Университетский потенциал исторического знания и исторического образования в контексте современной российской модернизации. Часть 4 | История современной российской исторической мысли: конференции в РГГУ | Конференции, выставки, круглые столы

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Конференции История современной российской исторической мысли: конференции в РГГУ Университетский потенциал исторического знания и исторического образования в контексте современной российской модернизации. Часть 4  
Университетский потенциал исторического знания и исторического образования в контексте современной российской модернизации. Часть 4

СЕКЦИЯ 2. ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ И ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ В ИЗУЧЕНИИ СОВРЕМЕННЫХ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

Павленко О.В.

Уважаемые коллеги мы можем начать работу нашей секции. На секции мы приняли такое решение, что у нас должно быть немного докладов, но доклады дискуссионные и интересные для обсуждения. Регламент примерно 10–15 минут. Прежде всего, разрешите предоставить слово большому другу отделения международных отношений, Воскресенскому Алексею Дмитриевичу, доктору политических наук, доктору философии, профессору кафедры востоковедения, декану факультета политологии МГИМО, с докладом на тему «Роль исторического знания и исторических исследований в разработке и оценке теорий в современных международных отношениях»

Воскресенский А.Д.

Глубокоуважаемая Ольга Вячеславовна, Вы сказали, что поставили на круглый стол дискуссионные темы. Я не планировал свое выступление в качестве дискуссионного, но так обычно получается, что когда я выступаю на эту тему или читаю лекции, то методологические проблемы создания интегрированных подходов в международных отношениях всегда вызывают вопросы слушателей.

Сегодня на нашем пленарном заседании выступал Валерий Александрович Тишков, историк и антрополог, который сказал, что он не является представителем структурного подхода. Как историк я также могу сказать о себе, что я не являюсь апологетом структурного подхода. Но я одновременно и политолог, доктор политических наук и декан факультета политологии МГИМО-Университета. Мои исследования последних лет - в политической области и я, видимо, буду продолжать это направление, хотя начинал я свою исследовательскую карьеру как филолог и историк. В политологии я являюсь представителем той структурной школы, которая всегда с самого начала утверждала, что возможно сочетание структурных политологических и историко-интерпретационных подходов. Но вспомним в этой связи также и о существовании дискуссии внутри истории как дисциплины между классическими историками и представителями школы количественного анализа в истории. Другими словами, есть историки, которые работают с помощью структурных методов, и политологи, в частности в той части политологии, которая связана с международными отношениями и мировой политикой, которые работают с использованием не обязательно структурных методов. В 1980–1990-х гг. представители структурных и неструктурных методов пытались размежеваться, отделиться друг от друга, и возникла знаменитая дискуссия по поводу того, что «историки переписывают факты», а «политологи занимаются сухими схемами», им друг друга не понять. С момента возникновения этой дискуссии политологи стали упрекать историков в том, что они копаются в мельчайших фактах и истлевших документах, а историки стали упрекать политологов в том, что они занимаются построением макросхем-структур, за которыми реальной истории уже и не видно.

Однако в 1990-х гг., если говорить о европейской и американской исторической науке, появились работы, написанные в исторической традиции, но на основе макроисторических схем (П. Кеннеди, Ч. Тилли, Э. Хобсбом, П. МакНил и др.), а внутри исторической науки возникло размежевание между микроисториями и описанием макроисторических процессов. Одновременно и в истории (К. Ллойд), и в политической науке (К. Уолтц) наметились попытки синтеза и выработки интегративных подходов. К концу XX в. в мировой общественной науке возникло достаточно четкое понимание, что может история и что может политология, и, одновременно, появилось понимание необходимости «размежевания» внутри истории качественно-интерпретационных и количественно-структурных методик анализа, послужившее основой для выработки принципов интегративного подхода.

В России эта дискуссия стали развиваться позже и до сих пор продолжается. Эта дискуссия в особенности касается международных отношений и, частично, политологии. Следует отметить, что в России, может быть это черта нашего национального характера, крайние позиции сформулированы как в стане историков, так и в стане политологов. Я четвёртый по счету декан факультета политологии в МГИМО – первого и старейшего факультета политологии России, но до сих пор на протяжении всех лет существования факультета у нас идет дискуссия по поводу того, нужно ли читать исторические курсы политологам. У некоторых политологов существует крайняя точка зрения, что если историческое мышление прививается политологу, то «нормального политолога» из такого студента не получится. Есть крайние точки зрения и среди историков-международников и классических востоковедов, которые сформулированы примерно так: «Мы вас политологов не понимаем, у вас и методы не понятно какие, да и ваша терминология нам, историкам, не ясна». И если в 1990-х гг. такое противостояние имело место быть в форме простой дискуссии о том «кто сильнее, кит или слон», то сейчас мы видим, что и в той, и в другой традиции у нас сформировались и воспроизводятся научные школы, основанные на взаимном отрицании этих крайних позиций. Историческая школа в этом отношении более старая, со своей «историей и корнями», но и в области политологии, и это стало ясно за последние годы, в России сформировалась своя национальная политологическая школа. Она нашла своё место, своё отличие от других национальных школ политологии, создала крупные труды и ее научный вклад в общественные науки сегодня не подвергается сомнению. Тем не менее, спор историков и политологов продолжается. Особенно он актуален для международных отношений, поскольку классические международные отношения выступали изначально в виде дипломатической истории и основывались на историко-интерпретационном методе. Надо сказать, что за более чем две тысячи лет своего существования исторический метод существенно усложнился. Мы знаем, что есть «номенклатура» самостоятельных исторических методов, кроме классического исторического, т. е. историко-интерпретационного. Сегодня современный историк должен владеть сравнительно-историческим, историко-аналитическим, историко-структурным, историко-институциональным, и целым набором количественных методов и методик. Тем не менее, проблема методологии в международных отношениях остаётся, поскольку предмет науки о международных отношениях обладает своей ярко выраженной спецификой по сравнению с классической историей. Внутри школы международных исследований, начиная с 1980-х гг., в МГИМО и ИМЭМО стала активно развиваться структурная школа международных отношений в рамках исторической традиции. В востоковедческой школе исследований структурное востоковедение (иногда это направление называют «политическим востоковедением» или «политологией Востока») начало развиваться только в конце 1990-х гг. Традиционное востоковедение всегда было исторической и филологической дисциплиной, этим и была сильна российская школа востоковедения. Но во второй половине двадцатого века стало ясно, что этого не достаточно, что востоковеды должны заимствовать, развивать, придумывать, применять, изобретать и использовать новые методы и методологические приемы, которые помогут вдохнуть новую жизнь в классическое востоковедение. В сентябре 2010 г. состоялся Российский конгресс востоковедов, на котором, в частности, обсуждались и эти проблемы.

Структурные политологические методы в международных отношениях основаны на других принципах, чем исторические описания в международных отношениях. Структурные политологические методы в той части международных отношений, которые были, прежде всего, связаны с мировой политикой, начали активно развиваться в 1990-е гг., прежде всего в МГИМО-Университете. При применении структурных методов не так важно кто участник международных отношений, как важен анализ общих правил функционирования системы, состав и функция институтов, т. е. цель структурного исследования не в том, чтобы объяснить данную конкретную ситуацию, а в том, чтобы объяснить тип ситуации и создать теорию, концепцию, модель, которые бы объясняли все подобного типа ситуации в прошлом, настоящем и будущем. Классическая история – это все-таки описание, анализ фактов, факты и идеи в разного рода конкретных сочетаниях. В истории есть два основных подхода: крупные исторические схемы редукционистского типа (цивилизационный и марксистский подходы) и «история как творчество» – классическая британская история, принципы которой выписаны Р. Коллингвудом. Это удачно сформулировано британским методологом науки М. Окшоттом, который за знанием увидел опыт, мысль, суждение, ощущение, рефлексию, волю, чувства, интуицию и т. д. То есть история в этом смысле «продуцируется» историком индивидуально, с помощью его собственной субъективной методологии. Казалось бы, эти два подхода «внутри» одной дисциплины принципиально несовместимы, как несовместимы методы «классической» истории и «структурной» политологии. Но я на протяжении практически всей своей исследовательской карьеры пытаюсь показать, что они не противоречат друг другу.

Поэтому основная мысль моего выступления связана с тем, что исторические факты, исторические знания имеют очень большое значение для выработки оценки теории в международных отношениях и в политических науках. Что здесь имеется ввиду? Во-первых, и в истории, и в политологии на протяжении 1990-х гг. стали активно развиваться разного рода интегративные подходы, которые пытаются примирить эти две традиции. С моей точки зрения, наиболее ярким представителем такого интегративного подхода, не переведенная на русский язык (к сожалению) книга Кристофера Ллойда, ученика Чарльза Тилли «Структуры истории». Эта книга очень хорошо показала, как можно привнести структурно-количественные методы в классическую историю.

С другой стороны в среде политологов, людей, которые занимаются международными отношениями, также возникла интегративная традиция. Это, прежде всего К. Уолтц, который написал специальную работу, в которой он разработал интегративные подходы для международных отношений, которые методологически корректно позволяют использовать исторические подходы в международных отношениях.

В Гарвардском университете на стыке этих двух школ родилась особая школа дипломатической истории. Ее яркий представитель – гарвардский профессор дипломатической истории П. Шредер, который стал разрабатывать структурированную дипломатическую историю и дал своё определение системы, которое отличается от того определения системы, которое существует в политологической школе. Политологи говорят, что система – это особая организация специализированных элементов, объединённых в единое целое для решения какой-то конкретной задачи, причем отличие системы от ее элементов заключается в том, что она имеет качество системной целостности, что отличает ее качественно от отдельных элементов ее составляющих. Шредер определил систему, в свою очередь, как понимание, предположения, усвоение навыков, виды реакций, правила, нормы, процедуры, приобретаемые и использованные агентами при осуществлении своих различных индивидуальных целей в рамках совместной практической деятельности. Мы видим совершенно другое понимание системы, но при этом, что общая логическая основа этих определений существует.

Таким образом, в международных отношениях и политологии есть целая школа, которая специально разработает над тем как можно с помощью истории проверить либо оценить теории. Эта школа основана на таком методологическом подходе «сужения» истории и использовании метода сфокусированного структурированного сравнения. Этот метод основан на проверке теории по отдельным ключевым параметрам, т. е. как бы «избирательно», но в соответствии со структурно определенными параметрами в ключевых точках. В соответствии с этими методологическими приемами можно использовать методы исторической верификации для апробирования и корректировки, так называемых теорий «открытого типа», т. е. проверять с помощью исторических методов «качество» теории, но при этом принципы построения таких теорий останутся основанными на принципах формальной логики и структурного анализа. И это только один вид интегративных теорий, возможны и другие интересные сочетания методов интерпретационно-исторического и структурно-политологического анализа. Скажем в международных отношениях можно строить структурные исторические теории, которые будут «менее» формализированными, чем структурно-политологические теории, но структурно более строгими, чем макроисторичесие схемы редукционистского типа.

Каков общий знаменатель этой дискуссии историков и политологов о необходимости интегративных подходов, т. е. этих удачных попыток создать интегративные подходы и применить исторические подходы и исторические методы для верификации структурно-политологических моделей и теорий? Прежде всего, методологически нет взаимоисключающих противоречий между политологией и историей. Исходя из этой методологической посылки, я бы мог оспорить ту точку зрения, которая у нас прозвучала на Пленарном заседании. Действительно, есть история популярная, и есть история классическая, и мы должны понимать, что популярная история будет соперничать с классической. Точно также есть политология популярная, и есть политология как наука. Главная проблема в сегодняшней ситуации отделить популярное от научного. Если мы исходим из того, что есть наука, то мы должны очень чётко стоять на той позиции, что есть критерии, которые должны быть у научного исследования. То есть с точки зрения методологии нет взаимоисключающих противоречий между гуманитарными и общественными науками, как нет противоречий между общественными и точными науками. Отличие есть только с точки зрения предмета исследования. Методология науки едина, если это наука, при этом есть специфические методы и приёмы, которые в каждой из научных дисциплин применяются по-своему. То есть методы познания и добывания нового знания едины для всей науки, и это главное, что отличает научное исследование от ненаучного, не взирая на то историческое это исследование или политологическое.

Христофоров В.С.

История советских спецслужб в изучении международных отношений ХХ в.

В исследовании исторических событий ХХ в., а также в историческом образовании существенное значение имеют архивные документы, хранящиеся в различных государственных и ведомственных архивах. В архивах органов федеральной службы безопасности Российской Федерации хранятся документы политического, военного и социально-экономического характера, что в ряде случаев позволяет составить более полное представление о многих фактах и событиях.

В разведке и контрразведке широко используются всем известные общенаучные методы сбора информации: изучение документальных материалов, наблюдение и опрос. В то же время для сбора информации могут использоваться специфические формы и методы, силы и средства, присущие оперативно-розыскной деятельности. Разумеется, что исследовании документов необходима их научная критика и рассмотрение в совокупности с источниками другого характера и происхождения, в числе которых государственные и военные архивы.

В приказах, донесениях, спецсообщениях, докладных записках и других документах органов безопасности в большей степени представлены негативные стороны событий, критические высказывания и замечания действующих лиц, конфиденциальные мнения и точки зрения. Во многих случаях это простая констатация фактов, что требует дополнительного исторического осмысления и для введения этой информации в научный оборот желательно ее подробное комментирование. Открытое опубликование этих материалов требует осторожного подхода, взвешенности и тактичности, так как информация может оказаться предвзятой, а порой болезненно затронуть интересы конкретных лиц.

Осознавая важность и значимость архивных материалов органов безопасности для объективного исследования истории, архивисты и историки спецслужб предпринимают усилия по их рассекречиванию и публикации. При этом они отдают себе отчет в том, что история самой спецслужбы является неотъемлемой частью истории страны и государства. Советские органы государственной безопасности играли важную роль, а в ряде случаев неудачи или успехи разведки и контрразведки предопределяли принятие важных политических решений.

Задачи, права и обязанности органов безопасности определились не сразу. Так же, как и процесс формирования Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК), определение ее компетенции проходило постепенно и обусловливалось конкретной исторической обстановкой.

Первоначально в ВЧК не было подразделений ни по сбору политической информации, ни по ее анализу. Понимание необходимости ведения разведки и контрразведки для руководителей советского государства пришло не сразу, и становление этих подразделений шло трудно. На основе предложений специальной комиссии Политбюро 12 декабря 1920 г. Ф.Э. Дзержинский отдал распоряжение «о том, что ни один отдел ВЧК не имеет права самостоятельно отправлять агентов или уполномоченных, или осведомителей за границу без его на то согласия». Он предложил создать Иностранный отдел ВЧК с тем, чтобы «все агенты за границу от ВЧК могли посылаться только этим отделом». 20 декабря 1920 г. был создан Иностранный отдел ВЧК, который стал заниматься политической разведкой.

После реорганизации 1922 г. вначале было создано ГПУ, а в 1923 г. – ОГПУ, важным направлением их деятельности стало информирование советского партийного и государственного руководства. Сложная международная обстановка 1920 – начала 1930-х гг., угроза войны за передел мира, активная борьба на внешнеполитическом фронте – все это требовало усиления советской разведки. Органы безопасности непрерывно вели работу по сбору и обобщению данных политического, военного и научно-технического характера, внедряли свою агентуру в разведывательные и контрразведывательные органы противника, в зарубежные антисоветские центры.

Так, оперативным путем была получена информация о соглашениях между странами Антанты, планах правящих кругов Великобритании, Германии и других капиталистических государств против СССР, их подготовке к Генуэзской конференции, стремлении савинковцев расправиться с советскими дипломатами в Берлине, документы секретного совещания, проведенного в сентябре 1922 г. великим князем Н.Н. Романовым, и другие сведения.

По решению политического руководства советского государства органы безопасности оказывали всемерную помощь компартиям других стран. Прикрытием служили коммерческие организации и связанные с ними частные фирмы. В 1923–1924 гг. советская разведка в Германии и Болгарии понесла большие потери, а в Польше оказалась проваленной. «Ультиматум Керзона» в мае 1923 г. с требованием отзыва советских представителей из Ирана и Афганистана, выплаты компенсации за задержку английских траулеров, ловивших рыбу в советских водах (нота отвергнута советским правительством), свидетельствовал о хорошей осведомленности британской разведки о работе советской агентуры в Персии, Индии и странах Африки.

С середины 1930-х гг. основной целью советской внешней политики было обеспечение безопасности страны и предотвращение войны, в которой наиболее вероятными противниками станут Германия, Италия и Япония. Эти задачи были приоритетными для внешней разведки на весь предвоенный период.

Созданию и успешной работе эффективных сетей советской разведки в 1930-х гг. благоприятствовали факторы идеологического противостояния. Еще в период формирования аппарата военной разведки в него пришли работники Коминтерна, который по самому характеру своей деятельности был органом интернациональным. Из кадров Коминтерна в разведку пришли такие люди, как Рихард Зорге, Рудольф Абель, Арнольд Дейч (ему принадлежит честь создания знаменитой британской «Кембриджской пятерки»). В эти годы в западных странах усилились антифашистские настроения, многие смотрели на СССР с надеждой, как на силу, которая может противостоять фашизму и агрессии. Многие агенты советской разведки за рубежом были полны решимости содействовать борьбе с нацизмом. Именно таких людей искала и находила советская разведка. Но при поиске своих источников советская разведка не ограничивались «идеологическим потенциалом». Использовались методы игры на человеческих слабостях и материальной заинтересованности.

