше 1908 г., так как в то время отсутствовали соответствующие осветительные приборы, позволяющие проводить съемки на кинопленки тех лет, обладающие очень низкой светочувствительностью. Оператор, снимавший 27 апреля 1906 г., безусловно был опытным фотографом, прекрасно осознающим сложность съемки при недостатке освещения. Он попытался компенсировать недостаток освещения увеличением времени экспонирования, т. е. вместо 24 кадров в секунду, он снимал со скоростью 8 кадров, а в некоторые моменты – даже 4 кадра в секунду. Это дало возможность получить хоть какое-то фотографическое изображение на кинопленке, но не позволило потом спечатать позитивную копию для просмотра из-за слишком темных, почти черных, кадров.

Нам не известно имя кинооператора, осуществившего эту киносъемку, но можно высказать предположение, что им был Александр Карлович Ягельский – с 1899 г. поставщик Двора, а с 1911 г. – фотограф Его Императорского Величества. Доподлинно известно, что он осуществлял киносъемки при Дворе уже в 1900–1902 гг. Вполне допустимо предположить, что в последующем, при изучении архивных документов Министерства Двора, удастся получить документальное подтверждение того, что именно А.К. Ягельский осуществил киносъемку, посвященную открытию 1-й Государственной Думы.

Киносъемка запечатлела значительный отрезок церемонии в Георгиевском зале Зимнего дворца, а также первое заседание Государственной Думы.

«Правительственный вестник» № 92 накануне, в среду 26 апреля (9 мая) 1906 г., опубликовал «высочайше утвержденный Порядок Высочайшего выхода в Зимнем дворце по случаю открытия первого созыва Государственного Совета и Государственной Думы» с подробным порядком проведения этого небывалого прежде события, которому должно было предшествовать молебствия в 10 часов утра во всех соборах, церквах и храмах обеих столиц. Помимо перечня приглашенных на это мероприятие лиц, порядка их размещения в залах Зимнего дворца и порядка их следования, указывалось, что дамы должны быть в русских платьях.

В церемонии предполагалось использование Императорских регалий: Короны, Скипетра, Державы, Государственного меча, Государственного знамени и Государственной печати.

Эта информация, а также репортаж в «С.-Петербургские ведомости» от 28 апреля (11 мая) 1906 г., в котором чрезвычайно подробно, с указанием последовательности действий и фамилий участвующих, был освещен весь порядок проведения этого события, позволит нам, в последующем, точно атрибутировать съемку этих двух событий, так как качество съемки чрезвычайно затрудняет этот процесс, и не имей мы подробного описания события, мы, скорее всего, не смогли бы узнать стоящего справа от трона генерал-адъютанта О.Б. Рихтера с Государственным мечом и стоящего слева от трона генерал-адъютанта графа П.И. Игнатьева с Государственным знаменем, равно как и открывшего первое заседание Государственной Думы статс-секретаря вице-председателя Государственного Совета Э.В. Фриша.

Киносъемки в Георгиевском зале Зимнего Дворца и в зале Дворянского собрания состоят из 13 планов:

1.        Вынос в Георгиевский тронный зал Зимнего Дворца Императорских регалий и Высочайший выход Государя Императора Николая II с Государынями Императрицами Марией Федоровной и Александрой Федоровной.

2.        В Георгиевском тронном зале Зимнего Дворца их Величеств встречает высокопреосвященнейший, первенствующий член Святейшего Синода, митрополит санкт-петербургский и ладожский Антоний с членами Святейшего Синода, придворным духовенством с крестом и святою водою. Их Величества прикладываются к кресту и принимают окропление.

3.        Торжественное богослужение совершает высокопреосвященнейший митрополит Антоний в сослужении митрополитов московского – Владимира, киевского – Флавиана, архиепископов и епископов и придворного духовенства.

4.        Государь Император воссел на престол. Министр Императорского Двора подает Государю Тронную речь.

5.        Его Величество Государь Император стоя произносит речь.

6.        После окончания Тронной речь Их Величества и Их Высочества в церемониальном прядке выходят из Георгиевского тронного зала Зимнего Дворца.

7.        Молебен в зале заседаний Государственного совета в помещении Дворянского собрания.

8-13.   Первое заседание Государственной Думы первого созыва в помещении Дворянского собрания.

Сегодня эти кадры представляются уникальными как для истории российского государства, так и для истории отечественного кинематографа, потому что это:

– документальная киносъемка первого заседания первой Государственной Думы;

– первая и единственная документальная киносъемка Государственного церемониала в Российской Империи;

– первая (из известных) в истории отечественной кинематографии съемка в помещении и при искусственном освещении.

Поэтому, будьте, пожалуйста, снисходительными к качеству изображения этого фильма, замечательного, не только важностью события, но и временем создания этого фильма – он входит в десятку самых ранних сохранившихся российских кинодокументов. Вы можете пока увидеть лишь некоторые восстановленные кадры, предварительно познакомившись с технологией, по которой осуществлялась эта работа. Должен с гордостью отметить, что нигде в мире подобной работы никто не делал, наверное потому, что не нашлось сумасшедших, согласных делать подобную ручную, кропотливую работу.

В дальнейшем мы предполагаем сделать фильм в двух вариантах: оцифровать и вывести на кинопленку, один к одному, сохранившиеся кадры, чтобы сохранить их для последующих поколений, и сделать вариант с титрами и музыкой для демонстрации в настоящее время. Часть именно такого варианта вы увидите сегодня. Съемка озвучена песнопением «Покой Спасе» записи хора в Храме Христа Спасителя (использована граммофонная запись приблизительно 1906–1916 гг.) и «Боже царя храни» в исполнении оркестра С.-Петербургского Филармонического Общества (использована граммофонная запись 1915 г.). «Шум зала» – это фонограмма первого заседания Верховного Совета СССР в 1989 г. (запись на магнитофонной ленте).

К сожалению, в настоящее время, из-за отсутствия финансирования, эта работа прекращена.

В последующем, есть надежда, что с помощью компьютерных технологий нам удастся не только сохранить, но и донести до широкого зрителя хронику, которая из-за нестандартной перфорации (например, пленка фирмы Бр. Люмьер отличалась своеобразной перфорацией – у нее одно круглое отверстие между кадрами, а пленка открытия 1-й Государственной Думы имеет перфорацию “Bell & Howell ” 2,64 х 1,68 мм), а также плохого технического состояния не может быть восстановлена и скопирована для последующего просмотра при существующей кинокопировальной технике. А таких кинодокументов у нас 21 ед. хр. первых лет существования российского кинематографа. Сегодняшняя демонстрация является одной из «первых ласточек» в направлении решения этой непростой задачи.

Невежин В.А.

Церемониал больших кремлевских приемов 1930–1940-х гг.