В целью решения задачи по оказанию активного влияния на внешнюю политику иностранных государств в выгодном для СССР направлении резидентам поручалось приобретать связи в кругах, близких к правительствам, дипломатическим ведомствам, руководству политических партий. Особенно удачно эти задачи были выполнены в Великобритании.

Когда в ряде европейских государств – Венгрии, Италии, Болгарии, Испании и Германии – установились открыто фашистские и авторитарные режимы, СССР пытался реализовать политику, направленную на создание системы коллективной безопасности в Европе. Однако одержала победу политика «умиротворения».

В 1935–1937 гг. советская разведка подробно докладывала руководству страны о состоявшихся тайных встречах британских руководителей высшего уровня с А. Гитлером, во время которых они дали согласие на перекройку карты Европы в пользу Германии, при условии, что устремления Германии по расширению «жизненного пространства» будут направлены на Восток.

В этот период советскому руководству требовалось знать, на какие политические силы ему можно было рассчитывать, выступая с инициативой коллективного отпора гитлеровской агрессии. Поэтому существенное значение имели результаты разведывательной работы в Австрии, Германии, Великобритании, Франции, Чехословакии и других странах. Благодаря успешной работе советской разведки и контрразведки Сталин знал, каким образом проходил сговор ведущих европейских держав с Гитлером. НКВД СССР добывал важную политическую информацию, как в иностранных посольствах в Москве, так и за границей. Готовились сведения о ведущих политических деятелях, дипломатах, сотрудниках разведки, военных, промышленниках, финансистах и чиновниках. Руководству Советского Союза докладывали о содержании выступлений Гитлера, политических деятелей Германии, Великобритании, Польши, Румынии, Франции, публикаций в средствах массовой информации по вопросам внешней политики.

Сталин был хорошо осведомлен о работе германского, британского, французского и чехословацкого министерств иностранных дел, об активной обработке германскими послами политической элиты Великобритании, Польши, Румынии, Франции и других стран. Настойчиво проводилась мысль, что европейским странам следует быть осторожными, дабы возможный местный конфликт не превратился во всеобщий.

На столе у Сталина находились материалы дипломатической переписки министерств иностранных дел со своими посольствами в столицах европейских держав. Глава государства был всесторонне осведомлен о неблаговидной деятельности британского посла в Берлине, одобрявшего античехословацкий курс Гитлера, о политике двойных стандартов правительств Великобритании и Франции, которые публично заявляли о желании поддержать Чехословакию в ее противостоянии с гитлеровской Германией, а закулисно вели переговоры с Гитлером. В Лондоне и Париже проводилась политика умиротворения агрессора. Великобритания и Франция призывали чехословацкое правительство быть более благоразумным, иначе стране предстоит альтернатива полного уничтожения. Полагаясь на непримиримость идеологического противостояния между Сталиным и Гитлером, руководители Великобритании и Франции рассчитывали столкнуть между собой Германию и Советский Союз и тем самым отвести угрозу от собственных стран.

Советская внешняя разведка в августе 1938 г. информировала Сталина, Молотова и Ворошилова о том, что Германия усиленно готовится к вторжению в Чехословакию, которое может произойти после сентябрьского съезда нацистской партии. Под видом маневров Германия проводила скрытую общую мобилизацию и стягивала свои войска к чешской границе. К 15 августа было сформировано 13 резервных дивизий, во всех военных округах Германии проводились учения с участием большого количества резервистов. Германская авиация была приведена в готовность к действиям против Чехословакии.

Внешняя разведка направляла советскому высшему политическому и партийному руководству разностороннюю информацию по следующим вопросам: расстановка политических сил; позиции влиятельных фигур администрации по наиболее важным аспектам межгосударственных отношений; состояние экономики, мобилизационных ресурсов и др. В Кремль поступали в основном документальные материалы, но ценились и наблюдения, полученные в ходе конфиденциальных бесед с осведомленными должностными лицами.

Начиная с 1940 г. резидентуры внешней разведки направляли в Москву донесения, в которых говорилось о концентрации немецких войск у советских границ и планах Германии напасть на СССР весной–летом 1941 г. Поступающая в Центр информация немедленно докладывалась Сталину и другим руководителям страны. В середине июня 1941 г. по указанию начальника внешней разведки П. Фитина был составлен «Календарь сообщений Корсиканца и Старшины с сентября 1940 г. по июнь 1941 г.», который завершался кратким резюме: «Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время».

В этот же день «Календарь» был представлен Сталину, но он не придал этим данным должного значения, поскольку они не совпадали с его уверенностью в том, что Гитлер не нападет на СССР. Информация внешней разведки о военных приготовлениях Германии руководителям страны сообщалась регулярно. Но к этому времени в СССР сложилась административно-командная система, произошло сращивание органов госбезопасности с аппаратом ВКП(б), установился монополизм в информационном обеспечении высшего политического руководства страны, которое неоднократно проявляло пренебрежение к достоверным сообщениям внешней и военной разведки о надвигающейся войне и оказалось неспособно подготовить Отечество к отпору агрессии в необходимой мере и в надлежащие сроки.

Война 1941–1945 гг. была для Советского Союза тяжелой и кровопролитной. Оставляя в стороне тему об участии советских органов безопасности в событиях Великой Отечественной войны, поскольку это должно стать предметом отдельного рассмотрения, полагаю возможным коротко остановиться на особенностях функционирования системы государственной безопасности в послевоенный период.

В первые послевоенные годы на международной арене произошло изменение сил: в ряде освобожденных стран Европы и Азии к власти пришли партии, ориентировавшиеся на построение социализма и сближение с СССР. К началу 1950-х гг. сложился блок социалистических государств во главе с Советским Союзом. В свою очередь, рост влияния СССР в послевоенном мире вызвал чрезвычайную озабоченность в руководстве западных держав. В условиях противостояния с Западом Советский Союз, еще не завершив восстановление экономики, был вынужден заниматься развитием своих вооруженных сил.

В новых условиях возросла значимость добываемой советской разведкой информации. Крайне важно было вскрывать секретные военно-политические планы США и Великобритании в отношении Советского Союза и обеспечивать руководство страны информацией по текущим вопросам внешней политики. В качестве одного из примеров такого рода информационного обеспечения можно рассказать о событиях в ГДР.

Несмотря на значительное количество опубликованных книг, статей, интервью, до сих пор остается много мифов и противоречивых версий о произошедших 16–17 июня 1953 г. беспорядках в Берлине и некоторых других городах ГДР, когда часть населения страны вышла на демонстрации и объявила забастовки, протестуя против серьезных ошибок в политике руководства Социалистической единой партии Германии.

Иностранные исследователи, историки и журналисты, описывая события того периода, зачастую рисуют картину в чрезвычайно мрачных тонах – как безжалостное, кровавое подавление советскими войсками первого антикоммунистического общенародного восстания с многочисленными жертвами среди мирного населения и последовавшими затем массовыми репрессиями. Муссируются слухи о расстреле советских военнослужащих, якобы отказавшихся применять оружие против демонстрантов.

Ответ на вопрос, как в действительности развивались события, дают документы, хранящиеся в Центральном архиве ФСБ России. В первую очередь это относится к запискам на имя министра внутренних дел СССР, поступавших из Аппарата Уполномоченного МВД СССР в ГДР в период с 31 мая по 18 июля 1953 г., а также к архивно-следственным делам в отношении лиц, принимавших участие в июньских событиях. Большинство из осужденных обвинялись в организации погромов, диверсий и совершении провокационных действий. Приговоры немецким гражданам выносились, как правило, трибуналами советских войсковых частей на основании статей 58-2 (участие в вооруженном восстании), 58-8 (терроризм), 58-9 (диверсия) УК РСФСР.

В течение июня–июля по ВЧ-связи из Берлина было передано 32 записки, которые незамедлительно рассматривались министром внутренних дел и тут же по его распоряжению копировались и рассылались членам Президиума ЦК КПСС. Тщательное изучение материалов Центрального архива ФСБ России свидетельствует, что в архивных документах нет ни одного упоминания о расстрелах советских военнослужащих, якобы отказавшихся применять оружие против демонстрантов, не имеется каких-либо сведений о невыполнении солдатами приказов командования во время июньских событий. Таким образом, миф, который существует на протяжении пятидесяти лет, опровергается документами. Архивные материалы убедительно свидетельствуют, что аппарат Уполномоченного МВД контролировал обстановку, оперативно и своевременно направлял в центр достоверную информацию.

В 1950-х гг. сложилось тесное сотрудничество между разведслужбами социалистических стран. Были созданы советнические аппараты, которые оказывали помощь разведкам этих государств, а также собирали информацию о положении в той или иной стране. Происходили не только обмен разведывательной информацией, но и совместные секретные мероприятия.

В 1947–1949-х гг. проходило перераспределение полномочий и компетенции между МВД и МГБ. Усиливая влияние МГБ внутри страны, Сталин лишил министерство одного из важнейших и традиционных направлений деятельности – внешней разведки. 30 мая 1947 г. был создан новый разведывательный орган – Комитет информации (КИ) при СМ СССР. В состав КИ вошли разведывательные службы МГБ СССР и Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба Министерства вооруженных сил СССР, а также разведывательные и информационные структуры ЦК ВКП(б), МИД, Минвнешторга. Предполагалось, что подобное объединение усилий разведывательных служб и дипломатов позволит улучшить получение необходимой информации за рубежом и поднять ее анализ на качественно новый уровень, но эта реорганизация не принесла ожидаемых результатов. В январе 1951 г. Комитет информации как орган внешней разведки перестал существовать. Внешняя разведки вошла в состав МГБ СССР как 1-е Главное управление.

В связи с формированием Комитета государственной безопасности при СМ СССР в постановлении ЦК КПСС от 12 марта 1954 г. «О работе органов государственной безопасности» были сформулированы следующие конкретные задачи: всемерное усиление разведки против капиталистических государств, прежде всего, США и Великобритании, своевременное выявление, разоблачение и срыв направленных против СССР подрывных действий; выявление угрозы ракетно-ядерного нападения США; своевременное вскрытие и разоблачение замыслов противника по подрыву единства социалистического содружества; содействие проведению активной внешней политики Советского Союза, укреплению оборонной мощи и техническому прогрессу страны СССР; повышение научно-технического потенциала страны путем добывания новейших научно-технических разработок в различных странах мира.

В этот и последующие периоды деятельность советской внешней разведки позволяла контролировать обстановку фактически во всех наиболее важных регионах мира, с большой степенью точности прогнозировать развитие событий.

С середины 1960-х гг. в основу внешней политики СССР была положена идея мирного сосуществования между социализмом и капитализмом как новая форма классовой борьбы и в то же время теоретически обосновывалась идея об усилении и обострении идеологической борьбы между двумя системами.

На рубеже 1970–1980-х гг. КГБ СССР обладал большими возможностями в сфере разведки, контрразведки и борьбы с преступностью.

Советская внешнеполитическая разведка добывала достоверную политическую информацию, контрразведывательные подразделения органов госбезопасности разоблачали агентов иностранных спецслужб из числа советских граждан и иностранцев.

Глубокий внутриполитический и экономический кризис, охвативший страну, привели в конце 1991 г. к распаду Советского Союза и, как следствие – расформированию Комитета государственной безопасности СССР.

Изучение становления и деятельности советских органов государственной безопасности стало предметом специального курса, прочитанного в 2010–2011 гг. в Историко-архивном институте РГГУ на отделении международных отношений. Как показал опыт, для студентов оказалось важным и интересным рассмотреть события ХХ в. с точки зрения противостояния спецслужб, с учетом новейших исследований в этой ранее закрытой сфере исторического знания. Это дает возможность решить важную академическую задачу – осветить еще один аспект истории, который оставался в тени слишком долго.

Дробижева Л.М.

Реакция прессы и населения России на события 11 сентября 2001 г. в США

Теракт 11 сентября 2001 г. в США может быть рассмотрен как случай (кейс), когда события в одной стране становятся стимулом, меняющим тенденции в отношениях стран и народов. В центре внимания реакция прессы и населения России на события 11 сентября 2001 г. с точки зрения внутрироссийской ситуации, которая, конечно, была связана с международными отношениями, но в то же время существенно повлияла на расстановку политических, этнокультурных, религиозных сегментов в обществе. На примере данного исторического случая особенно очевидна не только взаимосвязанность мира, но и взаимосвязанность научных направлений в историческом знании.

Методологией изучения в исследовании был конструктивизм, что определялось, прежде всего, предметом изучения. Материалы прессы являются способом формирования общественного мнения. Реакция населения изучалась через анализ результатов репрезентативных опросов ВЦИОМ (так до 2003 г. назвался нынешний Левада-Центр). Общественное мнение – результат конструирования. Методом изучения является контент-анализ и визуальный анализа прессы.

Были собраны публикации наиболее популярных тогда центральных газет за две недели после событий 11 сентября, в которых так или иначе они затрагивались   (1). Чаще всего эти события освещались в «Независимой газете» («Н.Г.»), «Московском Комсомольце («МК»), «Аргументах фактах» («АИФ») и «Московские Новости» («МН») в таких темах или разделах, как: Международные новости, Гражданское общество и права человека, Социальные проблемы.

Из материалов опросов ВЦИОМ отобраны те, которые были посвящены отношению российского населения к событиям 11 сентября, к действиям США по борьбе с терроризмом, в целом к США сразу после событий и спустя пять лет. Выборочная совокупность опросов составляет 1600 человек и считается репрезентативной для страны. Кроме того, нами использовались данные из глубинных интервью с экспертами, т. е. материалы «устной истории».

На старте рассматриваемых нами исторических событий отношения России с США оценивались специалистами-международниками – А. Арбатовым, А. Богатуровым, С. Роговым как находящиеся в стадии угасания положительных тенденций. Что касается массовых настроений среди россиян, то антиамериканизм имел место, но он был скорее стихийным, низовым, опирался на чувства и меньше на знания.

Произошедшее 11 сентября 2001 г. в США называли «трагическим актом», переломным моментом в американской истории, американцы перестали чувствовать себя неуязвимыми. В США было создано Министерство безопасности. Эти события перешли далеко за рамки страны. В России во время опросов пять лет спустя 76 % респондентов оценивали теракты 11 сентября как события, «касающиеся всего человечества»   (2).

Сразу после событий пресса откликнулась материалами, тревожащими даже своими названиями: «Сувенир в кровавых пятнах» («МК»), «Талибы раздают оружие всем кабульцам» («МК»), «Война миру. Кто ее объявил» («Н.Г.»), «Второй Вьетнам, но еще бесславней» («Н.Г.»), «Черно-белый мир» («МН»), «Русская школа выживания для коммандос в Афганистане» («МК»).

Авторами в статьях и заметках были: жители Нью-Йорка, «простые американцы», «американский президент», арабы, талибы, афганцы, пуштуны, Афганистан, Ирак, Турция, Вьетнам, Туркмения, Ташкент, Казахстан, Чечня, палестинец, ливанец, Америка, Европа, Северный Альянс, Западные спецслужбы, исламский фундаментализм, террористы, мусульманские пропагандисты, американское телевидение, католическая община, русские, «еврейский Бруклин», татары, российские ветераны войны в Афганистане, «русская школа выживания в Афганистане».

В. Пешковой, которая осуществляла контент-анализ газет, было выявлено 34 актора, через образы которых преподносились события.

Чтобы передать направленность публикаций, проанализируем одну из статей в «Московском Комсомольце» М. Гусева и Э. Париянц от 17.09. 2001 г. «Сувенир в кровавых пятнах». Авторы эмоционально, с сочувствием передают обстановку в США. «Сегодня она (Америка) не в силах спасти никого из погребенных “близнецами”. За трое суток – только трупы и обрывки тел: 159 нашли, 99 опознали... Работы не прекращаются ни на минуту. Люди спят и едят прямо на развалинах и не хотят уходить. Хотя сменщиков хватает: съехавшиеся со всей страны профессионалы и дилетанты-волонтеры выстаивают в хвостатой очереди, чтобы попасть на страшный объект. Работы, похоже, хватит всем». «А нервы явно натянуты. Срываются крепкие ребята-спасатели. Неотложки перевыполняют план. И даже собаки-ищейки, обутые в разноцветные “сапоги”, чтобы не порезали лапы о россыпи стеклянных осколков, как говорят их хозяева, впадают в свою, собачью истерику, очень похожую на нашу: не выдерживают долго, если им не унюхать под руинами жизнь, которую их научили искать.

Сдали нервы и у мэра Нью-Йорка. С досады он обрушился на прессу, обвинив ее в пренебрежении фактами ради сенсационных сообщений. Рудольф Джулиани вообще-то проявил себя настоящим городским головой: его можно застать на месте спасательных работ днем и ночью…»

Америка представлялась российскому читателю как образец гуманности, рассказывали, что после нападения на башни всем самолетам был отдан приказ – немедленно приземляться. «Самолет-санитар стал в тот день единственным гражданским судном, поднявшимся в воздух над Северной Америкой. Потеряв убитыми тысячи человек, Америка спасала жизнь одного своего гражданина. Самого обыкновенного… 62-летнего Лоуренса Ван Сартиму укусила шестифутовая ядовитая змея тейпан. Противоядий в местной больнице не хватило. И тогда Вашингтон, сквозь гром среди ясного в тот черный день неба, расслышал одинокий SOS и дал добро на воздушную доставку лекарств.

И вместе с тем показывались и глубокие внутренние противоречия. «Арабы-таксисты работать остерегаются: уже доставалось камнями по лобовому стеклу. Власти расследуют несколько выступлений против американцев арабского происхождения в соседнем с Нью-Йорком штате Нью-Джерси. Если же верить слухам – вечным спутникам смуты и беды, – били арабов в Бруклине, резали в Бронксе. Бутылка с зажигательной смесью влетела в индуистский храм. Их-то за что? Да просто перепутали с мечетью... Патриот-водитель в нью-джерсийском городке Мальборо украсил борт своей машины антиарабской нецензурщиной: хотел как лучше, получилось как всегда – арестовали. Еврейский Бруклин настроен в основном однозначно: мочить! Мусульманские уличные пропагандисты террор осуждают, но просят понять его мотивы. Поскольку мотив еще звучит в ушах Америки, их не понимают...» «афганский ресторан вкусный и недорогой. Он пуст. В окне – американский флаг. Не помогает...»

По впечатлениям корреспондентов «Слова “Россия”, “русские”, “Афганистан” как никогда прежде часто звучали на всех каналах американского телевидения и в бытовом трепе. «Вот и мой сосед (год дверь в дверь живем – словом не обмолвились), узнав, что под боком – русский, давай меня пытать: как лучше воевать в горах и можно ли легко и быстро победить талибов».

США приняли решение нанести удар по Афганистану. Что их там ждет, к чему надо готовиться показывали российские корреспонденты, собирая впечатления российских военных , участвовавших в действиях на территории Афганистана.

Заместитель председателя Российского союза ветеранов войны в Афганистане в 2001 г. Сергей Осадчий рассказывал «В войне с Афганистаном армия бесполезна. Здесь требуется ювелирная работа спецслужб всего мира. Более результативна вербовка террористов из числа самих талибов. Именно они должны уничтожить своих лидеров. Это самый действенный и самый дорогой путь. Сражаться с талибами можно только изнутри, поддерживая здоровые силы, которые пока еще остались в Афганистане. Как только начнется ковровая бомбардировка, эти люди перейдут на ту сторону, и апеллировать будет уже не к кому. Массовые бомбежки только ужесточат ситуацию, афганцы объединятся против захватчиков, и тогда американцам придется уничтожать весь народ. Оружие у талибов теперь современное, американское…

“Воевать с нами нужно по-другому, – еще в ту войну усмехались захваченные в плен моджахеды. – Победить нас можно, только контролируя все подземные и наземные коммуникации и опираясь на местную власть, постоянно перекупая ее. Есть ли вообще у янки шанс избежать огромных потерь при попытке поймать бен Ладена, разгромить талибов и “со щитом” возвратиться домой?». Новым поворотом в мировой ситуации стало то, что ислам теперь представлялся транснациональной силой. Из «дуги нестабильности» он стал проблемой мировой политики.

В России и США заговорили о переломе в наших отношениях сразу после реакции В.В. Путина на события 11 сентября 2001 г., его заявления о готовности поддержать США в борьбе с терроризмом. Разрабатывались новые рамки стратегической стабильности. Это были официальные действия руководства страны. Они поддерживались большинством населения России. По результатам опросов ВЦИОМ (ныне Левада-Центр) в 2001 г. мнение «мы союзники в борьбе с терроризмом» разделяло 70% граждан, «талибы угрожают России» – 72%. Но не все воспринималось однозначно.

В то, что произошел «коренной поворот в отношениях с США» верило 55%. Всероссийские опросы показывали: события 11 сентября 2001 г. в США вызывали разные чувства – у 54% сочувствие, у 38% возмущение, 34% тревогу, 25% – страх. А 50% полагало, что «США досталось поделом, теперь они испытали то же, что и мы».

По-разному воспринимались события людьми разных культур. Среди людей мусульманского вероисповедания не только на Северном Кавказе, но и в республиках Поволжья были опасения, что чувство возмездия по отношению к террористам будет переноситься на всех мусульман. Дабы противостоять таким настроениям в среде мусульманской общественности появилось стремление отделиться от радикально настроенных сил. Происходил раскол внутри исламской умы. Той части, которую объединял традиционный для России ислам во главе с Таджутдином, противопоставляли ту более активных представителей ислама, которые объединились вокруг Гайнутдина и настаивали на участии в политике. После событий 11 сентября В.В. Путин встретился с Гайнутдином, что вызвало непонимание со стороны сторонников Таджутдина.

В целом же после 11 сентября ислам из-за необходимости сопротивления радикализму, экстремизму через влияние в мечетях получил возможность усиления проповеди. И современный раскол в исламской уме, связанный с фундаменталистскими течениями в известной мере следствие того, что после событий 11 сентября ислам все чаще стал признаваться транснациональной силой.

Именно такие оценки и признание связи экстремистского ислама с терроризмом давали основания США для действий в Афганистане, Ираке, что далеко не всеми поддерживалось и в России, и в США осложняло отношения между нашими странами.

Хотя очевидное большинство россиян (76%) и пять лет спустя в 2005 г. считало, что события 11 сентября в США не внутреннее дело США, а касаются всего человечества, действия их в Ираке считало правильным всего 15%, в 2003 году 13% в 2005. 47% в 2003 и 40% в 2005 г. полагало, что целью США является «показать всем, кто в мире хозяин». 63–49% в эти годы видело в действиях США в Ираке стремление «обеспечить контроль за иракскими нефтяными месторождениями»   (3). И такие настроения поддерживали негативный тренд в российской идентичности. Взаимосвязанность внешнеполитических событий и общественных настроений, состояния общества внутри страны здесь очевидна.

Свыше 80% и (82%) россиян считали, что В.В. Путин поступил правильно, поддержав США в борьбе с международным терроризмом. Но сами действия США по борьбе с терроризмом (ввод войск в Афганистан, Ирак и др.) оценивали успешными лишь 24%, а в 2005 г. всего 13%   (4).

Оценка же отношений России с США в 2001 г., 2005 г. была даже более благоприятной, чем в 2010 г. Дружественными и хорошими их считало 20–22% в 2001–2005 гг., а в 2010 13%, нормальными и спокойными 42–45% в 2001–2005 гг. и 37% в 2010   (5).

Наши отношения с США могут меняться, «перезагружаться» в том или ином направлении, но они уже никогда не смогут выстраиваться без учета событий 11 сентября 2011 г.

Примечания

(1) В целом проект, выполненный по WTAS затрагивал все темы, в которых упоминался кто-то «другой» и был посвящен изучению толерантности в СМИ. Соисполнителями этого международного проекта в Москве были Л. Дробижева, В. Пешкова, С. Рыжова, Е. Щеголькова.

(2) Общественное мнение. 2005 г. М., 2005. С. 161.

(3) Общественное мнение. 2005 г. М., 2005. С. 161.

(4) Там же. С. 162.

(5) Общественное мнение. 2010 г. М., 2010. С. 231.

Сергеев Е.Ю.

Историческая память и актуальные проблемы изучения Первой мировой войны

В своем кратком сообщении мне бы хотелось рассмотреть новые тенденции в исследовании проблем Первой мировой войны, которые позволяют нам сохранять историческую память об этом событии, ставшим, без преувеличения, прологом всего ХХ в.

Прежде всего, необходимо подчеркнуть, что изучение Великой войны 1914–1918 гг. сталкивается сегодня с проблемой политизации под флагом «суверенизации истории». Иначе говоря, предпринимаются попытки вычеркнуть из исследовательского контекста какие-либо факты, которые плохо согласуются с традиционными представлениями, либо противоречат политическому заказу со стороны властей, хотя даже не для специалистов очевидно, что историческая «ретушь» в угоду политическому режиму способна увести историка от объективного анализа прошлого и, принеся тактический выигрыш, обернуться в дальнейшем стратегическим проигрышем. Наглядной иллюстрацией данного вывода служит, например, стремление правящих кругов современной Турции вычеркнуть из истории войны массовые преследования армян, греков, евреев и представителей других нетюркских народов на территории Османской империи в 1915–1918 гг.

С другой стороны, нельзя допустить, чтобы историческая память строилась на одной лишь конфронтации, будь то национальное или социальное противостояние, которые характеризовали одну из наиболее переломных эпох в новейшей истории. Ведь, к большому сожалению, многие сюжеты периода войны табуировались или мифологизировались в историографии, подтверждая вывод о том, что коллективная память довольно легко поддается различным искажениям и даже фобиям. К числу таких сюжетов специалисты относят вопрос о вине за начало глобального конфликта, взаимные претензии держав Антанты в процессе налаживания коалиционного взаимодействия, оценку эволюции социального состава и менталитета офицерского корпуса, проблемы демократизации и радикализации армии, поиски путей решения этно-конфессиональных проблем в центре и на местах и т. д.

Не следует также забывать о том, что Вторая мировая война, а в случае России, Великая Отечественная война, на долгое время заслонила собой события 1914–1918 гг. Между тем, все больше современных исследователей приходит к выводу о научной и общественной значимости рассмотрения обоих крупнейших вооруженных столкновений как единой эпохи мировых войн, национальных движений и революционных потрясений, охвативших три десятилетия с 1914 по 1945 г. Поэтому, размышляя о Второй мировой войне, специалисты не могут не обратиться к проблематике Первой мировой войны и Версальско-Вашингтонских соглашений 1919–1922 гг.

В связи с этим одна из главных задач историков – сделать дискуссию о прошлом достоянием широкой общественности, воздействуя на государственную власть в плане определения болевых точек социального интереса, сохраняет свою актуальность и в наше время. Ведь только при этом условии каждое новое поколение, вступающее в жизнь, сможет определять свои духовные ориентиры, а властные элиты создавать идеологию будущего.

В этом плане, как мне представляется, наиболее показательны следующие направления исторического дискурса применительно к проблематике Первой мировой войны.

Во-первых, на протяжении двух последних десятилетий все больше историков опирается на междисциплинарную методологию, творчески применяя подходы, характерные ранее для других наук: политологии, социологии, культурологии, психологии, географии и т. п.

К примеру, внимание авторов привлекает не просто описание боевых действий, а анализ эмоционально-психологического состояния воинов в рамках фронтовой повседневности. Да и сама жизнь в окопах дополняется изучением выживания людей в условиях тыла, госпиталя, лагеря военнопленных или интернированных лиц.

Другой иллюстрацией указанной тенденции служит интерес историков к геостратегическим конструктам, которыми руководствовались правящие круги Антанты и Центральных держав накануне и в ходе войны. Среди таких конструктов заслуживает внимание концепция Центральной Европы под германским протекторатом или проект объединения всех славянских (другой вариант) православных народов под скипетром Романовых. В этой же связи следует рассматривать процессы магистрализации пространства за счет строительства железных и шоссейных дорог, нефтепроводов и стратегических каналов, получивших ускоренное развитие при разработке и осуществлении логистических схем переброски войск, вооружения и боеприпасов между различными ТВД на значительные расстояния.

Во-вторых, заслуживает упоминания стремление многих исследователей преодолеть традиционный европоцентризм в изучении событий 1914–1918 гг. Сегодня большинство авторов не ограничиваются только основными театрами военных действий Старого света, а стараются в своем анализе учитывать влияние так называемых «второстепенных» фронтов на ситуацию в Европе. Примеров такого рода можно привести очень много: боевые действия на Ближнем Востоке, в Тихом океане и на территории африканских колоний Германии – все они получили новую интерпретацию на страницах наиболее значимых трудов зарубежных и отечественных историков.

Значительный импульс получили также исследования степени вовлеченности различных неевропейских народов в боевые действия или их обеспечение. Я имею в виду, скажем, участие австралийцев в Галлиполийской кампании, или афро-азиатских частей на франко-германском фронте. То же относится к экспериментам с переброской четырех русских бригад во Францию и на Салоникский фронт, китайских войск и кули на Дальний Восток, англо-индийских войск в Палестину и Месопотамию, а также проект использования японских экспедиционных сил против Центральных держав, нашедший частичное воплощение в одобрении Антантой десанта войск Страны восходящего солнца в российском Приморье.

Третьей заметной тенденцией выступает сегодня изучение эволюции социальных движений и групп в период мировой войной. Помимо наемных работников и социал-демократических партий, отражавших их чаяния, историки акцентируют внимание на анализе других общностей, которые создавали свои организации по какому-либо признаку: этно-конфессиональному, возрастному, половому и т. д. Некоторые специалисты даже приступили к исследованию микрообъединений – так называемых групп неформального влияния – ассоциаций, клубов, лиг и т. п.

Четвертым существенным моментом, о котором следует сказать отдельно, является рассмотрение роли нейтральных стран, особенно США, Италии, Болгарии и Румынии до вступления в войну, Швеции, Нидерландов, Швейцарии и Испании. Сегодня становится очевидным, что взаимосвязь их внешней и внутренней политики с принятием решений военно-политическим руководством как стран Антанты, так и членов Четверного Союза была более сложной и многообразной, чем представлялось ранее. В работах по этой тематике, опубликованных на протяжении последних лет, показано, что они выступали не только как источники снабжения воюющих держав, но и как центры тайной дипломатии и деятельности специальных служб. Еще одной важной функцией нейтралов было предоставление политического убежища эмигрантам, а также создание на своей территории лагерей для бывших военнопленных и интернированных лиц, сумевших вырваться из ада войны. Наконец, именно нейтральные государства зачастую выступали с мирными инициативами, предлагая противоборствующим сторонам услуги в качестве посредников и активно поддерживая международные гуманитарные миссии.

Наконец, к пятой отличительной черте современного этапа изучения Первой мировой войны надо отнести повышенный интерес специалистов к ее итогам и последствиям, особенно, с точки зрения формирования нового миропорядка в рамках Версальско-Вашингтонской системы. При этом наблюдается увеличение количества трудов не только по политическим, но и экономическим, социально-психологическим, международно-правовым и другим последствиям указанного процесса, ведь при всем своем несовершенстве и ограниченности именно договоренности в Париже и Вашингтоне положили конец существованию крупнейших авторитарных империй – Германской, Австро-Венгерской, Османской и Российской.

Резюмируя, считаю важным подчеркнуть, что, несмотря на бесспорные достижения, перед российскими специалистами стоит задача реконструкции объективной, целостной, полифонической картины Великой войны, которая в значительной степени остается на периферии исторической памяти граждан современной России.

Свой вклад в достижение этой цели с учетом приближающейся 100-летней годовщины трагических событий эпохального масштаба призвана внести Российская ассоциация историков Первой мировой войны, объединяющая в своих рядах большинство исследователей, работающих по данной проблематике.

Мы открыты к сотрудничеству со всеми российскими и зарубежными организациями и лицами, разделяющими наше стремление всемерно поддерживать историческую память о героическом прошлом нашей Родины.

Лебедева Н.В.

Катынский вопрос на Нюрнбергском процессе

Как следует из документов, по решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г. в апреле – мае того же года в Катыни, Харькове, Калинине, Киеве, Минске, Херсоне были расстреляны 21 857 польских офицеров, полицейских и узников тюрем . Это тягчайшее военное преступление и преступление против человечности сталинский режим скрывал с особой тщательностью.

13 апреля 1943 г. берлинское радио информировало мир о захоронении в Катынском лесу 12 тысяч польских офицеров, расстрелянных НКВД весной 1940 г. (в действительности там покоились тела 4 400 польских военнопленных). В ответ 15 апреля 1943 г. Совинформбюро обвинило в расстреле поляков гитлеровцев, а 25 апреля Кремль приостановил дипломатические отношения с польским правительством, которое осмелилось обратиться Международный Комитет Красного Креста с просьбой провести независимое расследование.