Общение за накрытым столом, где поглощаются яства и алкогольные напитки, как специфическая и своеобразная форма межчеловеческих отношений, принято называть застольем. В качестве объекта исследования застолья привлекают внимание ученых различных специальностей: начиная от историков и философов и кончая культурологами и лингвистами.

Наряду с обобщающим термином «застолье» существует ряд понятий, призванных характеризовать различные его виды. Среди них – дефиниция прием, или банкет. Прием – это торжественное, праздничное действо. В зависимости от значимости события и состава участников, по поводу или в честь которых организуются торжества, различаются официальные и неофициальные приемы. Прием (банкет) – это званый обед или ужин, который устраивается в честь кого-либо или по какому-нибудь торжественному поводу (например, в честь общегосударственного праздника, знаменательного события в истории страны).

Как видный государственный и политический деятель, Сталин умело использовал застолья для упрочения создаваемого им режима, для укрепления своей единовластной власти в большевистской партии и в СССР. В Большом Кремлевском дворце с его участием устраивались пышные банкеты (приемы). На них в качестве гостей приглашались представители советской партийной, военной, научно-технической, интеллектуальной элиты. По числу участников (оно доходило порой до 1500–2000 человек), по месту их проведения (Большой Кремлевский дворец), наконец, по своей исключительной социальной и политической значимости такого рода сталинские застолья можно с полным основанием назвать большими кремлевскими приемами.

Всего с мая 1935 по май 1941 г. и с мая 1945 г. по декабрь 1949 г. имело место 47 больших кремлевских приемов. Из них на 17-ти банкетах чествовали представителей Красной армии и Военно-Морского Флота. Деятели науки и культуры были героями торжества в Кремле 15 раз (в том числе – 8 раз – участники декад республиканского искусства). 6 раз в этой роли выступали летчики – участники сверхдальных авиаперелетов; по 2 раза – руководители транспортного и промышленных наркоматов, участники Всесоюзных парадов физкультурников и новогодних торжеств.

Во время застолья высокой степенью символичности отличаются еда и питье, тосты и беседы, песни и танцы, само место его проведения. Подобные знаки или знаковые действия имеют самое непосредственное отношение к системе культурных ценностей. Ведь в ценностной ориентированности и заключается истинный смысл застольного церемониала, кроется его подлинное содержание и коренное отличие от будничного приема пищи. Еда, питье, застольный процесс наряду с ценностями, скрытыми за ними, образуют неразрывное единство, а само застолье можно рассматривать как образное выражение определенных ценностей, на основании которых строится весь его церемониал  [1].

Церемониалам свойственны высокая степень стандартизации, стилизации, повторяемость и определенная устойчивость по отношению к процессу исторических изменений. Они проводятся в специальных помещениях, в определенное время, по известным поводам, являясь экспрессивными, непосредственно совершаемыми действиями.

Торжественные публичные инсценировки служат средством представления авторитета, включения его в коммуникационный процесс. Они служат не только для маскировки власти, но и позволяют ее носителям осознать свое место во властной структуре. Церемониальные инсценировки носят сугубо политический характер, оказывая нормативное воздействие также на властную элиту. Репрезентация власти и иерархия являются основным условием для их восприятия и обеспечения связанной с этим относительной стабильности властных структур и их воспроизводства. В свою очередь, церемониальные инсценировки являются частью «системы оповещения», в рамках которой социальная группа постоянно утверждается в своей идентичности и сплоченности с помощью опознавательных знаков, которые отличают ее от других. Одновременно она заявляет о своих властных полномочиях в общении с внешним миром. В целом, власть не удовлетворяется лишь фактом собственного существования, нуждаясь для своего представления и приятия, легитимации и стабильности в церемониальных инсценировках  [2].

К числу подобного рода инсценировок, несомненно, принадлежали и большие кремлевские приемы.

Одной из основных составляющих «протокола» больших кремлевских приемов являлся сбор приглашенных и занятие ими своих гостевых мест. Совершенно уверенно можно заявить, что существовала определенная «иерархия места», которую должны были соблюдать гости, представители сталинской элиты, «приобщенные» к публичному застолью. Каждый из них получал именное приглашение на прием в Кремль, в котором указывались: дата банкета, время его начала, помещение, где он проходил (например, Георгиевский зал), номер гостевого стола и номер места за ним.

С середины 1930-х гг. стала преобладающей тенденция перенесения времени начала больших кремлевских приемов с раннего на более позднее время. Согласно газетным отчетам, самое раннее время, на которое был назначен один из приемов – 15.00. Отдельные банкеты могли начинаться и в 16.00, и в 17.00, и в 17.30, и в 17.45. Однако во второй половине 1930-х гг. время начала приема устанавливалось чаще всего: в 18.00; в 19.00; в 20.00. В послевоенный период, как правило, большие кремлевские приемы начинались в 19.00 и в 20.00.

Пройдя контроль на пропускных пунктах, приглашенные на прием входили в Большой Кремлевский Дворец и рассаживались на указанных гостевых местах. При рассадке учитывались правила, практиковавшиеся на дипломатических раутах. Первые рекомендации на сей счет, предназначавшиеся для сотрудников НКИД СССР, были разработаны еще в 1920-е гг. Они требовали, в частности, при рассадке гостей строго придерживаться их рангов. Наиболее почетными считались места, ближайшие к хозяину застолья. Все приглашенные имели гостевые билеты с указанием номера стола и места за ним.

По окончании рассадки гости в течение некоторого времени ожидали появления хозяев – Сталина и представителей его «ближнего круга». Подобного рода ожидание лишь подогревало желание гостей поскорее увидеть вождя. Неподдельный восторг охватывал их, когда, наконец, в Георгиевском зале появлялись члены Политбюро ЦК ВКП (б) и руководители Советского правительства во главе со Сталиным.

Не только появление Сталина и его ближайших соратников, но и «виновников торжества», т. е. тех, в честь кого. Собственно, устраивались банкеты (представители командования Красной армии; героические летчики; участники декад республиканского искусства и другие) присутствующие в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца, как правило, встречали с огромным воодушевлением.

Параллельно сцене в Георгиевском зале стоял стол президиума, за которым размещались члены Политбюро, причем в центре его всегда сидел Сталин. Остальные (гостевые) столы располагались перпендикулярно главному – до самого конца зала.

Если прием проходил в Грановитой палате (таких случаев было всего три), то сервировались два больших стола, установленных в форме буквы «Т». В этом парадном помещении Большого Кремлевского дворца, как правило, между узкими столами оставалось небольшое пространство, и гости испытывали от этого тесноту. Сталин и члены Политбюро ЦК ВКП (б) занимали места в центральной части первого стола.

Количество людей за гостевыми столами не на всех больших кремлевских приемах было постоянным, а определенным образом варьировалось в зависимости от общего числа участников. Однако переходить со своего стола за другой стол гостям было запрещено.

Существовала своеобразная традиция приглашения хозяевами отдельных «виновников» торжества за стол президиума в ходе больших кремлевских приемов

Вслед за рассадкой хозяев и гостей в Георгиевском зале начиналась, без сомнения, самая приятная для всех его участников часть большого кремлевского приема – собственно застолье, сопровождавшееся тостами.

На приемах в Кремле Сталин вообще никогда не провозглашал первый тост. За соблюдением очередности тостов и здравиц должен был следить тамада. Согласно заведенному порядку, именно тамада предлагал произнести их, предоставлял слово кому-либо из гостей для произнесения «благодарственных речей» в начале либо по ходу банкета.

В роли тамады выступали представители «ближнего круга» Сталина. Несомненными лидерами в данном случае можно считать по 11 раз ведших стол на больших кремлевских приемах В.М. Молотова и К.Е. Ворошилова.

Как представляется, Ворошилов более успешно справлялся с ролью тамады. Чаще всего ему удавалось совмещать в своей речи импровизированные обращения к гостям с призывами поддержать очередную здравицу и рутинные, официальные тосты.

В роли тамады В.М. Молотов в определенной степени качественно уступал К.Е. Ворошилову. Оба различались по складу характера. К.Е. Ворошилов был прост и искренен. В.М. Молотов – по характеру сухой, редко улыбающийся и угрюмый человек. Шуток он не любил и не понимал, а его редкие собственные попытки пошутить выглядели натужными и искусственными. Не случайно поэтому, тосты, которые произносил Молотов на кремлевских приемах, как правило, не отличались остроумием, были официальными и однообразно-скучными.

Когда прием устраивался в честь участников республиканских декад искусства, роль тамады брал на себя действующий либо исполнявший обязанности Председателя Комитета по делам искусств при СНК СССР – П.М. Керженцев, А.И. Назаров, М.Б. Храпченко.

Два раза разу в роли тамады на больших кремлевских приемах выступил Народный Комиссар обороны СССР С.К. Тимошенко, по одному разу: Г.К. Орджоникидзе, А.А. Жданов, С.М. Будённый, С.В. Кафтанов (Председатель Всесоюзного комитета по делам высшей школы при СНК СССР), Н.М. Шверник.

Порой во время больших кремлевских приемов при непосредственных контактах со Сталиным и его ближайшими соратниками приглашенные получали возможность разрешить текущие вопросы своей практической деятельности. Так, А.Г. Стаханов, имевший «кое-какие дела по депутатской линии» к Молотову, в ходе приема 17 мая 1938 г. написал ему записку с просьбой обсудить их. Через несколько минут Стаханов был приглашен к столу президиума. В.М. Молотов усадил его рядом с собой, спросил, какая у него просьба, и, выслушав суть вопроса, обещал помочь.

Присутствие в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца общительных, нарядно одетых, красивых артистов а, в особенности, привлекательных актрис, в какой-то степени сглаживало натянутость и напряженность обстановки, для каковых было, конечно, достаточно причин». Одна из таких причин – наличие на приемах сотрудников органов НКВД, которые осуществляли охрану. Практически все участники банкетов единодушно отмечали, что чекисты не только проверяли их документы у кремлевских ворот, но и неизменно присутствовали среди приглашенных в Георгиевском зале.

Никому не разрешалось подходить близко к Сталину в ходе застолья, а по его окончании охрана сопровождала гостей на выход. При этом двигаться мимо «главного стола», т. е. стола президиума, категорически запрещалось.

Однако на банкетах в Кремле порой имело место прямое общение Сталина и членов Политбюро ЦК ВКП (б) с «виновниками торжества», когда в нарушение установившегося порядка им предоставлялась возможность свободно двигаться в сторону президиума, минуя охрану.

Это вполне соответствовало церемониалу больших кремлевских приемов, ибо преодоление незримой «полосы отчуждения», существовавшей между столом президиума и гостевыми столами и бдительно оберегавшейся охраной, происходило здесь по инициативе хозяев (самого Сталина и его ближайшего окружения).

Каждый прием сопровождался большим концертом, программа которого составлялась Комитетом по делам искусств при СНК СССР, в непосредственном ведении которого находились Большой театр СССР, МХАТ, Государственный академический Малый театр, театр им. Вахтангова. При составлении концертных программ учитывались эстетические (особенно, музыкальные) предпочтения Сталина в музыкальном, театральном и оперном искусстве. Однако, несмотря на высокий в целом уровень исполнительского искусства участников концертов и на значительное разнообразие концертных номеров, их восприятие снижалось в условиях, когда внимание гостей-слушателей отвлекалось от концерта собственно застольем: потреблением яств, выпивкой, застольными разговорами  [3].

Большие кремлевские приемы порой использовались Сталиным для произнесения тостов и застольных речей, которые в условиях его практически неограниченного господства в стране и в партии неизменно носили директивный характер. Всего выступления вождя за выделенный выше период имели место 12 раз. Наиболее известные из них – «Кадры решают всё!» (4 мая 1935 г.); тосты «за здоровье Ленина и ленинизма!» (17 мая 1938 г.); «за великий русский народ!» (24 мая 1945 г.)  [4].

В целом, большие кремлевские приемы середины 1930-х – начала 1940-х и середины – второй половины 1940-х, в которых принимало участие одновременно до 2000–3000 человек, являлись одной из форм общения в советской политической среде. Торжественные застолья в Кремле со своим особым церемониалом относились к разряду мероприятий государственного масштаба, сыгравших решающую роль не только в деле укрепления личной власти Сталина, но и для активизации процесса консолидации вокруг вождя политической, военной, экономической и интеллектуальной элиты советского общества.

Примечания

[1]Ма Яньли. Застольный ритуал и концепт «Застолье» в китайской и русской лингвокультурах. Дис. … канд. филол. наук. Волгоград, 2005. С. 8–9.

[2]Рольф М. Советские массовые праздники. М., 2009. С. 23–25.

[3]Невежин В.А. Застолья Иосифа Сталина. Кн. 1: Большие кремлевские приемы 1930-х – 1940-х гг. М., 2011. Гл. 4.

[4]Невежин В.А. Застольные речи Сталина. Документы и материалы. М.; СПб., 2003.

Барышева Е.В.

Праздничная культура в пространстве советского ритуала

В рамках символических коммуникаций большая роль принадлежит мифологизированному ритуалу, активно проявляющемуся, в том числе, и в праздничной культуре народа.