27 сентября 1943 г. видный нейрохирург, член советской Чрезвычайной Государственной Комиссии по расследованию немецко-фашистских злодеяний (ЧГК) Николай Бурденко обратился к Молотову с письмом, в котором сообщал о получении его указания об обследовании Смоленской области и, в частности – Катынской трагедии. Он просил разрешения пригласить от имени Молотова для поездки в Смоленск начальника санитарного управления РККА Смирнова и судебных экспертов. Молотов был раздосадован и в своей резолюции написал Вышинскому: «Я о Катыни ничего не говорил т. Трайнину. Нужно обдумать, когда и как браться за это дело. Тов. Трайнин поторопился с дачей поручения т. Бурденко». В результате главный хирург Красной Армии и другие сотрудники ЧГК выехали в Смоленск, но к катынскому делу до второй декады января 1944 г. их не допускали. «Предварительное расследование» в Катыни проводили работники госбезопасности, возглавил его Всеволод Меркулов, руководивший расстрелом поляков в апреле-мае 1940 г. Его целью было уничтожение доказательства вины НКВД, фабрикация поддельных «документов» и подготовка лжесвидетелей. К 10 января 1944 г. была составлена обширная справка, подписанная Меркуловым и заместителем наркома внутренних дел С.Н. Кругловым . Лишь после этого 13 января 1944 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение «О создании Специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу (близ Смоленска) военнопленных польских офицеров». Председателем ее был назначен Николай Бурденко, членами Алексей Толстой, митрополит Киевский и Галицкий Николай, нарком просвещения Владимир Потемкин др. Примечательно, что в проекте решения Политбюро о создании данной Специальной комиссии, согласованном Молотовым с Лаврентием Берией и направленном Сталину, среди ее членов значились также председатель Правления Союза польских патриотов Ванда Василевская и член Правления СПП Болеслав Дробнер. Однако Сталин лично вычеркнул их фамилии из проекта решения.

Члены Комиссии Бурденко прибыли в Катынь лишь 18 января 1944 г. 22 числа они уже провели пресс-конференцию по итогам своего «расследования» для советских и иностранных журналистов и на следующий день выехали в Москву. Сообщение Специальной комиссии от 24 января 1944 г. полностью повторяло версию, сфабрикованную под руководством Меркулова. Сравнение пресловутой справки НКВД от 10 января с Сообщением Комиссии Бурденко свидетельствует о единообразии их структуры и выводов. Более того, в них совпадают даже ошибки в написании фамилий и инициалов свидетелей.

Советское руководство рассчитывало подкрепить Сообщение Комиссии Бурденко авторитетом Международного Военного Трибунала (МВТ) в Нюрнберге. Еще на Лондонской конференции по разработке соглашения о создании МВТ и его Устава (26 июня – 8 августа 1945 г.) советский представитель Иона Никитченко настоял на включении в Устав Трибунала статьи 21, которая обязывала суд принимать без доказательств доклады правительственных комиссий по расследованию злодеяний гитлеровцев. Таковым как раз и являлось Сообщение Комиссии Бурденко. В то же время попытки Никитченко дополнить Устав прямым запрещением использовать процесс в целях распространения фашистской пропаганды и нападок на союзные страны оказались тщетными. Советская делегация уступила, учитывая, что статьи, обязывающие Трибунал принимать строгие меры против любых попыток, могущих вызвать неоправданную затяжку процесса, и исключать не относящиеся к делу заявления, предложенные американцами, будут препятствовать подобным выступлениям подсудимых и защитников.

8 августа 1945 г. Соглашение о судебном преследовании и наказании главных военных преступников, неотъемлемой частью которого являлся Устав МВТ, было подписано представителями СССР, США, Великобритании и Франции. 19 других Объединенных Наций присоединились к нему.

Следует отметить, что на самой ранней стадии подготовки Нюрнбергского процесса – 20 августа 1945 г. - начальник отдела Прокуратуры СССР Николай Зоря поручил своей сотруднице К.В. Симоновой получить в ЧГК секретный материал по Катынскому делу. В ГАРФе сохранилась и опись переданных в прокуратуру СССР документов и дел.

5 сентября 1945 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о подготовке Нюрнбергского процесса. В нем предусматривалось назначение в качестве члена МВТ от Советского Союза Ионы Никитченко, главного обвинителя от СССР – прокурора Украины Романа Руденко. Создавалась и специальная Правительственная комиссия по руководству подготовкой обвинительных материалов и работой советских представителей в Нюрнберге во главе с заместителем наркома иностранных дел Андреем Вышинским. Ее членами стали прокурор СССР Константин Горшенин, председатель Верховного суда СССР Иван Голяков, нарком госбезопасности Меркулов, его заместитель Богдан Кобулов. Вскоре в нее были включены глава армейской контрразведки «Смерш» Виктор Абакумов и нарком юстиции Николай Рычков.

Документы этой Комиссии направлялись Сталину, Молотову, другим членам Политбюро. Вышинский и члены его Комиссии готовили директивы для советской делегации в Нюрнберге, подбирали обвинителей, переводчиков и др. работников. Активно участвовали в подготовке процесса НКИД, Советская военная администрация в Германии (СВАГ), Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), а также все советские спецслужбы.

Первые проекты Обвинительного заключения были представлены англичанами и американцами еще в середине июля 1945 г., но были признаны в Москве неудовлетворительными. По указанию Центра советская сторона в середине сентября настояла на включении в англоязычный вариант Обвинительного заключения следующего текста: «В сентябре 1941 г. 925 польских офицеров, которые являлись военнопленными, были расстреляны в Катынском лесу близ Смоленска» (число 925 соответствовало количеству эксгумированных Комиссией Бурденко тел).

Англоязычный вариант Обвинительного акта с данной вставкой был утвержден на заседании Комитета главных обвинителей 6 октября с двумя оговорками. Первую сделал главный обвинитель от США Роберт Джексон. Он направил своим коллегам следующее письмо: «Милостивые государи. В Обвинительном акте против германских военных преступников Эстония, Латвия, Литва и ряд других территорий представлены как территории, относящиеся к СССР… Я не уполномочен разрешать вопрос признания или непризнания со стороны США прав Советского Союза на суверенитет над этими территориями. Поэтому подписание Обвинительного акта с вышеуказанной формулировкой в этой части не является ни признанием, ни отрицанием со стороны США или со стороны подписавшихся правительств прав Советского Союза на суверенитет». Советский же представитель оговорился, что он оставляет за собой право вносить коррективы в Обвинительное заключение до утверждения его русскоязычного варианта. Одной из таких корректив и стала замена цифры 925 расстрелянных польских офицеров на 11 000 человек. Делая это, Москва стремилась не только ужесточить обвинение против немецкой стороны, но и закрыть вопрос о судьбе остальных расстрелянных польских офицеров и полицейских.

18 октября Обвинительное заключение было вручено Международному военному трибуналу, каждому подсудимому и опубликовано одновременно в Москве, Вашингтоне, Лондоне и Париже. 20 ноября Международный Военный Трибунал открыл свое первое судебное заседание.

Учтя негативный опыт руководства советскими представителями из Москвы, Политбюро ЦК ВКП(б) 21 ноября решило создать еще одну Комиссию, теперь уже в Нюрнберге под председательством все того же Вышинского. Его заместителем стал Горшенин, который в отсутствие председателя Комиссии фактически руководил ее работой и почти ежедневно направлял в НКИД и Сталину в Сочи телеграммы с подробным изложением хода процесса. Членами Комиссии стали профессора Арон Трайнин и Борис Маньковский, член-корреспондент АН СССР М.С. Строгович, сотрудник ЧГК Л.Ф. Кузьмин. Политбюро вменяло им в обязанности обеспечить помощь Никитченко и Руденко в их работе, а также представлять на предварительное рассмотрение предложения, требующие указание «инстанции».

Комиссия в Нюрнберге неоднократно принимала решения о противодействии вызову большого количества свидетелей защиты, обязывала члена МВТ от СССР давать согласие на вызов свидетелей защиты «лишь в исключительных случаях», требовала сократить число свидетелей защиты, вызов которых уже был санкционирован МВТ, настаивала на передаче делегацией США советским обвинителям документов, касающихся СССР.

И обвинители от западных стран, и советские юристы проявляли заинтересованность в том, чтобы не допустить обсуждения на процессе вопросов, нежелательных с точки зрения стран-организаторов процесса. 9 ноября Комитет обвинителей по инициативе главного обвинителя от США Роберта Х. Джексона принял решение не допускать политических выпадов со стороны защиты в адрес стран-учредителей МВТ, а также составить перечень вопросов, которые не должны были обсуждаться на процессе.

Под руководством приехавшего в Нюрнберг Вышинского к 26 ноября был составлен соответствующий перечень вопросов. Однако в то время он не был передан Комитету обвинителей. Англичане же 1 декабря представили на рассмотрение своих коллег список вопросов, начинавшихся с англо-бурской войны и кончавшихся периодом Второй мировой войны.

8 марта 1946 г. Джексон вновь обратился к Руденко и главному обвинителю от Франции Франсуа де Ментону, напомнив им о необходимости представить список нежелательных для обсуждения вопросов. «У меня есть основания полагать, – писал он, – что защита собирается нападать на советскую политику, называя ее агрессивной в отношении Финляндии, Польши, Балкан и государств Прибалтики, на политику Франции на Западе и на обращение с военнопленными…».

11 марта Руденко направил, наконец, Джексону соответствующий перечень, а именно: «1. Вопросы, связанные с общественно-политическим строем СССР; 2. Внешняя политика Советского Союза: а) советско-германский пакт о ненападении 1939 года и вопросы, имеющие к нему отношения (торговый договор, установление границ, переговоры и т. д.); б) посещение Риббентропом Москвы и переговоры в ноябре 1940 года в Берлине; в) Балканский вопрос; г) советско-польские отношения. 3. Советские Прибалтийские республики». Показательно, что ни одна из делегаций не воспользовалась возникавшими на процессе время от времени щекотливыми ситуациями, чтобы представить политику правительств союзных стран в неблагоприятном свете.

Для советской делегации взаимодействие обвинителей было особенно важным в тех случаях, когда дебатировался вопрос о советско-германских договорах и секретных протоколах к ним. Защитник Рудольфа Гесса Альфред Зейдль, получив в свое распоряжение фотокопию Секретного протокола, предпринял попытку огласить его текст в судебном заседании. Председатель МВТ Джеффри Лоуренс потребовал сообщить, от кого получена эта фотокопия. После отказа защитника выполнить это требование, Трибунал отверг ее как доказательство.

Поскольку защита не прекращала своих усилий включить в качестве доказательства фотокопию секретного протокола, 30 мая Комитет обвинителей обсудил действия Зейдля. Заместитель главного обвинителя от Великобритании Дэвид Максуэл-Файф согласился с Руденко в том, что ходатайство адвоката не относилось к делу и было злонамеренным. Американский же обвинитель Томас Додд отметил, что заявление защитника, будто он получил документ от неизвестного американского офицера, было злостным и, если даже такой случай имел место, офицер, безусловно, превысил свои полномочия. 5 июня Комитет обвинителей передал Трибуналу меморандум, в котором отмечалась «дефектность» и «злонамеренность» документов, представленных защитником Гесса. МВТ счел аргументы Комитета обвинителей убедительными и удовлетворил его просьбу отклонить ходатайства Зейдля о приобщения к делу секретных протоколов.

Другим камнем преткновения для советской делегации стало обсуждение на Нюрнбергском процессе катынского преступления. Не посчитавшись с предостережением Джексона, советское обвинение развило включенную в Обвинительное заключение катынскую тему. В ходе судебного заседания 14 февраля 1946 г. Юрий Покровский в своем выступлении по разделу «Преступное попрание законов и обычаев войны об обращении с военнопленными» изложил содержание Сообщения Комиссии Бурденко и внес в качестве доказательства СССР-54 его заключительную часть как официальный документ согласно ст. 21 Устава МВТ.

3 марта защитник Германа Геринга Отто Штамер, намереваясь опровергнуть обвинение вермахта в расстреле польских офицеров, ходатайствовал о вызове в качестве свидетелей командира 537 батальона полковника Фридриха Аренса, а также его офицеров Рекста и Ходта. Днем позже он просил пригласить в суд и швейцарского патологоанатома Франсуа Навилля. Последний был членом Международной комиссии экспертов, созванной германскими властями для участия в эксгумации катынских могил в апреле 1943 г.

Теоретически Сообщение Специальной Комиссии не требовало дополнительной проверки. Но в данном случае Трибунал счел, что это не означает невозможности его оспаривания защитой.

Аргументы сторон раскрывает протокол закрытого заседания МВТ от 12 марта, на котором обсуждались ходатайства Штамера. Никитченко при этом настаивал на советской интерпретации статьи 21 Устава и протестовал против вызова германских свидетелей по запросу адвоката Геринга. Председатель же суда Джеффри Лоуренс полагал, что, хотя статья 21 не требует доказательства официальных актов, тем не менее нельзя запретить защите представить свои контраргументы. «Обвинение могло не поднимать вопроса о расстреле в Катынском лесу, – добавил заместитель члена МВТ от США Джон Паркер. – Если мы откажем подсудимым в праве вызвать свидетелей, это будет означать, что мы отрицаем их право на защиту». Член МВТ от Франции Анри Доннедье де Вабр полагал, что отклонение ходатайства защитника о вызове свидетелей будет противоречить международному праву и вызовет нежелательную реакцию в мире. Американский судья Фрэнсис Биддл, в свою очередь, заявил, что удовлетворение ходатайства защитника – это не нарушение или пересмотр Устава Трибунала, но вопрос его интерпретации. Никитченко отказался участвовать в голосовании и внес свое особое мнение в протокол заседания МВТ.

Решение Трибунала от 12 марта об удовлетворении ходатайства Штамера о вызове свидетелей защиты по катынскому вопросу чрезвычайно встревожило Москву. 15 марта Правительственная комиссия по Нюрнбергскому процессу в инструкции, направленной главному обвинителю от СССР, потребовала заявить протест от имени Комитета обвинителей (в случае отказа последнего – от своего имени) по поводу решения Трибунала об удовлетворении ходатайства Штамера. При этом подчеркивалось, что данное решение является прямым нарушением статьи 21 Устава; допуская же ее оспаривание, МВТ «превышает свои полномочия, так как Устав является для Трибунала законом, обязательным к исполнению. Только четыре правительства, по соглашению между которыми был принят Устав Трибунала, компетентны вносить в него изменения. Допущение возможности для защиты представлять доказательства в опровержение бесспорных доказательств, предусмотренных ст. 21, лишает эту статью всякого значения», – указывалось в инструкции. В случае оставления Трибуналом своего решения в силе главный обвинитель от СССР должен был заявить, что будет настаивать на вызове свидетелей обвинения.

Поскольку обвинители от США, Великобритании и Франции уклонились от участия в протесте по катынскому вопросу, 18 марта Руденко внес его от своего собственного имени. Повторив аргументы, содержавшиеся в инструкции Правительственной комиссии, он подчеркнул, что «решение Трибунала от 12 марта составляет опасный прецедент, так как оно дает защите возможность бесконечно затягивать процесс путем попыток опровергнуть доказательства, считающиеся согласно ст. 21 бесспорными». Руденко настаивал на пересмотре данного решения МВТ, «как прямо нарушающего Устав Международного Военного Трибунала». 6 апреля Трибунал повторно рассмотрел вопрос и оставил свое решение в силе.

Тем временем Правительственная комиссия по Нюрнбергскому процессу начала срочно готовить «свидетелей». 21 марта присутствовавшие на ее заседании Вышинский, Меркулов, Горшенин, Абакумов, Рычков, Голяков, Лавров приняли по этому поводу соответствующее решение. В Болгарию был командирован сотрудник МГБ, чтобы «поработать» с патологоанатомом Марко Марковым, который был членом Международной комиссии экспертов, созванной в апреле 1943 г. германскими властями. Проследить за этим должен был сам Абакумов, новый министр госбезопасности. В просоветской Болгарии Марков был обвиняемым по так называемому «катынскому и винницкому делу». Лишь после его согласия засвидетельствовать «лживый характер» протокола прогерманской комиссии он был оправдан. Польских свидетелей поручили готовить Горшенину, за документальный фильм было поручено отвечать Вышинскому, за отбор документальных доказательств и подготовку свидетеля-немца – Меркулову.

Но даже эти меры сочли недостаточными. Решением той же московской комиссии от 24 мая 1946 г. группе в составе заместителя начальника управления контрразведки МГБ Леонида Райхмана, помощника Руденко Льва Шейнина и профессора Арона Трайнина поручалось «в 5-дневный срок ознакомиться со всеми имеющимися материалами о немецкой провокации в Катыни и выделить те из документов, которые могут быть использованы на Нюрнбергском процессе для разоблачения немецкой провокации в Катыни». В качестве свидетелей намечались три члена Комиссии Бурденко – митрополит Николай, Сергей Колесников и бывший заместитель бургомистра Смоленска Борис Базилевский. Кроме того, предстояло подобрать еще двух свидетелей. С теми, кто давал показания перед Комиссией Бурденко, надлежало работать Леониду Райхману и одному из обвинителей на процессе – Льву Смирнову. Относящуюся к этому вопросу документацию должны были подбирать Шейнин и Трайнин.

11 июня на очередном заседании Правительственной комиссии в качестве свидетелей на Нюрнбергском процессе были отобраны многие из тех, кто давал показания перед Комиссией Бурденко: Анна Алексеева, Борис Базилевский, Павел Сухачев, Сергей Иванов, Иван Саввотеев и др. Кроме того, намечалось и выступление на процессе патологоанатома Виктора Прозоровского, болгарского медика Марко Маркова и немца ст. ефрейтора Людвига Шнейдера. Последний был помощником профессора Герхарда Бутца и должен был «показать», что по заданию оберштурмфюрера Хильберса и Бутца фальсифицировал данные лабораторных анализов, дабы доказать виновность в расстреле поляков органов НКВД.