Праздничная культура советского периода во многом может быть рассмотрена с точки зрения концепции «гражданской религии» Р. Белла, согласно которой любые политически организованные общества имеют в той или иной форме свою гражданскую религию, выражающую идею сакральной целостности, стоящей за ними. Развивая это направление Мур и Майергоф, выделили характерные черты ритуального процесса: повторяемость, театрализованность, специально выработанный стиль поведения; упорядоченность; особое эмоционально-приподнятое состояние участников; обязательность социального значения ритуала, наличие некоторого передаваемого ритуалом социального общения  [1].

О том, что руководители советского государства придавали особое значение праздникам, свидетельствуют принятые уже 2 декабря 1918 г. Совнаркомом «Правила СНК о еженедельном отдыхе и праздничных днях»:

«7) Производство работы воспрещается в следующие праздничные дни, посвященные воспоминаниям об исторических и общественных событиях:

а) 1 января – Новый год;

б) 22 января – день 9 января 1905 г.;

в) 12 марта – низвержение самодержавия;

г) 18 марта – день Парижской коммуны;

д) 1 мая – день Интернационала;

е) 7 ноября – день Пролетарской революции»  [2].

В Толковом словаре русского языка, изданном в 1939 г., праздник рассматривался как:

– «день торжества в память выдающегося исторического или гражданского события, отмечаемого публичными собраниями, парадами, демонстрациями и т. д.»;

– «официально установленный день отдыха по случаю празднования этих выдающихся событий»;

– «день массовых игр, развлечений»;

– «счастливый, радостный день, ознаменованный каким-нибудь событием…»  [3].

Для проведения новых советских праздников требовалась разработка специального канона празднования.

Одной из первых форм праздничных мероприятий стали так называемые театрализованные «Массовые действа». В начале 1920-х гг. многочасовые инсценировки на историко-революционные темы («Гимн освобождения труда» 1 мая 1920 г. у Фондовой биржи в Петрограде, или «Взятие Зимнего дворца» в ноябре 1920 г. на Дворцовой площади) исполнялись в дни советских праздников, наряду с шествиями в память о погибших революционерах. Режиссерами этих грандиозных спектаклей первых лет советской власти были представители театральной и художественной интеллигенции, лояльные к советской власти: К. Марджанов, Н.Н. Евреинов, Вс. Мейерхольд, А. Пиотровский и др. Количество участников празднеств колебалось от нескольких сотен до нескольких тысяч человек. Правда, говорить о действительно массовом добровольном участии населения в мероприятиях не приходится, так как большинство из них были красноармейцы, подчинявшиеся приказам своего начальства.

Однако, к середине 1920-х гг. постановки «массовых действ» становятся крайне редкими, и, как свидетельствуют современники, к концу 1920-х сходят на нет, вытесняемые митингами и демонстрациями, организованными сверху по заранее утвержденной программе  [4].

Практика массовых действий была использована Обществом строителей международного Красного стадиона. Организованный при Обществе в рамках Методического сектора 1-й коллектив массового действа разрабатывал практические рекомендации по использованию этой формы коллективного действа в ходе государственных праздников, в первую очередь 7 ноября и 1 Мая  [5].

Главную задачу организаторы праздников видели в собирании «массы неорганизованных в плотные группы», ведь когда «соберешь массу – легко и взять ее»  [6]. Таким образом, стремление к массовости и активному участию было характерным для праздничной культуры 1920-х гг.

Элементы массового действа использовались в праздничных демонстрациях. В методических разработках Общества Строителей Международного Красного Стадиона указывалось, что «громадная политическая насыщенность демонстрации, революционный подъем демонстрирующей массы, ее активная самодеятельность, ее боевая сплоченность, наконец, мощность ее организационного движения впечатляют, придают революционную зарядку и удовлетворяют участников»  [7].

Несмотря на отдельные недостатки в ходе демонстрации: их однообразие, длительные остановки, разбивающие внимание участников мелкими эпизодами, тем не менее демонстрации рассматривались как «метод культурного, организационного и политико-воспитательного воздействия на массы»  [8]. Какого-либо конкретного практического результата праздничные демонстрации трудящихся не подразумевали (в отличие от демонстраций на Западе), они призваны были создавать впечатление принадлежности человека к некоторой целостности – трудящимся, рабочему классу, советскому народу.

Одной из политических целей было сделать отдых трудящихся организованным, целесообразным и занимательным. Революционная тематика, коллективное действо и эмоциональна зарядка, по замыслу идеологов, не только отрывала массы от возможных «обывательских влияний» – церкви и водки, не только вызывала творческую активность масс, но и содействовала общественно-политическому воспитанию  [9].

Самоконтроль и самодисциплину масс предполагалось развивать путем введения в праздник определенного церемониала, создания торжественной обстановки. Сценаристами праздника предлагался, например, следующий стандарт открытия игр и гуляний: «слушание “Интернационала”. Труба играет призыв. Объявляется громким, мерным голосом: “Салют Интернационалу!”. Масса повторяет жест салюта. Взвивается флаг. Оркестр играет “Интернационал”. Руководители стоят смирно, давая пример массе»  [10].

Церемониальное оформление, таким образом, давало нужную строгую установку, облегчающую дальнейшую работу и определяющую основной стержень и характер действий самой массы.

Как в играх массового действа, так и в демонстрациях главными формами деятельности были имитация, повторение и отображение трудовых процессов, производственных и общественных взаимоотношений  [11].

Это обуславливало и оформление праздничных шествий, стремящееся к точному воспроизведению действительности: радио-башня, электростанция с веревочными проводами, шахты, броненосцы, поезда и т. д. Причем многие из элементов были действующими: машины и станки в действии, работающий радиоприемник, типография набирающая и печатающая листовки и т. д. Дополнением служили диаграммы, демонстрирующие производственные достижения. Эти и другие знаки индустриализации влияли на мысли и эмоции и выполняли связь между праздником и серьезными задачами социалистического строительства  [12].

Если в 1920-е гг. лозунги, плакаты и транспаранты в основном отражали производственную тематику, а портреты руководителей партии и правительства практически отсутствовали, то в 1930-е резко сокращается число объектов воспроизводящих в процессе демонстрации повседневный контекст, и столь же резко возрастает число лозунгов и диаграмм. Основную часть транспарантов теперь составляют восхваления партии и портреты ее вождей. Центром демонстрации становится Сталин: «над колоннами, над рядами крепких, статных, мужественных юношей все время, беспрестанно повторяемый в скульптурах, портретах, лозунгах плывет Сталин. Сталин ведет за собой этот изумительный, молодой и жизнерадостный народ в прекрасные дали будущего…»  [13].

Трудовые будни и праздники советского человека 1920-х гг. были окрашены военизированной риторикой: «В строю первомайской демонстрации пролетариат СССР покажет весь свой боевой энтузиазм индустриальных штурмовиков, всю свою гибкость, подвижность, инициативность, самодеятельность и напряженность для труда, беспредельную готовность на всякую жертву для обороны свободного труда… Все враги рабочего класса в этот день будут трепетать перед мощным энтузиазмом пролетариата СССР»  [14]. Тем не менее партийные идеологии представляли праздничную активность трудящихся не как борьбу, а как выражение их активности и сплоченности.

Немаловажное значение имело «физкультурное» оформление демонстраций, которое демонстрировало, что физкультурное движение рассматривалось как необходимое условие для поддержания и укрепления здоровья и основание для воспитания активного и общественного характера и призвано было гарантировать здоровье и трудовую способность населения, развивать эффективность труда, демонстрировать нового человека – строителя социализма.

Политические события и праздники (1 мая, День Конституции, годовщина Октябрьской революции, День молодежи) не обходились без физкультурных парадов. Эта практика началась с парада Всеобуча в 1921 г. в честь 4-й годовщины революции и стала всеобщей в 1930-е гг.

Партийные теоретики видели в физических упражнениях и движениях огромный потенциал, считая, что они «широко могут быть использованы … для зрелищ, как массового развлекающего характера, так и агитационного и даже пропагандистского». Так как … «с помощью физических движений можно с успехом выразить почти всякую идею, придавая ей живую наглядную форму»  [15]. Гимнастические упражнения также часто создавались из имитации того или иного вида труда. Включение элементов физической культуры в празднество значительно увеличивало число активных участников из молодежи.

Идеологическое содержание праздников подсказывало особенности организации и художественного оформления, которое изображало ударные темпы социалистического хозяйственного и культурного развития, стремилось доказать при помощи всех видов искусства различие социально-политического содержания и экономических результатов между большевистской рационализацией и капиталистической [16].

Советские государственные праздники выполняли ряд социальных функций, среди которых: торжественное обновление жизни; удовлетворение потребности в общении и снятии социальных барьеров; снятие напряжения, вызванное ограничениями в быту, в поведении, суровыми трудовыми буднями, эмоциональной бедностью жизни и восстановление физических и психических сил; средство эмоциональной разрядки. Праздник нес в себе также и идеологическую функцию, приобщая подрастающее поколение к традициям и идеям общества. Мир идеалов, выраженный в праздничных действиях, на протяжении десятилетий использовался властью в целях самоутверждения, навязывания господства своей идеологии и ценностей.

Ритуал праздника порождал коллективное чувство, укреплял в индивиде чувство причастности, принадлежности к целому – обществу, формировал социальную идентичность.

В ходе праздника это достигалось не только символическим антуражем, но и имитацией события (участие в театрализованном действе или встреча с участниками события и людьми, знавшими их), что создавало восприятие исторического факта как реальности и личную причастность памятному событию.

Создание новых – коммунистических – ритуалов и праздников, противостоящих религиозным праздникам, утверждало наличие нового государственного образования и призвано было устанавливать каналы коммуникации между «низами» и «верхами».

Анализ проведения советских государственных праздников свидетельствует, что до 1921 г. общая картина празднования состояла из манифестаций, митингов-концертов, театральных представлений, не подчиненных еще жесткой структуре. В 1921 г. в структуре праздника появляется такой элемент, как приведение к присяге воинов Красной армии и парад, после которых – многочасовая демонстрация с участием представителей всех районов города. С 1922 г. эта схема становится каноном с небольшими вариациями.

Приход в 1917 г. к политической власти большевиков еще не означал окончательной победы коммунистической идеологии. Чтобы удержаться у власти недостаточно было политики насилия и подавления. Нужно было просветить население, заручиться поддержкой и согласием всех акторов политического процесса, добиться взаимопонимания. Легитимация властных институтов была тесным образом связана с различными формами визуальных коммуникативных технологий, которые, в конечном счете, были использованы для получения фиктивного массового согласия с политикой властей. Государственные праздники в Советском Союзе были символически насыщенными и являлись выражением «высших ценностей», что проявлялось в монументальности и стремлении к эпической мощи (большое число участников и большая территория праздничных действий – городские улицы и площади).

Советские государственные праздники были обращены к прошлому общества и в тоже время ориентированы на настоящее и способствовали налаживанию связи между современностью и тем, что произошло в прошлом, происходило последовательное инвертирование различных социальных связей и социальных ролей, составляющих каркас «бытового» социального пространства, будничных ценностей, правил поведения. Проведение государственных праздников способствовало созданию мифа о солидаризации общества и ощущения каждого человека членом коллектива. Они дают нам яркий образец мифотворчества и создания ритуалов, как со стороны власти, так и со стороны общества.

Примечания

[1]См.: Moore S.E., Myerhoff B.G. Secular ritual: Forms and Meanings // Secular Ritual. Assen, 1977. Цит. по: Глебкин В.В. Ритуал в советской культуре. М.: «Янус-К», 1998. С. 40.

[2]Декреты советской власти. М., 1968. С. 123.

[3]`      Толковый словарь русского языка / Под ред. Д.Н. Ушакова. М., 1939. Стлб. 699.

[4]См.: Пиотровский А.А. За советский театр. Л., 1925; Он же. Хроника ленинградских празднеств 1919–1922 гг. // Массовые празднества. Л., 1926.

[5]См.: Массовое действо. Сценические игры. Труд 1-го коллектива массового действа ОСМСК / Под ред. Н.И. Подвойского. М. Теакинопечать, 1929. 158 с.

[6]Там же. С. 14.

[7]Там же.

[8]Там же.

[9]Там же. С. 14.

[10]Там же. С. 25.

[11]Там же. С. 15.

[12]Там же. С. 27.

[13]Правда. 1936. № 121. С. 2.

[14]«Массовое действо». Первомайский праздник 1932 года. М.; Л.: Учпедгиз, 1932. С. 4.

[15]Массовые гимнастическо-спортивные инсценировки / Под общ. ред. М.Г. Собецкого. Л.: издание книжного сектора ГУБОНО, 1924. С. 4.

[16]«Массовое действо». Первомайский праздник 1932 года. С. 3–4.

Елисеева Н.В.

Ритуальные сцены в политической практике СССР. Некоторые наблюдения

Как известно, ритуал – традиционный порядок проведения какой-либо церемонии. Политическая история Советского Союза с точки зрения «порядка проведения церемоний», представляет собой уникальную картину реализации «идеи» в ритуальном ее обличии. Ритуальная культура является частью политической культуры и одновременно сильнейшей составляющей механизма властвования. Вся история человечества демонстрирует силу воздействия ритуала величия одного или нескольких над толпой. Магические церемонии сопровождают человека любой эпохи и любой страны на протяжении всей его жизни. Слово, действие, скульптурное воплощение, архитектура, живопись, литература, кино – все служит возвеличиванию власти имущих.