Однако МВТ решил, что заслушает лишь по три свидетеля от защиты и обвинения. 1–3 июля давали показания свидетели защиты: командир 537 батальона связи, расквартированного в Катыни, полковник Фридрих Аренс, референт по телефонной связи при штабе группы армий «Центр» лейтенант Рихард фон Эйхборн и начальника связи при этом же штабе генерал Эуген Оберхойзер. Они подтвердили, что 537-й батальон не получал приказов о расстреле кого бы то ни было, а сам Аренс прибыл туда лишь в ноябре (расстрел же поляков по версии обвинения был осуществлен где-то в сентябре 1941 г.).

В качестве свидетелей обвинения Смирнов допросил на процессе бывшего заместителя бургомистра Смоленска в период немецкой оккупации профессора-астронома Бориса Базилевского, который ссылался на высказывания бургомистра Бориса Меньшагина о будто бы известном тому факте расстрела немцами польских офицеров. В своих воспоминаниях Меньшагин, проведший 25 лет в советских тюрьмах, опроверг показания своего бывшего заместителя. Сам же Базилевский, который мог быть повешен по закону от 19 апреля 1943 г. за коллаборационизм, после нужных советскому руководству показаний в Нюрнберге обосновался в Москве, где получил квартиру в престижном доме на улице Горького. Двумя другими свидетелями обвинения были болгарский эксперт Марко Марков и директор НИИ судебной медицины Виктор Прозоровской, руководивший эксгумацией тел польских офицеров в Катыни. Судя по репликам членов МВТ от западных стран, они не поверили ни тем, ни другим. В результате в Приговоре Международного Военного Трибунала катынский расстрел не фигурировал.

Правда о Катынской трагедии жизненно важна не только для родных и близких погибших, но и для народов двух стран. Установление ее в полном объеме – это единственный способ построить мост через катынский водораздел.

Хавкин Б.Л.

Германское россиеведение: история и основные проблемы исследований

Немцы были и остаются одними из наиболее наблюдательных и глубоких зарубежных россиеведов: в Германии изучают Россию на протяжении, по меньшей мере, последних трех веков. В Германии выходило и выходит в свет наибольшее в зарубежной Европе количество работ по истории, экономике, культуре России.

Россиеведение в Германии в разные периоды не только называлось по-разному, но и имело различные объекты исследования. Это связано с особенностями германской истории и спецификой отношений между нашими странами. В XVIII – первой половине XIX в. в германских государствах, а также на службе в России, ученые-немцы, как правило, университетские профессора, изучали отдельные вопросы русской истории, литературы, географии и т. д.

В середине и второй половине XIX в., когда пошел процесс объединения Германии, появился «Руссландфоршунг» (Russlandforschung) – «Изучение России». Так назывался общий интерес немцев к России и ее истории, который еще не сформировался как отдельная отрасль научных знаний.

В конце XIX – начале XX в. «Руссландфоршунг» перерос в дисциплину «Остойропафоршунг» (Osteuropaforschung) – «Исследования Восточной Европы»; предметом изучения «Остойропафоршунга» было объективное, основанное на источниках, исследование восточноевропейского региона, в котором исторически, политически и экономически доминировала Россия.

В 1920–1930-е гг. XX в. появился «Остфоршунг» (Ostforschung) – «Исследования Востока», прежде всего – германского. Это была идеологизированная и политизированная дисциплина, которая расцвела в «Третьем рейхе». В период нацизма «Остфоршеры», в сотрудничестве с институтами СС «Aненэрбе» (Ahnenerbe) – «Наследие предков», стремились «исторически аргументировать» притязания «высшей арийской расы» на «жизненное пространство на Востоке» - Прибалтику, Украину, Юг России, Поволжье и Крым   (1). «Остфоршеры» занимались археологическими, этнографическими, экономическими и другими исследованиями, как правило, служившими для обоснования германской гегемонии в России и Восточной Европе.

После Второй мировой войны в Германии шел долгий и болезненный процесс «преодоления прошлого»   (2), в ходе которого «Остфоршунг» постепенно сошел с исторической сцены, а само это слово приобрело негативное значение   (3).

Как отмечают российские специалисты по зарубежному россиеведению, «до середины 1960-х годов в немецкой исторической литературе действительно преобладали работы реакционно-консервативного направления, зачастую пропагандистские с элементом предвзятости. Это дало основание советским исследователям негативно оценивать западную историографию Советской России в целом, стремиться в любой монографии найти следы намеренного искажения истории советского общества. Поэтому в конце 1980-х годов обнаружились значительные пробелы в анализе зарубежного россиеведения, что требовало пересмотра отношения советских историков к западным немарксистским авторам»   (4).

В 1950–1980-е гг. историческая наука на Востоке и Западе Германии развивалась по-разному. Если историография ГДР существовала в рамках марксистско-ленинской методологии и в основном, находясь под влиянием советской исторической школы, изучала классовую борьбу, социалистическое и рабочее движение (как в Германии, так и в России / СССР)   (5), то в ФРГ постепенно возрождался «Остойропафоршунг».

Западногерманские «Исследования Восточной Европы» включают в себя комплекс лингвострановедческих дисциплин: истории, политологии, лингвистики, истории искусств, славистики, топонимики, антропонимики, социологии, демографии, этнологии, правоведения, религиоведения, географии и экономики стран изучаемого региона. В рамках «Остойропафоршунга» особенно внимательно изучается история Советского Союза и России.

В 1950-е – начале 1960-х гг. министерства культов и просвещения всех федеральных земель ФРГ «в качестве существенного элемента политического воспитания» ввели в старших классах гимназий и в университетах изучение Восточной Европы.

В настоящее время в ФРГ, в основном в университетах, действует ряд научно-учебных центров по изучению и преподаванию «Истории Восточной Европы», главным образом, России / СССР.

Исторические исследования в ФРГ, в частности по россиеведению, финансируют не только университеты, «Германское исследовательское сообщество» (Deutsche Forschungsgemeinschaft) и фирмы, но и фонды политических партий: Конрада Аденауэра (ХДС), Ганса Зайделя (ХСС), Фридриха Наумана (СвДП), Фридриха Эберта (СДПГ), Генриха Бёлля («Зеленые»); Розы Люксембург («Левые»). Эти фонды имеют свои представительства в России.

В 2003 г. по инициативе двух крупнейших германских спонсоров гуманитарных исследовательских программ - фондов «Крупп» и «Цайт», был открыт Германский исторический институт в Москве. Директором-основателем института стал проф. д-р Б. Бонвеч. Председателем попечительского совета – проф. д-р Х. Альтрихтер (ФРГ), а его заместителем – академик РАН А.О. Чубарьян (Россия)   (6). Институт осуществляет поддержку российско-германских исторических исследований, устраивает конференции, семинары и коллоквиумы, вручает стипендии для аспирантов и докторантов, занимающихся историей российско-германских отношений   (7).

Тематика работ немецких исследователей, изучающих Россию, различна и охватывает все эпохи. Особое внимание уделяется экономической, политической и общественной структуре поздней Российской империи, причинам и характеру российских модернизаций, истории Первой и Второй мировых войн и внешней политики России и германо-российских отношений, истории СССР как исторического феномена, истории сталинизма, истории культуры (литературы, кино, музыки и т. д.), истории современности. Использование различных методологий, методик и приемов исследований с 1970-х гг. привело германских россиеведов, занимавшихся изучением традиционной политический истории (т. е. истории государства)   (8), к исследованиям истории социальной, а также к междисциплинарному страноведческому и регионоведческому подходу. В конце 1980 – начале 1990-х гг. появились такие новые направления россиеведения, как история советской повседневности и быта, гендерная история, философия русской жизни, история народов России   (9).

Распад СССР и становление новой России поставили перед германскими специалистами по России новые задачи. Вновь встали вопросы о предмете и содержании дисциплины «История Восточной Европы», ее финансировании и перспективах   (10). С перестройкой в СССР началась «перестройка» и в германском россиеведении.

Как отмечает профессор восточноевропейской истории и страноведения университета Тюбингена и почетный д-р РГГУ Д. Байрау, «после развала СССР дисциплине “Восточноевропейская история” и другим “восточноевропейским наукам” как детям “Холодной войны“ и продуктам фантомной боли по потерянной родине был подписан смертный приговор. Но предмет и институт (в Тюбингене) выжили»   (11). Исчезло прежнее политическое влияние на предмет. Однако в свете европеизации и глобализации изменился и сам предмет исследований: Восточная Европа для Запада потеряла свою «экзотику» и «труднодоступность», которой она обладала во времена «железного занавеса».

Сегодня можно утверждать, что германское россиеведение пережило кризис последних лет. В целом успешно, в частности в связи с расширением сотрудничества с российскими коллегами, ведутся исследования в университетах, институтах и центрах, продолжаются старые и создаются новые проекты.

Особого внимания заслуживает многотомный Вуппертальский проект «Западно-Восточные отражения», над которым под руководством классика русско-германской историографии и литературы ХХ в. Л.З. Копелева   (12) много лет работал «Институт русской и советской культуры им. Ю.М. Лотмана» Рурского университета (г. Бохум).

Вуппертальский проект состоит из двух серий: «А» (красной) «Русские и Россия глазами немцев» и «Б» (зеленой) «Немцы и Германия глазами русских». Эпиграфом к изданию стали cлова великого Гёте: «Не может быть и речи о том, чтобы нации думали одинаково; они должны только, сознавая себя, видеть одна другую, и, если они не могут взаимно любить друг друга, то по меньшей мере должны учиться быть терпимыми»   (13).

Копелев понимал, сколь трудны пути, ведущие к сотрудничеству, взаимообучению и взаимопониманию народов, особенно в современных условиях, когда, по его оценке, ксенофобия «угрожает существованию целых наций и всего человечества»   (14). Руководитель многотомного коллективного труда был твердо убежден в том, что дух дружественных отношений между Россией и Германией «мог бы действительно оздоровить мир»   (15).

Дарование Копелева как политического публициста ярко проявилось в диалоге с писателем и историком Гердом Кёненом, продолжающем тематику бесед Копелева с писателем Генрихом Бёллем   (16). Копелев подвергает резкой критике как ложную идеализацию Советской России, так и интерпретацию СССР в качестве «империи зла». Собеседники ведут заинтересованный разговор о воздействии русской революции на Германию и германскую культуру; о сегодняшних судьбах России и Германии; о сходных задачах народов обеих стран по преодолению «образов врага», извлечению уроков из общего прошлого.

После смерти Копелева в 1997 г. во главе Вуппертальского проекта встал исследователь российской культуры профессор Бохумского университета К. Аймермахер. В настоящее время ведется подготовка к выходу в свет новых томов, посвященных российско-германским контактам ХХ в. Серьезное внимание уделяется трагическим периодам Первой и Второй мировых войн. Важным обстоятельством стало привлечение к работе над проектом российских исследователей (в прежних условиях это было невозможно)   (17).

«Немец хитёр – обезьяну изобрел», – гласила русская присказка. Западничество Петра I и ленинский завет «учиться у немцев» способствовали модернизации России, достигнутой путем неимоверного насилия над нацией, которого не выдержал бы ни один другой народ. Так что «что русскому здорово – немцу – смерть».

Германская попытка «понять Россию умом» сильнейшим образом повлияла на русскую историко-философскую мысль – от создателей «норманнской теории» русофилов Герарда Фридриха Миллера и Августа Людвига Шлёцера до отца «научного коммунизма» русофоба Карла Маркса.

Несмотря на современный процесс взаимопроникновения Запада и Востока - двух частей расколотого до Петра I европейского континента, ни в России, ни в Германии не умолкает диспут об особом характере русской и германской цивилизаций   (18). Большевистская революция подлила масла в огонь этого спора. Немецкий социолог и культуролог Альфред Вебер писал в 1925 г. о том, что «большевистская власть привела к реазиатизации России. Лишь по недоразумению эта страна примкнула на какое-то время к сообществу европейских наций; покидая Европу, она возвращается к самой себе»   (19).

«Вернуться к истокам» предлагали русские славянофилы. При этом славянофильство было отражением немецкого «особого пути»   (20). Немецкие идеалисты компенсировали свое осознание политической отсталости и раздробленности Германии подчеркиванием своего «культурного превосходства»; культура – духовное понятие – противопоставлялась материальным ценностям западной цивилизации. Концепцию «особой духовности» развивал писатель Томас Манн в «Размышлениях аполитичного»   (21). В России идею «особой духовности» – только не немецкой, а русской, проповедовал Ф.М. Достоевский в «Дневнике писателя»   (22). Томас Манн писал о Германии как о вечно протестующей против Запада стране. Напомним, что Ф.М. Достоевский так же описывал Россию. «Благодаря Достоевскому в Германию из России «эхом возвращалось усвоенное некогда славянофилами наследие немецких же романтиков»   (23).

Духовными исканиями Ф.М. Достоевского был увлечен Артур Мёллер ван ден Брук – идеолог немецкого «революционного консерватизма». Творчество этого литератора во многом определяло облик немецкого национализма 1920 – начала 1930-х гг., а его книга под названием «Третий рейх» слыла манифестом провозглашенного им же германского «особого пути»   (24).

Символом общности судеб в сложной и противоречивой русско-немецкой истории в первой половине ХХ в. был Берлин. Этот город полон символических русско-немецких мест: купол Рейхстага, на котором в мае 1945 г. развевалось красное знамя Победы; советский памятник в Тиргартене, сооруженный из мрамора бывшей имперской канцелярии; офицерское казино в Карлсхорсте под Берлином, где фельдмаршал Кейтель подписал капитуляцию Германии перед СССР и его Союзниками. Но есть и другие, менее известные адреса из довоенного времени: легендарное кафе «Прагадиле» – место встречи русских писателей в изгнании; многочисленные адреса, по которым проживал Владимир Набоков; универмаг «КаДеВе», воспетый Владимиром Маяковским; кладбище при русской церкви в районе Тегеля; адреса русских ресторанов, театров, кабаре в Шарлоттенбурге и на Байрише-платц; Зоосад – обязательная цель прогулок всех русских эмигрантов в начале ХХ в. Русский Берлин, ушедший в историю и в новом качестве возрождающийся на наших глазах, блестяще описал профессор восточноевропейской истории университета Франкфурта-на-Одере Карл Шлёгель   (25).

И в России и в Германии вследствие Первой мировой войны впервые в истории этих государств возникли демократические системы, которые вскоре стали жертвами двух противоположных тоталитарных идеологий, партий и диктатур. После краха «первой русской и первой немецкой демократии» Россия и Германия стали на путь поиска альтернатив демократически устроенным обществам и отстаиваемым ими либеральным ценностям.

Результатом было возникновение диктаторских режимов левого (большевизм) и правого (нацизм) толка. Цели, которых они пытались достичь, были сформулированы уже некоторыми радикальными мыслителями XIX в. По своему характеру эти цели были утопическими. Однако в XX в. выяснилось, что эти утопии не столь уж далеки от жизни, как представлялось ранее.

Тоталитарным режимам, возникшим на развалинах европейского довоенного порядка, предстояло перевернуть все прежние представления о политике. Классический тезис: «политика – искусство возможного» был отвергнут ими. Прежнего, скептического человека-индивидуалиста, доставшегося им от либеральных времен, они постарались устранить и создать вместо него «нового человека» – представителя «расы господ» (нацизм) или «класса-гегемона» (большевизм). Этот «новый человек» должен был слепо повиноваться вышестоящим и верить в непогрешимость вождя и его партии, сросшейся с государством.

В то же время, «большевистский режим не только существовал значительно дольше, чем другие революционные режимы современности, но и пережил почти на два поколения тоталитарные системы, возникшие в Европе в ХХ веке и уничтоженные в 1945 году. Большевистское государство за свою 74-летнюю историю должно было, в отличие от просуществовавшего лишь 12 лет третьего рейха, приспосабливаться к полностью изменившимся историческим условиям, иногда до неузнаваемости менять свой характер», - отмечает германский россиевед Леонид Люкс. Он подчеркивает, что «отличительной чертой российской истории с начала Нового времени являлось всевластие государства и безвластие общества. Лишь в редчайших случаях, во времена глубочайших кризисов государства, это соотношение частично или даже полностью менялось. В эти краткие моменты, как правило, и решалась судьба страны, судьба грядущих поколений. Именно в эти периоды освобождения и закладывались краеугольные камни в фундамент грядущих изменений структур российской государственности»   (26).

Важной темой размышлений германских россиеведов является так называемый «комплекс России». Как отмечает современный германский специалист по России Герд Кёнен, «образ “Востока” и России в сознании немцев не представляет собой “комплекс российской (а затем красной) угрозы”. Этот комплекс было бы точнее определить как “колебание между страхом и восхищением, фобийным защитным отталкиванием и страстным притяжением, причем встречным и зачастую взаимопереплетенным”»   (27).