Основы советской ритуальной культуры были заложены еще на заре советской власти. В.И. Ленин – основатель советского государства – возможно сам того не осознавая, играл роль главного героя большого политического спектакля, когда выступал на митингах или собраниях, сопровождаемый своими соратниками, или когда дискуссировал со своими политическими оппонентами.

Наиболее красочно ритуальная советская культура представлена в официальных действиях власти. Число их в политической истории СССР великое множество: от проведения партийных съездов до похорон советских вождей, от празднования исторических дат и юбилеев до демонстраций частной жизни советского истеблишмента.

В центре советской политической ритуальной жизни была коммунистическая партия, ее партийный орган – ЦК ВКП (б), затем ЦК КПСС.

Поэтому, по статусу, важнейшей была церемония проведения партийных съездов. Открытие съезда сопровождалось общественной подготовкой: в печати, позднее и на телевидении, проводилась большая информационная кампания под общей рубрикой «На встречу… Съезду….». Акт первый включал в себя открытие съезда, которое в последние годы существования СССР демонстрировалось по телевидению. Именно тогда вся церемониальная сторона деятельности власти стала очевидна для рядового гражданина Советского Союза. Занятие трибун политической элитой, размещение президиума, статусное рассаживание в партере и «галерке», расписание выступлений, иерархия тем и докладов, – все выглядело как большой спектакль. Непременным вторым актом был отчетный доклад Генерального (первого) секретаря ЦК КПСС, регламентированные выступления участников съезда и т. д.

Особое место в политической ритуальной культуре занимали официальные праздники советского государства. Среди них – наиболее значимый с политической точки зрения – праздник в честь Октябрьской революции 1917 г. (Праздновался с 1918 г. в течение 2-х дней, 7 и 8 ноября.)

Сценарий этого торжества отработался уже в первые годы советской власти. К концу 1970-х гг. он представлял собой совершенный церемониальный спектакль, включавший в себя торжественный доклад партийного лидера, демонстрации трудящихся на Красной площади в Москве и в областных и краевых центрах СССР, военные парады. Далее проходил праздничный прием в Кремлевском дворце съездов. Этот прием устраивали Центральный Комитет КПСС, Президиум Верховного Совета СССР и Совет Министров СССР. На приеме обычно выступал Генеральный секретарь ЦК КПСС, другие официальные лица, зарубежные гости, послы.

Завершалось празднество грандиозным концертом, программа которого имела свой сценарий. Первые номера – песни-реквиемы о партии, Ленине, далее – классический репертуар, за ним – выступления академических и народных хоров, фольклор, а завершалось всё представлениями эстрадников. В финале – общий выход участников концерта на сцену и исполнение оратории во славу партии.

Еще одной из важнейших ритуальных инсценировок советского времени была избирательная кампания по выдвижению депутатов в советы на всех уровнях (выборы в Верховные Советы союзных и автономных республик проводились раз в 4 года, в местные Советы – раз в 2 года). Официально именно Советам принадлежала вся полнота власти. Но фактически до 1989 г. они ею не обладали, а выполняли чисто декоративные функции. Партия в лице ЦК готовила решения, определявшие деятельность и порядок формирования и работы Советов, была инициатором изменений избирательного законодательства.

Практика по выдвижению депутатов в советы сложилась в 1920-е гг. и сохранилась на весь период советской власти. Она включала в себя несколько обязательных элементов: 1) публикацию от имени ЦК партии директивных писем, в которых содержались установки по проведению отчетов депутатов и выборов Советов; 2) формирование избирательных комиссий. В их состав делегировались представители партийных, профсоюзных, комсомольских и других общественных организаций; 3) установка социальных и партийных параметров состава Советов; 4) подготовка сценариев праздников в день выборов. На избирательных участках устраивались концерты художественной самодеятельности, демонстрировались кинофильмы, на улицах городов проходили демонстрации, массовые гулянья.

Несмотря на законодательное закрепление организационных функций за соответствующими советскими органами и избирательными комиссиями, реальное руководство выборным процессом осуществляли партийные комитеты. Избиратели обычно поддерживали предлагаемые сверху кандидатуры. Сложилась обязательная, по сути, ритуальная, процедура выдвижения первых руководителей страны.

Агитация за кандидатов как элемент избирательной кампании повсеместно была превращена в мощную идеологическую акцию. Наряду с обеспечением высокой явки на выборы, решалась задача достижения высоких производственных показателей. Митинги, собрания трудящихся являлись частью политического спектакля, главным режиссером которого выступал высший партийный орган – ЦК партии.

Осуществление конституционной реформы 1936–1937 гг. еще более декорировало ритуальную сторону советской демократии. Провозглашенные Конституцией неприкосновенность личности, тайна переписки, независимость судей в условиях репрессий были не более чем фикцией.

Во время Великой отечественной войны выборы в Советы не проводились. После ее окончания в феврале 1946 г. были проведены выборы в Верховный Совет СССР, через год – в Верховные Советы союзных и автономных республик. Деятельность высших органов власти Союза и республиканских носила полузакрытый характер, в печати давалась краткая информация по итогам непродолжительных сессий.

После ХХ съезда КПСС в 1956 г. работа Советов на всех уровнях заметно активизировалась. Но с точки зрения традиционной бутафории мало чем изменилась, также как и работа партийных съездов: они не стали «местом для дискуссий». Напротив, ритуал славословий, приветственные речи гостей из дружественных стран, военнослужащих, профсоюзов, комсомола, пионерии и пр. сохранили свое значение.

Принятие Конституции СССР 1977 г. и республиканских конституций 1978 г., несмотря на инновации в политической системе Советского Союза, не изменили церемониальную сторону властных действий.

Советы депутатов трудящихся стали именоваться Советами народных депутатов. Но, по-прежнему, продолжалась практика законотворческой деятельности Президиума Верховного Совета СССР, когда принимаемые им указы вносили коррективы в действующее законодательство. При этом депутаты демонстрировали поразительное единство при голосовании, пресловутый «одобрямс». За все годы работы Верховных Советах (союзного и республиканских) в них царило согласие, демонстрировалось «монолитное единство».

С конца 1970-х (по некоторым оценкам и раньше) в общественном сознании советского населения преобладающей стала идеология конформизма – приспособленческого поведения (и образа мышления, но не всегда). Конформизм проявлялся в разных сферах жизни общества – от повседневности до большой политики. Это явление нашло выражение и в ходе выборов в Советы. Выборы приобрели пафосный характер. Атмосфера праздника сменилась атмосферой маскарада и дополнилась наряду с выступлениями профессиональных артистов и пр. увеселениями еще и буфетами с дефицитными продуктами или «интеллектуальными» товарами – редкими изданиями книг.