Во второе десятилетие ХХ в. в германском россиеведении, наряду с русофилией, ярко проявились антирусские и антисоветские фобии. Это было связано с формированием «образа врага», Первой мировой войной, в которой Германия и Россия сражались друг против друга   (28), и, конечно, с революциями 1917 г. в России и 1918 г. в Германии. В результате история германо-российских отношений предстает в довольно мрачном освещении. Дитрих Гайер, авторитетный специалист по истории Восточной Европы, в докладе «Восточная политика и историческое сознание Германии» отметил характерную для национального сознания немцев «сильнейшую вражду к России», заметно превосходящую противоположные тенденции. По его словам, в Германии русофобские тенденции превратились в элемент формирования буржуазных классов и образования нации. Традиционные представления немцев о культурной миссии на Востоке разрослись до гипертрофированных имперских планов и насчет восточного пространства, максималистские варианты которых учитывались в диктаторском Брест-Литовском договоре   (29).

Веймарская республика, строившая партнерские отношения с Советской Россией на основе Рапалльского (1922 г.) и Берлинского (1926 г.) договоров, ненадолго прервала традицию однозначно враждебного отношения к стране большевиков. Это и понятно: в основе партнерства Берлина и Москвы лежали взаимовыгодные военные контакты   (30).

Фрайбургский консервативно мыслящий профессор Герхард Риттер лояльно относился и к Веймарской республике и к Советской России. Ученый выступил за более тесную связь между двумя государствами, рассчитывая использовать ее для укрепления международных позиций Германии. Идею сближения Германии и России Риттер обосновывал исторически: в своем самом крупном произведении того времени – двухтомной биографии инициатора и руководителя прусских реформ начала XIX в. барона К. Штейна автор представлял своего героя как сторонника союза с Россией   (31).

Исторические связи Германии с Россией стали активно изучаться именно в Веймарский период. Историк Фриц Теодор Эпштейн, тогда еще ассистент профессора Рихарда Саломона   (32) в Гамбургском университете, в 1930 г. опубликовал записки о Московии немецкого авантюриста Генриха Штадена, с 1564 г. до середины 70-х гг. XVI в. жившего в Московском царстве в качестве государева опричника, а затем купца. Записки Штадена были изданы на языке оригинала, т. е. по-немецки   (33).

Что касается отношения к современной ему России, Фриц Теодор Эпштейн писал о «комплексе русской опасности», в связи с чем призывал уделять более пристальное внимание политической и дипломатической истории, психологическим факторам. В основе аргументации историка лежит ключевая идея о том, что злобный «антибольшевизм» после 1917 г. во многом является измененной формой европейского, главным образом немецкого, «российского комплекса», возникшего еще в XIX в. Этот комплекс представляет собой «специфическое сочетание чувства культурного превосходства и политической неполноценности; со временем он превращается в комплекс агрессивных страхов и навязчивых идей, которые провоцируют экспансионистские мечты и колонизаторские фантазии»   (34).

В Веймарской республике активно действовали силы, опасавшиеся возникновения в стране «русской ситуации»; они делали это не в последнюю очередь с «оглядкой на Версаль», ставший символом поражения и национального унижения Германии после Первой мировой войны и доходили до навязчивой идеи, будто государства Антанты собираются «заразить Германию бациллой большевизма»   (35), чтобы уничтожить ее изнутри. Ведь именно так вильгельмовский рейх поступил с Россией в 1917 г., используя для этого русско-германского революционера Парвуса   (36) и вождя большевиков В.И. Ленина   (37). Однако Советская Россия открыто выступила против Версальской системы, тем самым, встав на сторону побежденной Германии.

Такая политика Москвы спутала все карты: с одной стороны, большевики и созданный ими Коминтерн, были нацелены на мировую революцию («даешь Варшаву, даешь Берлин!»), с другой – Советская Россия помогала Германии «встать с колен» и «разорвать оковы Версаля». Как отмечают немецкие историки, политика СССР и Коминтерна в отношении Веймарской республики зачастую совпадала с лозунгами немецких националистов. «Советским руководством проводилась широкомасштабная политика союзов и общих интересов в отношении различных слоев общества в Веймарской республике, плоть до народнически-националистических (фёлькишских) кругов, рейхсвера, добровольческих корпусов и т. д. Все это дополнялось декларациями о культурной близости, которые иногда во многом совпадали с представлениями о немецкой культурной миссии на Востоке… Тем безбрежней становились ответные ожидания, связанные с немецкими преимущественными правами при “восстановлении России”. Если отвлечься от всех политических симпатий, то Советская Россия в любом случае воспринималась (в Германии. – Б. Х .) как державный комплекс притягивавший к себе не только ипохондрические страхи, но и чрезмерные ожидания»   (38).

В годы нацизма, когда вожди гитлеровской Германии требовали заново пересмотреть и переписать историю человечества, «место историографии, – как отмечал западногерманский историк Э. Ференбах, – занял миф крови и расы»   (39).

Господствовавшая в «третьем рейхе» нацистская идеология, в концентрированном виде изложенная Гитлером и Розенбергом, была пропитана расизмом и великогерманским шовинизмом, антисоветскими и антисемитскими фобиями. Большевизм вписывался Розенбергом в новый, расистски искаженный образ России: «Большевизм означает восстание монголоидов против нордических культурных форм, он является стремлением в степь, ненавистью кочевников против корней личности, означает попытку вообще вытолкнуть Европу. Одаренная многими поэтическими талантами восточно-балтийская раса (славяне. – Б. Х. ) превращается – при смешении с монголоидами – в податливую глину в руках нордических вождей или еврейских либо монгольских тиранов»   (40).

Впрочем, идеологические различия не помешали нацистам активно сотрудничать со сталинским режимом в краткий период «дружбы скрепленной кровью» с августа 1939 по июнь 1941 гг., когда антисоветская пропаганда была свернута   (41).

«Нападение Германии на СССР в июне 1941 г. – при полном отсутствии предварительной идеологической подготовки – снова и мгновенно открыло шлюзы антибольшевистской пропаганды, – пишет Г. Кёнен. – Геббельс цинично заметил в своем дневнике, что теперь следует опять поставить “антибольшевистскую грампластинку”… В грубых формулировках военных приказов и секретных распоряжений (начиная с “приказа о комиссарах”), как и в сопроводительной пропагандистской литературе, снова проявились гибкость и приспособляемость нацистской идеологии, которая в зависимости от автора, адресата и ситуации попеременно использовала стереотипы “еврейский большевизм”, “славянские недочеловеки” или “азиатчина” (она же “монголизм”), чтобы предложить каждому потребителю нечто по его вкусу»   (42).

Основным содержанием социально-политического развития ФРГ второй половины XX в. явилось извлечение уроков из трагического опыта германской истории периода нацистской диктатуры. Но этот процесс не был прост и не соответствовал законам линейного развития; он имел «пульсирующий» характер. В послевоенной ФРГ, как констатировали берлинские исследователи П. Ян и Р. Рюруп, «удушливая атмосфера “холодной войны”, не допускала возможности ощутить и разделить чужие страдания… закрывала дорогу к самокритичным оценкам экспансии против Советского Союза»   (43).

Осмысление зла, причиненного гитлеровским режимом, признание необходимости искупления преступлений, совершенных немцами против человечности, медленно пробивало себе дорогу в историографии и массовом историческом сознании ФРГ. Восприятие устрашающей правды о «войне на Востоке» вызывало своего рода аллергию и у историков, и у широких слоев населения Германии. Всемирно известный немецкий философ Т. Адорно сокрушался, что в западногерманском обществе, далеко за пределами «круга неисправимых», жива тенденция «оправдания задним числом агрессии Гитлера против Советского Союза». Усматривая в этом опасный симптом коллективного «политического невроза», Адорно предупреждал, что забвение «нежелательного» прошлого «чересчур легко переходит в оправдание забываемых событий»   (44).

«Порой мне казалось, – с горечью писал в начале 1980-х годов Копелев, – что люди в ФРГ действительно ничего не знают о том, как истекали кровью Варшава и Киев, как должен был погибнуть от голода и стерт с лица земли Ленинград, кому обязан мир решающим поворотом в войне, достигнутом в руинах Сталинграда»   (45).

Однако постепенно в ФРГ разворачивался процесс «преодоления прошлого», означавший длительное, многоплановое, общенациональное извлечение уроков из истории «третьего рейха». Понятие-символ «преодоление прошлого» стало призывом к моральному очищению, к восприятию и осмыслению правды о фашизме и войне, к покаянию и ответственности за преступления гитлеризма. Нравственный облик послевоенной Германии, по словам русского писателя А.И. Солженицына, был определен «нравственным импульсом», «облаком раскаяния», которое «наполнило ее атмосферу»   (46).

«Преодолению прошлого» способствовал «спор историков» ФРГ о нацизме и войне, проходивший в 1986–1987 гг.   (47) Существовала прямая связь между «спором историков» в ФРГ и событиями, происходившими в СССР в период «перестройки». В частности, горбачевской гласностью и новыми разоблачениями сталинизма, что позволило некоторым авторам говорить о русском «споре историков».

Если в нашей стране в эпицентре «спора историков» был сталинизм, то в Германии – нацизм. Немецкий философ Ю. Хабермас писал, что «в центре дискуссии находится вопрос о том, какие исторические уроки извлечет общественное сознание из периода нацистской диктатуры». Память о нацизме философ именовал «фильтром, через который проходит культурная субстанция, востребованная волей и сознанием»   (48).

Новый импульс «преодолению прошлого» в ФРГ дала передвижная документальная выставка «Преступления вермахта», организованная в 1995 г. Институтом социальных исследований (Гамбург). Выставка взорвала привычные стереотипы о «чистом вермахте» и непричастности армейских кругов к злодеяниям нацистского режима на Востоке   (49).

Для второго, существенно переработанного, варианта выставки (2000–2004 гг.) была характерна подробная и доказательная презентация исторических документов о преступлениях вермахта   (50).

Таким образом, в современной германской историографии утвердился тезис о том, что «нацистская Германия вела против СССР войну на уничтожение, обусловленную политическими, экономическими и расово-идеологическими факторами»   (51). Этот вывод основан на результатах многочисленных фундаментальных исследований германских и российских историков   (52).

Решающий прогресс в деле преодоления нацистского прошлого в ФРГ был достигнут в пограничной зоне между историческим знанием и общественным сознанием. В рамках каждого цикла развертывались дебаты, далеко выходившие за стены академического и университетского цехов, будоражившие общество, прямо влиявшие на направленность и характер исторических исследований, на их новую оптику. В ходе дискуссий неизменно ставились (но уже на ином уровне) «проклятые вопросы» – о национальной вине и национальной ответственности немцев   (53).

Однако преодоление нацистского прошлого – это процесс, а не результат. Расчет с наследием «третьего рейха», противоречивый и незавершенный, идет в сознании каждого послевоенного поколения немцев.

Новые поколения немецких граждан неизбежно возвращаются к проблеме, о которой в 1945 г. в нетопленой аудитории Гейдельбергского университета говорил великий философ Карл Ясперс: «Требование переплавиться, возродиться, отбросить все пагубное – это задача для народа в виде задачи для каждого в отдельности [...] Без пути очищения, идущего из глубинного сознания своей вины, немцу не добыть правды [...] Где подлинное сознание вины колет как жало, там само сознание поневоле преобразуется»   (54).

* * *

Таким образом, германский исторический опыт важен и поучителен для России, так же, как и российский – для Германии. При всем различии (и в то же время сходстве) исторических процессов в обеих странах, их история тесно переплеталась   (55), давая миру высочайшие примеры взаимного притяжения и отталкивания – от «сходства судеб» до «особых путей», от двух мировых войн до мирного взаимовыгодного сотрудничества на основе свободы и демократии.

Примечания

(1) Unger C.R. Ostforschung in Westdeutschland. Die Erforschung des europäischen Ostens und die Deutsche Forschungsgemeinschaft, 1945–1975. Stuttgart, 2007. S. 31–37; Mühle E. Für Volk und deutschen Osten. Der Historiker Hermann Aubin und die deutsche Ostforschung. Schriften des Bundesarchivs. Düsseldorf, 2005. Bd. 65. S. 3.

(2) “Bewältigung der Vergangenheit” (нем.) – преодоление, пересиливание, переосмысление прошлого. В России и Германии разные традиции обращения с прошлым: если в России принято им «гордиться», то в Германии – «преодолевать». См.: Борозняк А.И. Искупление. Нужен ли России германский опыт преодоления прошлого? М., 1999; Борозняк А.И. Прошлое, которое не уходит. Очерки истории и историографии Германии ХХ века. Екатеринбург, 2004.

(3) «Остфоршунг» подвергался резкой критике в советской историографии и историографии ГДР. См.: Пашуто В.Т., Салов В.И., Хорошкевич А.Л. Против фальсификации истории нашей Родины немецкими реваншистами. М., 1961; История ГДР в борьбе против западногерманского остфоршунга // История СССР. 1961. № 4; Тульчинский М.Р. Адвокаты реванша. Западногерманский остфоршунг на службе боннской реваншистской политики. М., 1963.

(4) Лукьянчикова М.В. Российская история XIX–XX вв. в трудах ведущих германских русистов Тюбингенской школы: Автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 2010.

(5) Дёрнберг С. Краткая история ГДР. М., 1965; Маникин А.В. Советская историческая наука в оценке историков ГДР // История СССР. 1981. № 2; Rosenfeld G., Schützler H. Kurze Geschichte der Sowjetunion 1917–1983. Berlin (Оst), 1985.

(6) С мая 2010 г. Германский исторический институт в Москве возглавляет проф. д-р Н. Катцер.

(7) http://www.dhi-moskau.org/

(8) Stökl G. Russische Geschichte. Stuttgart, 1990; Rühl L. Aufstieg und Niedergang des Russischen Reiches. Stuttgart, 1992.

(9) Allenov S. Die deutsche Historische Russlandforschung in der Rezeption der russischen und sowjetischen Historiographie // Hundert Jahre Osteuropäische Geschichte. Vergangenheit. Gegenwart und Zukunft (Hg. D. Dahlmann). Stuttgart, 2005; Лукьянчикова М . В . Основные этапы развития германского россиеведения в XX в. // Вестник Калужского государственного университета. Калуга, 2010. № 1.

(10) Osteuropaforschung im Umbruch? Osteuropaforschung – gestern, heute, morgen. Ein Interview mit Oskar Anweiler // Osteuropa. № 8–9. 1998. S. 759–766; Baberowski J. Das Ende der Osteuropäischen Geschichte. Bemerkungen zur Lage einer geschichtswissenschaftlichen Disziplin // Ibid., S. 784–799.

(11) Beyrau D. Das Institut für Osteuropäische Geschichte und Landeskunde an der Universität Tübingen ist 50 Jahre alt geworden. Цит. по: Лукьянчикова М.В. Из истории развития германского россиеведения после Второй мировой войны // Актуальные проблемы современной науки и образования. Исторические науки. С. 48.

(12) Драбкин Я.С. Памяти Льва Копелева // Новая и новейшая история. 1997. № 6.

(13) West-östliche Spiegelungen. Russen und Russland aus deutscher Sicht und Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht von den Anfängen bis zum 20. Jahrhundert. Wuppertaler Projekt zur Erforschung der Geschichte deutsch-russischer Fremdbilder unter der Leitung von Lew Kopelew. Reihe A. Bd. 1. München, 1988. S. 11.

(14) Там же. С. 114.

(15) Там же. С. 168.

(16) Böll H., Kopelew L. Warum haben wir aufeinander geschossen? Bornheim-Merten, 1981.

(17) Результаты нового этапа Вуппертальского проекта нашли отражение на страницах специального номера журнала «Родина», вышедшего в свет осенью 2002 г. под названием «Россия и Германия. ХХ век».

(18) Люкс Л. Третий Рим? Третий Рейх? Третий путь? Исторические очерки о России, Германии и Западе. М., 2002.

(19) Weber A. Die Krise des modernen Staatsdenkens in Europa. Stuttgart, 1925. S. 119.

(20) Luks L. Der russische “Sonderweg”? Aufsätze zur Geschichte Russlands im europäischen Kontext. Stuttgart, 2005.

(21) Манн Т. Рассуждения аполитичного // Вестник Европы. 2008. № 24.

(22) Достоевский Ф.М. Дневник писателя. СПб., 2008.

(23) Алленов С.Г. Консервативная революция в Германии (К истории возникновения понятия и его ранних интерпретаций) // Исторические записки. Научные труды исторического факультета. Вып. 2. Воронеж, 1997. С. 123.

(24) Алленов С.Г. Русские истоки немецкой «консервативной революции»: Артур Мёллер ван ден Брук // Полис. 2001. № 3.

(25) Шлёгель К. Берлин, Восточный вокзал. Русская эмиграция в Германии между двумя войнами (1918–1945). М., 2004.

(26) Люкс Л. История России и Советского Союза от Ленина до Ельцина. М., 2009. С. 11–12.