Еще одним примером церемониальной культуры советской власти были похороны первых лиц государства. Эта тема заслуживает особого исследования, так как в ней отразились все противоречия новой пролетарской политической культуры и связь ее с культурой православной и, наверное, языческой.

Революционные события в России 1917 г. вызвали сильный социальный и культурный кризис. Такие кризисы по наблюдениям ученых, влекут и обрядовые изменения. Это касается и календаря, и рождения, и брака, и смерти. Россия в 1918 г. приняла григорианский календарь, крестины попытались заменить «октябринами», красный угол с иконами в избе – «уголком Ленина». Что касается ритуального оформления похорон, то это всегда труднейшая проблема человека, поскольку последний приют его – это мировоззренческий вопрос.

Напомню, что вождь мирового пролетариата умер 21 января 1924 г. Руководство партии выехало в Горки, чтобы попрощаться с ним. Новость по телеграфу распространилась по России. Газеты срочно печатали листовки, которые расклеивали на стенах и раздавали на улицах. Целую неделю газеты одну из своих полос посвящали Ленину. Увеселительные заведения и театры были закрыты. На заводах и фабриках были организованы траурные недели.

Тогда же началось паломничество крестьян, пришедших поклониться Ленину. Скорбь, пробужденная его смертью, отчасти вызванная прощанием с покойным в Москве и траурными церемониями в других городах, носила, видимо, искренней характер, и была разновидностью катарсиса для целого поколения людей, переживших трагическое десятилетие войны, революции, гражданской смуты. Одновременно эта скорбь показала, насколько сильна традиция ритуала оплакивания, характерная для национальной народной культуры России, которую новая власть использовала, подогревая возможностью доступа к телу покойного вождя и траурными церемониями.

Позднее его тело забальзамировали и выставили в специально построенном мавзолее на Красной площади в Москве, где впоследствии поместили и И.В. Сталина (затем вынесли). Такой странный советский ритуал погребения не находит до сих пор рационального объяснения у большинства исследователей и политиков.

Бальзомирование и погребение в мавзолее не нашло своего продолжения у последующих советских лидеров, но церемония захоронения, претерпев некоторые изменения, сохранилась вплоть до конца советской эпохи.

Она включала в себя почетный караул из членов Политбюро и прижизненных «героев», траурный кортеж от Колонного зала до Красной площади, артиллерийский лафет. Возвращение этой военной традиции в похоронном ритуале «ленинцев» можно объяснить стремлением власти «поднять» значимость личности над обычными людьми, придать ей величие героического воина. За похоронами следовала «тризна», во время которой произносились прощальные речи о достижениях умершего, его верности делу партии и советского государства. Во время погребения гремели орудия и гудели гудки.

В позднесоветское время самыми помпезными были похороны Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева. На эту церемонию приехали представители зарубежных государств. Среди них главы всех европейских социалистических стран, секретари коммунистических партий, президенты ряда европейских государств, представители мировых конфессий и международных организаций. По всей стране был объявлен четырехдневный траур. В качестве новшества впервые со времени царских похорон советские люди увидели траурные ленты, ширина которых достигала сорока сантиметров.

Во время захоронения под звуки государственного гимна СССР был произведены артиллерийские салюты в Москве, городах-героях и крупных городах страны. На пять минут остановилась работа всех предприятий и организаций. На фабриках и заводах, на железных дорогах, судах морского и речного флота был дан трехминутный салют гудками. Церемония похорон Л.И. Брежнева транслировалась по центральному телевидению. Леонид Ильич Брежнев стал десятым в ряду кремлевского некрополя.

Спустя неделю после похорон вышло Постановление об увековечении памяти Брежнева. В нем говорилось о присвоении его имени ряду предприятий, военных подразделений, учебных заведений (было учреждено также 12 стипендий имени Брежнева); кроме того, в «Брежнев» переименовали ледокол «Арктика», город Набережные Челны и Звездный городок. Эти похороны были еще одной попыткой власти продемонстрировать незыблемость советской системы. Вместе с тем, эти похороны подвели итог под целой эпохой.

***

Ритуалы советской системы в политической жизни стали обновляться в условиях реформ второй половины 1980-х гг. В ходе реформы политической системы, одобренной решениями ХIХ Всесоюзной партконференции (лето 1988 г.), появились новые органы власти – Съезды народных депутатов СССР. Выборы в эти органы, осуществленные на альтернативной основе, сломали советскую избирательную систему «одобрямс», породили абсолютно новые явления – политическую борьбу, дискуссии, разоблачения, конкуренцию. Телевизионные репортажи с Первого съезда народных депутатов СССР, проходившего в мае – июне 1989 г., открыли новую страницу презентации власти. Эта власть выглядела крикливой, вечевой, малокультурной и порой беспринципной. Десакралиция власти фактически свершилась, в том числе и на ритуальном уровне. Идеи реформ девальвировались, в обществе нарастали апатия и равнодушие.

В ходе проведения реформ второй половины 1980-х гг. легко обнаружить элементы еще советской, но уже не попадающий строго под определения тоталитарной или авторитарной, политической культуры. Появились новые элементы церемониала. Это коснулось презентации первого лица государства – Генерального секретаря ЦК КПСС. Начал формироваться новый ритуал его общения с обществом внутри страны и с внешним миром. Процесс шел по линии преодоления закрытости частной жизни советской элиты. Определенное воздействие на этот процесс оказывали набиравшая обороты гласность, критика советского бюрократизма, механизма торможения, командно-административной системы и пр.

В годы перестройки актуализировалась сама тема власти как субъекта реформаторского процесса. В контексте политической культуры стали рассматриваться такие практики ее проявления как пиар, самопиар и пр. в дальнейшем вошедшие в лексику политологии.

Наибольший демократизм новой власти, стремление ее стать открытой, позитивной, проявись в новом церемониальном поведении М.С. Горбачева.

Безусловно, что, будучи лидером правящий партии Советского Союза, Горбачев имел неограниченные ресурсы власти и мог сохранять облик недоступного вождя. Но он отказался от традиционного для советской политической культуры имиджа авторитарного лидера, и с этой точки зрения он порывал с советской политической традицией, в том числе и на ритуальном уровне ее презентации.

Исходя из достаточно точной диагностики состояния предшествовавшей власти как коррумпированного политического субъекта, не отвечающего вызовам современности, Горбачев и его единомышленники пытались ее преобразовать, используя разные способы: демократизацию механизмов ее функционирования, конституционную реформу и введение альтернативных выборов, ликвидацию однопартийности политической системы, создание новых властных институтов – Президентства, Президентского совета и т. д. Все это презентовалось телевидением и СМИ.

На экранах ТВ М.С. Горбачев стал появляться регулярно. Это были трансляции его выходов «в народ», предназначенные для демонстрации демократического стиля управления. «Новый метод общения», новые ритуал поведения на Западе стали называть «стилем Горбачева», сам генсек характеризовал его как «ленинский стиль работы», главные черты которого – широкое общение с трудящимися, изучение реальных процессов, гласность в работе.

Показательно изменение ритуальной презентации власти в его взаимоотношении с творческой интеллигенцией и представителями науки. Так, он впервые в практике партийной работы начал регулярно встречаться с представителями академических институтов, СМИ, самостоятельно вырабатывая новый тип общения с ними.

Важнейшим элементом новой политической культуры, в частности, церемонии презентации власти, в перестроечный период стал «фактор жены». Р.М. Горбачева сыграла значимую роль в диалоге СССР с Западом. Первый человек государства впервые в советской истории вершил политику вместе с женой. Следует вспомнить, что образ жены-соратницы начал складываться в советской политической культуре при В.И. Ленине. Н.К. Крупская совмещала в общественном сознании советского человека идеал жены и одновременно общественной деятельницы. При Сталине семья, жена, не были включены ни в имидж власти, ни в советскую политическую культуру в целом. Образ жены Хрущева также не стал частью политической ритуальной культуры, хотя она сопровождала его в официальных поездках за рубеж в соответствии с протоколом. Но никогда до М.С. Горбачева в церемонию презентации власти не вписывалась фигура женщины-соратницы, равноправной соучастницы церемониальной культуры советского лидера.

Ее появление вместе с мужем с первых дней прихода Горбачева к власти на официальных приемах и во время официальных визитов за границу, общение с народом при многочисленных поездках Горбачева по стране, стало ошеломляющим событием, которое сделало личность Раисы Максимовны одной из самых обсуждаемых.

Зарубежная пресса представляла ее как «коммунистическую леди с парижским шиком!». В советской прессе ей по традиции отводилась роль службы сопровождения. Однако благодаря телевидению высвечивалась ее причастность к политике, формировалась новая церемония действия власти в различных исторических обстоятельствах.

На Западе эта советская инновация была воспринята положительно, так как она соответствовала западной политической культуре и гармонировала церемониальному поведению Президента США Р. Рейгана и его супруге Ненси Рейган. В 1988 г. Раисе Максимовне Горбачевой была присуждена премия «Женщины мира», в 1991 г. – премия «Леди года».

В Советском Союзе Р.М. Горбачева вызывала раздражение населения, а в кругу соратников и помощников самые противоречивые оценки. Благодаря изменениям церемониального поведения, Горбачев достиг цели создания на Западе нового образа советского политика. Популярности, которую он имел у западной общественности, не знали его предшественники. Умелый диалог с оппонентами, демонстрация приверженности западным ценностям, в том числе и в сфере церемониального поведения, разрушение чопорной традиции ритуалов советской политической культуры, обеспечили М.С. Горбачеву мировое признание как крупному реформатору своего времени, отмеченному Нобелевской премией.

Прямо противоположный результат был получен им внутри собственной страны. Демократ, либерал, примерный семьянин - в глазах советских людей выглядел слабым политиком, приведшим страну к хаосу. Парадокс Горбачева состоял в том, что он не учел силы традиций политической культуры советского народа, его приверженности традиционному ритуальному поведению вождя. Именно традиция закрытости, лаконичности, официозности была более привлекательна для населения страны.

С отменой 6-й статьи Конституции СССР о руководящей роли КПСС, а также учреждением поста Президента СССР (март 1990 г.), ритуалы обновленной власти стали включать в себя элементы западных демократий. Кардинально менялся образ власти в ее церемониальном воплощении, чему содействовало колоссальное усиление визуальных ее демонстраций через телевидение. Об этом явлении писал еще раньше канадский философ, исследователь воздействия электрических и электронных средств коммуникации на человека и общество М. Маклюэн: «На место политической точки зрения пришла завлекательная политическая жестикуляция. Вместо конечного результата, аудитория переключила внимание на процессы, характеризующие политическое действие». К этому телевизионному воздействию на советскую церемониальную культуру в период реформ добавилось вербальное воздействие – СМИ, научная, художественная, публицистическая, образовательная литература.

Учреждение института президентства СССР ознаменовало крупные преобразования в политической системе, связанные, прежде всего, с отказом от конституционного признания руководящей роли КПСС в стране. Введение президентского поста должно было стать не только одним из ключевых этапов в создании правового государства, но и средством приобщения советского лидера к западной модели государственного устройства со всеми вытекающими из этого последствиями для внешней атрибутики власти.

Днем избрания первого союзного Президента считается 15 марта 1990 г. Церемония инаугурации первого и последнего президента СССР не была продумана и выглядела поспешно. Когда было принято постановление об избрании Горбачева президентом, председательствовавший на заседании А.И. Лукьянов объявил:

– В соответствии с Конституцией при вступлении в должность Президент СССР приносит присягу на Съезде народных депутатов СССР. Присяга приносится на утвержденной Съездом Конституции СССР. Перед принятием присяги прошу всех присутствующих встать.

Михаил Сергеевич вышел к установленному перед президиумом столику с двумя рожками микрофонов. Слева за его спиной выделялось алое полотнище государственного флага СССР.

Положив руку на текст Конституции, Горбачев произнес краткие слова присяги:

– Торжественно клянусь верно служить народам нашей страны, строго следовать Конституции СССР, гарантировать права и свободы граждан, добросовестно выполнять возложенные на меня высокие обязанности Президента СССР.

А.И. Лукьянов, выждав церемониальную паузу, произнес:

– Товарищи депутаты, таким образом, Михаил Сергеевич Горбачев вступил в должность Президента Союза Советских Социалистических Республик.

Затем слово было предоставлено президенту. Инаугурационная речь Михаила Сергеевича носила ярко выраженный программный характер: проблемы, задачи, перспективы.

Церемония возведения первого президента в должность была невыразительной. На следующий день «Правда» написала: «Мы торопились с избранием Президента… Следовало, отложить это на один день, объявив, что торжественное действо состоится, к примеру, в Георгиевском зале Кремля. В присутствии депутатов, правительства, представителей трудящихся столицы, воинов, дипкорпуса, прессы».

Новая культура поведения, разрушение советской церемониальной культуры сыграли свою роль в ходе перестройки. Реформатор М.С. Горбачев и в этой сфере свой деятельности – в сфере ритуальной презентации власти – не нашел поддержки у соотечественников. Голосуя за сохранения СССР в ходе общесоюзного референдума 17 марта 1991 г., они в большинстве своем, скорее всего, не проголосовали бы за М.С. Горбачева как лидера обновленного и сохраненного Советского Союза, будь такой вопрос в бюллетене.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.