(27) Кёнен Г. Между страхом и восхищением. «Российский комплекс» в сознании немцев, 1900–1945. М., 2010.

(28) Die vergessene Front. Der Osten 1914/1915. Ereignis, Wirkung, Nachwirkung. Hg. von G. Gross. München, 2006.

(29) Geyer D. Ostpolitik und Geschichtsbewusstsein in Deutschland // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1986. № 2. S. 150.

(30) Groehler O. Selbstmörderische Allianz. Deutsch-russische Militärbeziehungen 1920–1941. Berlin, 1992.

(31) Ritter G. Stein. Eine politische Biographie. Stuttgart-Berlin, 1931.

(32) Nicolaysen R. “Vitae, nicht vita”: Über vertreibung und Exil des Osteuropa-Historikers Richard Salomon (1884–1966) // Lebendige Sozialgeschichte: Gedenkschrift für Peter Borowsky. Wiesbaden, 2003. S. 633–658.

(33) Epstein F.T. Heinrich von Staden. Hamburg, 1930; см. также: Генрих Штаден. Записки о Московии, т. 1. М., 2008. Т. 2. М., 2009.

(34) Epstein F.T. Der Komplex “Die russische Gefahr” und sein Einfluss auf die deutsch-russischen Beziehungen des 19. Jahrhunderts // Deutschland in der Weltpolitik des 19. und 20. Jahrhunderts. Düsseldorf, 1973. S. 143–159.

(35) Кёнен Г . Указ. соч. С. 11.

(36) Chavkin B. Alexander Parvus – Financier der Weltrevolution und “Zuhälter des Imperialismus” // Forum für europäische Ideen-und Zeitgeschichte, 2007. № 2; Хавкин Б.Л. Родина задешево для «доктора Слона»: Александр Парвус – финансист мировой революции и «сутенер империализма» // Родина. 2008. № 6, 7.

(37) Scharlau W., Zeman Z. Freibeuter der Revolution. Köln, 1964; Солженицын А.И. Ленин в Цюрихе. Париж, 1975; Хальвег В. Возвращение Ленина в Россию в 1917 г. М., 1990.

(38) Кёнен Г. Указ. соч. С. 12.

(39) Цит по: Мерцалов А.Н. Западногерманская буржуазная историография Второй мировой войны. М., 1978. С. 17.

(40) Rosenberg A. Der Mythos des 20. Jahrhunderts. München, 1930. S. 113.

(41) Rauch G. von. Geschichte des Bolschewistischen Russland. Wiesbaden, 1955.

(42) Кёнен Г. Указ. соч. С. 398–399.

(43) Jahn P., Rürup R. Die Deutschen und der Krieg gegen die Sowjetunion – Erobern und Vernichten. Der Krieg gegen die Sowjetunion 1941–1945. Berlin, 1991. S. 17.

(44) Ad о rn о Th. Gesammelte Schriften, Bd. 10. T. 2. Frankfurt a. M., 1977. S. 560, 568.

(45) Eine Rede und ihre Wirkung. Betroffene nehmen Stellung. Berlin, 1986. S. 43.

(46) Солженицын А . И . Публицистика. Стати и речи. Вермонт – Париж, 1989. С. 25, 53.

(47) Boroznjak А . Erinnerung für morgen. Deutschlands Umgang mit der NS-Vergangenheit aus der Sicht eines russischen Historikers. Gleichen, 2006.

(48) Die Zeit. 11.VII. 1986; Ibid. 7.XI.1986.

(49) Verbrechen der Wehrmacht. Bilanz einer Debatte. München, 2005.

(50) Verbrechen der Wehrmacht. Dimensionen des Vernichtungskrieges 1941–1944. Ausstelungskatalog. Hamburg, 2002. S. 308–328.

(51) Юбершер Г. 22 июня 1941 г. в современной историографии ФРГ. К вопросу о «превентивной войне» // Новая и новейшая история. 1999. № 6.

(52) Ueberschar Hg.G., Wette W. “Unternehmen Barbarossa”. Padeborn, 1984; Ueberschar Hg.G., Wette W. Der deutsche Oberfall auf die Sowjetunion. Frankfurt a.M., 1991; Ueberschar G. Das “Unternehmen Barbarossa” gegen die Sowjetunion – ein Präventivkrieg? Berlin, 1996; Müller R.-D., Ueberschar G. Hitler's War in the East, 1941–1945. A Critical Assesment. Oxford, 1997; Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 1–10. Stuttgart, 1979–2008.

(53) Schildt A. Der Umgang mit der NS-Vergangenheit in der Öffentlichkeit der Nachkriegszeit // Verwandlungspolitik. NS-Eliten in der westdeutschen Nachkriegsgesellschaft. Frankfurt a. M., 1998.

(54) Jaspers K. Die Schuldfrage. Von der politischen Haftung Deutschlands. München, 1987. S. 54, 80, 83.

(55) Chavkin B. Verflechtungen der deutschen und russischen Zeitgeschichte. Aufsätze und Archivfunde zu den Beziehungen Deutschlands und der Sowjetunion von 1917 bis 1991. Stuttgart, 2007.

Павленко О.В.

Историографический образ «Мюнхена 1938 года» и проблемы исторической памяти

Мюнхенское соглашение 1938 г. высветило в ярком свете циничные принципы взаимоотношений больших и малых государств. Разрыв между публичной риторикой лидеров стран-участниц мюнхенского соглашения и их кабинетными манипуляциями был огромным. До сих пор историки не могут связать воедино все нити этого события. Так много остается узелков, недоговоренностей, явных и косвенных противоречий.

Общеизвестно, что в тридцатые годы прошлого столетия произошел глобальный сбой системы международного регулирования. Наступило время великих импровизаций и крупных политических интриг. В дипломатии преобладали ситуационные комбинации, когда каждое государство стремилось лавировать, защищая собственные интересы. В этой всеобщей атмосфере политического недоверия создавалась особая международная реальность, чреватая мировой трагедией. Кто были «жертвы», кто – «палачи»?.. Историки понимают, насколько ригористичен такой вопрос, когда исследуешь глобальный процесс зарождения войны, с множеством человеческих самолюбий, реваншистских мотивов, прагматичных расчетов, успешных и ошибочных дипломатических ходов. Многогранную и очень сложную систему взаимных переговоров, циничных обменов, выполненных и нарушенных обязательств.

Историческая дистанция в семьдесят лет между современностью и событиями тридцатых годов создала особый ретроспективный образ «Мюнхена 1938 года». Образ, сжатый во времени, когда эмоции и боль, яркость восприятия угасают. Но сохраняются ключевые «скрепы» хронологической канвы. Они постоянно воспроизводятся в исторической памяти усилиями ученых, политиков и журналистов, являясь своего рода опорными точками национального сознания современных обществ.

Изначально коллективные воспоминания о Мюнхене 1938 года затрагивали наиболее чувствительные, болевые точки. Для чехов это – историческая травма, которая отпечаталась как предательство западными державами молодой чехословацкой демократии. Именно это обстоятельство во многом предопределило поворот Чехословакии на коммунистический путь после освобождения от нацизма.

Для судетских немцев тема Мюнхена 1938 г. предстает совершенно в другом ракурсе. Как спасение от политики национальной дискриминации со стороны властей Чехословакии и пролог к новой трагедии – послевоенному изгнанию из страны “die Volks-deutschen” – этнических немцев. Ее отголоски докатываются до нашего времени, принимая подчас реваншистские формы. В мае 2003 года в Нюрнберге прошла демонстрация, приуроченная к 55-летнему изгнанию немцев из Судетской области. Демонстранты несли плакаты «Судеты наши. Мы туда вернемся!». Не затрагивая чувствительный «судетский вопрос» в чешско-немецких отношениях, все же стоит отметить, что первый президент Чешской республики Вацлав Гавел принес публичные извинения судетским немцам. Это был акт национального покаяния, одно из проявлений современной «исторической политики».

Для польской историографии, в которой давно уже устоялось представление о «геополитическом проклятье» Польши, зажатой между Германией и Россией, мюнхенское соглашение – это первый акт в трагедии очередного раздела страны. Польше оставался еще год быть независимой, и она стремилась любой ценой осуществить собственную стратегию выживания.

В настоящее время в новом свете предстает проблема исторических интерпретаций, соотношение между «слепком» исторической памяти и научным исследованием. Меморизация уникальна тем, что в образном, мифологизированном пространстве закладываются конфликтные зоны, которые впоследствии прорываются не только в научных трудах и масс-медиа, но и в риторике на высоком политическом уровне.

Изначально в исторической памяти о «Мюнхене 1938 года» существовали такие проблемные зоны. Достаточно их перечислить: чешско-словацкая; чешско-польская; словацко-венгерская; чешско-венгерская; чешско-немецкая; польско-российская. Многие из них со временем были успешно преодолены. Современная Чешская республика не выставляет исторический счет Германии, Великобритании или Франции. Россия и Германия смогли вместе преодолеть историческую травму Второй мировой войны. Между чешскими и немецкими исследователи установилось эффективное сотрудничество в разработке наиболее чувствительных проблем межнациональных отношений. Но остается еще много нерешенных проблем.

В крупных исследованиях последнего времени все настойчивее звучит мысль о формировании новой методологической культуры международного научного сообщества, которая смогла бы подняться над уровнем национально-исторических клише и стереотипов, выработать новый метаязык и объяснительные конструкции. В работе А.О. Чубарьяна «Канун трагедии. Сталин и международный кризис: сентябрь 1939 – июнь 1941 года» поставлен своего рода диагноз сложившейся историографической ситуации, «когда в методологическом плане речь идет в сущности о разрыве общей сложной и противоречивой картины на отдельные части, о подчеркивании лишь той или иной стороны и тенденции исторического развития, что чревато либо искажением реальности, либо преувеличением одной из линий развития в ущерб другим».

А.О. Чубарьян предлагает использовать многофакторный анализ, который как раз и позволил бы учесть различные, подчас прямо противоречивые тенденции и явления через раскрытие сущности диктаторских или демократических режимов, анализ характера и механизмов принятия решения. Метод, который эффективно был им использован при исследовании международной ситуации 1939 г., важен в осмыслении реалий Мюнхенского соглашения 1938 г. Действительно, при реконструкции мотивов политических решений необходимо иметь представление об «идеологических фильтрах» в сознании элит и внутренних тенденциях в исследуемой политической среде. Немаловажное значение имеет изучение процедур обработки и передачи информации по правительственным каналам от низших до высших эшелонов власти.

В этом смысле фундаментальное исследование «Тоталитарные и авторитарные режимы в Европе», инициаторами которого выступили польский и немецкий историки Ежи Борейша и Клаус Циммер, обладает большим научным потенциалом для реализации многофакторного анализа. Тоталитарные и авторитарные режимы, а также различные переходные политические формы тридцатых годов рассматриваются в этом труде в нескольких пластах исторического восприятия:

– прогностическом (уровень генезиса – would-be);

– синхронном (в контексте реального политического процесса);

– ретроспективном (факт научного анализа и факт исторической памяти, процесс меморизации).

Появление такого уровня исследования – это пример многофакторного анализа к истории тридцатых годов. Когда в фокусе внимания оказываются не только подходы национальных историографий к своему тоталитарному прошлому, но также «политика памяти и культура воспоминаний» в современных обществах.

Вокруг темы «Мюнхена 1938 года» сложилась довольно парадоксальная ситуация. Опубликованы десятки источников из архивов разных стран. Написана не одна сотня ценных исследовательских статей и фундаментальных трудов. В национальных историографиях сформировались свои точки отсчета и исследовательские ракурсы, сложились достаточно устойчивые описательные и концептуальные схемы изложения событий 1938 г. Но сохраняется круг принципиальных проблем, по которым историки разных стран не могут прийти к консенсусу. Каждая национальная школа дает собственную версию ответа. Кто помогал Гитлеру расчленять Чехословакию? Какие страны были готовы ее поддержать, а какие, по выражению одного немецкого историка, как «гиены на поле битвы» готовы были подбирать все больше и больше кусков от разваливавшейся Версальской системы?

Эти вопросы были поставлены сразу же после Второй мировой войны, когда политики и дипломаты обсуждали политические и правовые аспекты «формулы вины» для стран-союзниц Третьего рейха. Но и сегодня они продолжают сохранять актуальность. Вновь и вновь вспыхивают дискуссии, высвечиваются новые грани этого события. Но научный поиск в формате «преступник-жертва», равно как «виновный и без вины виноватый» обычно не дает ощутимых результатов, сводя исторический анализ к идеологической мотивации современных политических интересов. Такой подход был и остается большим искушением для историографии, которая до сегодняшнего времени так и не смогла полностью выйти за рамки «методического национализма» XIX в.

Представленная статья не претендует на охват обширной литературы, посвященной мюнхенскому процессу. Попытаемся лишь в общих чертах рассмотреть эволюцию историографических образов «Мюнхена» и выделить ряд новых черт в современных интерпретациях.

Советская концепция «Мюнхена 1938 года».

Развитие «мюнхенских» исследований вписывается в общую канву эволюции исторической науки во второй половине XX – начала XXI в. Не будет преувеличением констатировать, что реалии холодной войны напрямую отразились на научных интерпретациях этой темы. Чем жестче становилось противостояние между СССР и США, тем ригористичнее формулировались оценки в научных текстах.

Уже на рубеже 1940–1950-х гг. сформировались два основных подхода: один условно можно определить как «советский», другой – «западный». Н.С. Лебедева в важном исследовании о германо-советском взаимодействии в сентябре 1939 г. и ликвидации польского государства подчеркивает, что «советская историография неизменно следовала официальной версии, выдвинутой впервые тогда же, в сентябре 1939 г., самим руководством СССР». В случае с формированием советской концепции Мюнхена 1938 года сложилась иная ситуация.

Предвоенные откровенные высказывания Сталина во время и после мюнхенского соглашения были уже в ранних версиях советской концепции удалены. Общая картина разрабатывалась в условиях холодной войны, поэтому с самого начала образ Мюнхена в советской историографии имел выраженную идеологическую направленность. Он был призван заслонить последующие события 1939 г.

В массиве советских исследований «1938 год» приобрел ключевой значение, трактовался как центральное событие общего международного кризиса кануна Второй мировой войны. С самого начала советская концепция Мюнхена имела инструментальную функцию. С ее помощью разъяснялись мотивы последующего вынужденного сближения СССР с Германией. Это была одна из наиболее чувствительных тем для сталинского руководства. Необходимо было дать ответ на развернутую на Западе информационную кампанию вокруг советско-германского пакта и разъяснить свою позицию советским людям. Как представляется, сам факт мюнхенского соглашения предоставлял возможность перейти от оправданий к наступлению. Научное поле документальных публикаций и исследований превращалось как в СССР, так и на Западе в идеологический фронт.

Советская разработка темы Мюнхена началась уже в конце войны и была поручена заместителю руководителя НКИД, академику В.П. Потемкину, который сам был непосредственным участником переговорного процесса. Знал изнутри ситуацию и обладал широким объемом информации.

В третьем томе «Истории дипломатии», изданном в 1945 г. под его редакцией, главы о событиях 1938–1939 гг. были написаны им в соавторстве с проф. А.М. Панкратовой. Эти тексты – пример селекции в историко-дипломатических исследованиях. Тем не менее они ценны тем, что написаны по горячим следам, когда еще советская концепция окончательно не оформилась в монолитную идеологическую конструкцию. В них еще проступают отголоски «живой истории», личном отношении к изучаемому процессу.

Так, авторы выделили сюжет о советско-польских противоречиях в конце сентября 1938 г. Москва получила сведения о концентрации польских войск на чехословацкой границе, и 23 сентября в Наркоминдел был приглашен поверенный в делах Польской республики. От имени советского правительства ему было заявлено, что «если бы польские войска действительно вторглись на территорию Чехословакии, правительство СССР признало бы это актом невызванной агрессии. На этом основании оно вынуждено было бы денонсировать польско-советский пакт о ненападении от 25 июля 1932 года». Далее в тексте следует довольно странная фраза: «Вскоре иностранная печать сообщила, что часть польских войск была отведена от чехословацкой границы. Очевидно, твердое предупреждение Советского Союза возымело свое действие». Впоследствии авторы не упоминают о польском ультиматуме 1 октября и выдвижении войск в Тешинскую область. Создается впечатление, что они дают понять читателям, что польское руководство было поставлено в известность о возможных действиях СССР в случае военного вмешательства в чехословацкий кризис.

Другой пример. В тексте упоминается о несостоявшемся плане Гитлера по созданию фашистского «украинского государства» Карпато-Украины, которое могло бы использоваться «для последующего захвата» Советской Украины и «воссоединения с Киевом». В дальнейших советских исследованиях эта тема отдельно уже не выделялась.

Но получил широкое распространение тезис о высокой боеспособности чехословацкой армии, которая «была одной из лучших в Европе». Утвердилось впоследствии мнение, что Ж. Боннэ был тесно связан с финансовыми кругами, стремившимися к соглашению с нацистами. Во многом его позиция повлияла на «выкручивание рук чехословацкому правительству» накануне подписания мюнхенского соглашения.

Примечательно, что после завершающего вывода о том, что СССР был единственной страной, доказавшей верность своим договорным обязательствам, в самом конце следовала чужеродная по стилю и композиции всего текста приписка: «Пущен был слух, будто при разрешении чехословацкого кризиса правительства Франции и Великобритании совещались с представителями Советского Союза, будто даже мюнхенские соглашения были предварительно согласованы с правительством СССР. В доказательство ссылались на то, что Боннэ встречался с советским послом в Париже, а Галифакс и Кадоган с представителями СССР в Лондоне. Тогда 4 октября ТАСС выступило с сообщением, что это сообщение лишено всяких оснований. В разговорах с послами СССР министры иностранных дел Франции и Англии ограничились всего-навсего передачей им газетной информации. Что касается Мюнхенской конференции и ее решений, то правительство СССР никакого касательства к ним не имело и не имеет». Это туманное упоминание о попытках согласовать позиции между СССР, Великобританией и Францией также исчезло из советских работ 1950–1960-х гг.

Советская концепция мюнхенский событий была идеологически отшлифована через три года после выхода в свет «Истории дипломатии». В ответ на документальную публикацию в Вашингтоне о советско-германских переговорах 1939 г., была огромным тиражом издана в Москве брошюра «Фальсификаторы истории. Историческая справка». В этом же 1948 г. было подготовлено в 2-х томах первое издание дипломатических документов, которое послужило фактическим подтверждением выводам этой книги. Она лично редактировалась Сталиным и основывалась на четкой логической схеме описания переговоров вокруг мюнхенского соглашения.

Издание «Фальсификаторы истории» заложило основу советской концепции. Она включала ряд ключевых позиций: во-первых, тезис о дипломатической изоляции, в которой оказался СССР в результате событий 1938 г.; во-вторых, метод резкого противопоставления дипломатических стратегий СССР (верность принципам коллективной безопасности) и Англии – Франции – США (умиротворения агрессора); в-третьих, жесткую трактовку «проблемы вины» за Мюнхен, и как следствие, за развязывание Второй мировой войны. Обвинение открыто адресовалось западным державам. Наконец, особо подчеркивалась мысль о том, что СССР оказался единственным верным союзников растерзанной Чехословакии. Он готов был оказать военную помощь, если бы не «буржуазные правительства» Польши и Венгрии, лавировавшие между Гитлером и Западом.

По ее канону были изданы первые подборки дипломатических документов и написаны научные труды. Было подсчитано, что начиная с 17 марта 1938 г. СССР на дипломатическом уровне 10 раз публично заявлял о готовности выполнить свои обязательства. В формате двусторонних отношений Москва 6 раз обращалась к Франции, 4 раза – к правительству Чехословакии, 3 раза - к Великобритании с инициативой дать коллективный отпор нацистам.

По мере расширения противостояния между СССР и западными союзниками, тема Мюнхена приобретала все большую остроту и актуальность. По сути, она стала объектом жесткой научной и политической полемики двух складывавшихся вокруг СССР и США блоков. В Лондоне, Вашингтоне, и конечно, в Москве издавались дипломатические документы со значительной долей пробелов, отобранные и отсортированные. В Лондоне были опубликованы также трофейные германские дипломатические документы с 1938 по 1945 г., которые прямо указывали на агрессивные стратегии Гитлера и его контакты с Москвой в 1939 г.

В формате советской концепции развивалась также послевоенная чехословацкая историография. Трагедия Мюнхена стала связующим мостом между прошлым и настоящим. Тема предательства западными демократиями Чехословакии была одним из центральных сюжетов просоветской пропаганды в стране. Не менее остро воспринималась проблема чешско-немецких отношений. Чехословацкая версия этого события, по сути, развивалась в русле советской концепции, но с еще более критическим настроем по отношению к «буржуазной уступчивости» президента Э. Бенеша и его отказе принять советскую военную помощь. В процессе становления просоветской коммунистической идеологии в Чехословакии мифологема «Мюнхена 1938 года» сыграла большую роль, поскольку строилась на устойчивом стереотипе славянской взаимности и убеждении, что в самый критический момент чехословацкой истории, только СССР не предал, а напротив, пытался защитить.

Разоблачение культа личности Сталина на XX съезде КПСС не внесло существенных корректив в советскую концепцию. Но именно в пятидесятые-шестидесятые годы была значительно усилена американская тема. Начало было положено книгой Эндрю Ротштейна, английского коммуниста- историка. Его труд «Мюнхенский сговор» был издан в Лондоне в 1958 г. и сразу же переведен на русский язык. Он внес недостающие черты в советскую концепцию. Э. Ротштейн заострил мысль, высказанную И. Сталиным в докладе на XVIII съезде КПСС, что Мюнхен – это начало «крестового похода» против СССР. Уже в духе холодной войны он разоблачил версию о «пассивной роли» США. Доказывал, что американцы серьезно поддерживали политику умиротворения, конечной целью которой было стравить СССР и Германию и избежать военных действий на европейском Западе. Изолировавшись от СССР, Чехословакия обрекла себя на национальную катастрофу.

Эти идеи сразу подхватили советские исследователи. Они нашли отражение в книгах В.А. Матвеева, Ю.В. Арутюняна, в научных диссертациях А. Попова, Н. Толпыгина, О. Соловьева, В. Полякова. В советской историографии прочно утвердилось понятие, характеризующее переговорный процесс по расчленению Чехословакии как «мюнхенский сговор».

Таким образом, за два десятилетия идейная структура советской концепции полностью приобрела законченную форму. Мюнхен 1938 года расценивался как результат политики умиротворения, антисоветской по своей сути, которую проводили правительства Великобритании и Франции при полной поддержке США.

В последующие десятилетия на волне разоблачений «западных фальсификаторов» стали складываться отдельные исследовательские направления: по французской политике (С.А. Стегарь, З.И. Белоусова), английской (В.Г. Трухановский, В.Т. Поляков, А.Г. Иванов), американской (Г.Н. Севостьянов). Особо стоит отметить, что на 1970–1980-е гг. пришелся «издательский бум» документальных источников, хотя значительная их доля перепечатывалась из одного издания в другое. К этому времени советская историография подошла к пределу своих возможностей. Дальнейшее развитие требовало пересмотра идеологического канона советской концепции. Но это было невозможно в условиях государственно-партийного контроля над научными исследованиями, особенно по проблемам новейшей истории. Оставалась только полемика с западными концепциями и поиск новых тематических ракурсов. Тем не менее, критика «западных фальсификаторов» дала возможность советским историкам более детально реконструировать переговорный процесс. Ввести в научный оборот источники из американских, французских и английских архивов.

В контексте дипломатической истории особого внимания заслуживает первое исследование В.К. Волкова о взаимосвязи Мюнхена 1938 года с внешней политикой балканских стран. Он смог детально показать, как неотвратимо распадалась вся цепочка коллективных обязательств, которыми были связаны малые страны с гарантами Версальско-Вашингтонской системы. Но в мюнхенской историографии сохранялись темы, которые оставались слабо разработанными. Прежде всего, это касалось участия Польши и Венгрии в переговорах весной – осенью 1938 г.

Таким образом, советская концепция сформировалась в достаточно устойчивую ценностную систему, в которой сталинской дипломатии отводилась ведущая роль защитника Чехословакии и единственной силы, пытавшейся сохранить механизмы коллективной безопасности. В то же время необходимо отдать должное советским историкам, которые ввели в научный оборот значительное количество архивных документов, перевели много иностранных источников и, по сути, заложили основу для крупных исследований 1990–2000-х гг. Советская концепция стала постепенно размываться с конца 1980-х гг. Во времена перестройки и гласности началась фрагментация монолитной концептуальной основы истории СССР. Но в силу убеждений некоторые исследователи продолжали сохранять ей верность, отстаивая ее постулаты и риторику.

Образ «Мюнхена 1938 года» в западной историографии.

Западная концепция зародилась параллельно с советской – тоже на рубеже 1940–1950-х гг. Ее суть емко выразил Д. Эйзенхауэр в речи 11 сентября 1958 г.: «Разве мы не помним, что слово «Мюнхен» означает напрасную надежду умиротворить диктаторов?.. В Европе умиротворение рассматривали как дорогу к миру. Демократические государства считали, что если они попытаются остановить происходившие события, это будет означать войну. Но именно из-за этих повторных отступлений разразилась война».

Основу западной историографической традиции заложили Льюис Нэмир, Уиллер-Бенет, А. Тейлор. В их работах неизменно критически расценивалась стратегия умиротворения, но обязательно выдвигалась и оправдательная мотивация. Как правило, она сводилась к утверждению, что Англии и Франции было необходимо выиграть год – два, чтобы завершить модернизацию флота и авиации. Особую критику вызывал один из основных постулатов советской концепции о цели Мюнхена, направленной на то, чтобы столкнуть Германию и СССР. В ответ приводился аргумент, что стратегии СССР способствовали расколу антигитлеровских сил. Поэтому в Европе не сформировался эффективный коллективный отпор агрессивной политике Третьего рейха.

В семидесятые-восьмидесятые годы в развитии западных концепций наметились новые повороты.

Во-первых, во французской историографии был поставлен вопрос о пересмотре роли внешней политики Франции. Раньше доминировало представление, что она следовала в фарватере британского курса. Директор французского Института современной истории Ф. Бедарида выдвинул новую версию. Он доказывал, что прежняя интерпретация «лишает французскую политику какого-либо содержания и заинтересованности, объясняя все делом рук Англии». По его мнению, Деладье и Боннэ имели собственное понимание «французских интересов». Для них было важно выиграть время, необходимое для модернизации французской армии. Чехословакия была главной опорой Франции в Малой Антанте и всей системе тыловых союзов, поэтому Париж пыталась теснее втянуть Великобританию в «чехословацкий демарш», чтобы она чувствовала себя более ответственной перед Чехословакией.

Во-вторых, в трудах Коллегия Каролина в Мюнхене и других германских центрах по изучению чешской истории и чешско-немецких взаимоотношений были обобщены результаты прежних исследованиях и обоснованы выводы о национальной политике Первой Республики и статусе немцев в ней. Фактор дискриминации немецких национальных групп не вызывал сомнений. Но Чехословакия была не единственным государством, созданным Версалем, которое стремилось любой ценой построить национальное государство. Даже за счет других этно-национальных групп.

В 1988 г. в память о пятидесятой годовщине Мюнхенского соглашения в ФРГ Немецко-чехословацкое общество издало коллективный труд «Мюнхен 1938 год. Конец старой Европы». В нем были представлены исследования, отражавшие уровень научных подходов к проблематике чешско-немецких отношений по линии: Чехословакия – Веймарская республика – Третий рейх. На этом фоне были поставлены дискуссионные вопросы о национальной политике Чехословакии, уровне вооружений и военных контингентах Германии и Чехословакии, политике Польши и Венгрии в условиях кризиса 1938 г.

Особый интерес вызывает статья Рудольфа Хильфа «Ценностные позиции «Мюнхена» в истории и современности», в которой это явление рассматривалось как совокупность «слепков памяти», насыщенных и трагических. Он попробовал реконструировать образ Мюнхена в разных ракурсах – «чешский взгляд»; «судетонемецкий взгляд»; как «завершающий акт в распаде французской континентальной системы безопасности»; как «прагматичная британская попытка сохранить европейское равновесие»; наконец, в качестве «трамплина германской экспансионистской политики на Восток». Анализируя морально-правовые аспекты Мюнхена, Р. Хильф отдельно остановился на болезненной в то время теме чешско-немецких отношений. Призывая понимать Мюнхен как общий исторический опыт для чехов и для немцев, он подчеркивал, что необходимо сделать и общий вывод. Оба народа по-своему виноваты в том, что мирная жизнь Первой республики была разрушена. Но для того, чтобы Мюнхен не смог повториться ни в какой форме, необходимо преодоление с обеих сторон «исторических трений» и конфликтов, чтобы создать «внешний» и «внутренний мир» в Центральной Европе. Историки, по его мнению, могли бы вместе преодолевать «ловушки» исторической памяти и реконструировать картины прошлого на основе строгого научного анализа.

В-третьих, все больше сторонников получила теория советско-германского сближения с середины 1930-х гг. Она строилась в основном на косвенных доказательствах, а также документе, обнаруженном в национальном Архиве США М 982 под названием «Подлинное толкование Мюнхена». Это было конфиденциальное письмо для советника Государственного Департамента С. Хорнбека от главы коммерческой фирмы Альфреда Кольберга. В тексте письма исследователи находили доказательства факта сближения Сталина и Гитлера, особенно в начале сентября 1938 г. Собственно эта версия имела широкое хождение еще в конце 1930-х гг. и открыто обсуждалась в дипломатических документах британского и французского происхождения.

Подробно дискуссию о предвоенной политике Сталина изложил в своей книге американский журналист Альберт Уикса «Другая война Сталина. Большая советская стратегия в 1939–1941 гг.» (2002 г.). Его исследование отражает в полной степени расхожее представление англоязычных историков о внешней политике СССР. Рассматривая события осени 1938 г., Уикс создает просто демонический образ СССР, который коварно ожидал, когда Германия поглотит Судеты. Якобы Сталин вынашивал план втянуть в «дело защиты Чехословакии» Францию, а за ней – и Великобританию, чтобы сохранить самому нейтралитет и наблюдать самоистребление империалистов. Однако все предположения строятся на выборочных цитатах и отдельных эпизодах из мемуарной литературы. Он повторяет тезис об общности нацистского и советского режимов и приводит достаточно изученные российскими историками данные о военно-техническом и экономическом сотрудничестве Германии и России в 1920–1930-е гг. Книга Альберта Уикса интересна прежде всего тем, что представляет собой крайний вариант теории об агрессивной сущности внешней политики СССР накануне Второй мировой войны.

В-четвертых, немецкие историки основательно исследовали дипломатическую активность польского и венгерского правительств. Они проанализировали те приемы, с помощью которых Гитлер возбуждал территориальные аппетиты Венгрии и Польши. Тезис о развернутом германо-польско-венгерском фронте доказывался на основе дипломатических документов Третьего рейха. Была проанализирована проблема польско-чехословацкого соперничества в Малой Антанте. Вплоть до личной неприязни, которую испытывали друг к другу Бенеш и Бек, что не осталось незамеченным германскими наблюдателями. Чехословацкий президент пытался через Париж спровоцировать отставку польского министра, в то время как Бек через Берлин пытался обвинять Э. Бенеша в связях с Коминтерном.

Все эти направления в западных исследованиях сформировали новый разворот всей проблематики Мюнхена, поставив во главу угла скрытые механизмы переговорных процессов того времени.

Новые подходы в современных российских исследованиях.

В последние два десятилетия тематика Мюнхена как бы получила второе дыхание. Не имеет смысла перечислять все условия, давшие импульсы в развитии современной российской историографии. В настоящее время ее отличает острая полемическая направленность, значительное расширение круга источников, прежде всего – архивных. Хотя масштабных документальных публикаций, как в предшествовавшие десятилетия по этой теме пока не было.

Сама мюнхенская проблематика перестала быть ключевым сюжетом в российских исследованиях. Основное внимание было переключено на изучение политико-дипломатических и военных реалий периода 1939–1941 гг. Особенно – российско-германского пакта – «решающего события кануна войны» (по выражению М.И. Семиряги). Вокруг этой темы сталкиваются «оборонительные» и «наступательные» концепции, она занимает приоритетное положение и находится в эпицентре дискуссий международного научного сообщества. Концептуальные разработки «1939 года» дают отраженный свет на историографические интерпретации мюнхенских событий.

Для систематизации широко потока научных мнений можно выделить несколько дискуссионных тем, которые вписываются в общий контекст предвоенных стратегий, хотя проблематика современных исследований гораздо шире и разнообразнее:

– сближение между Москвой и Берлином в тридцатые годы;

– ключевая роль Польши в мюнхенском процессе;

– реальная или мнимая поддержка СССР чехословацкого суверенитета.

Первое. В 1999 г. было создано коллективное исследование «Восточная Европа между Гитлером и Сталиным», которое, на мой взгляд, может по праву может считаться вехой в российских разработках мюнхенской проблематики. В главах, написанных В.К. Волковым, Л.Я. Гибианским, Н.С. Лебедевой, В.В. Марьиной, С.З. Случем, Т.А. Покивайловой, Т.М. Исламовым, Е.Л. Валевой, М.Д. Ерещенко была воссоздана сложнейшая картина межнациональных конфликтов и дипломатических комбинаций, внутренних и внешних процессов в странах Центральной и Юго-Восточной Европы, оказавшихся во второй половине 1930-х гг. до 1940 г. в силовом поля Германии, СССР, Франции и Великобритании. Это коллективное исследование, написанное на основе новых архивных материалов, позволило не только открыть новые темы в российской науке, но и сформировать системное видение межгосударственного взаимодействия в преддверии Второй мировой войны.

В свете новых документов В.К. Волков поддержал версию, которую с начала 1990-х годов обсуждалась российскими историками. Речь шла о попытках Сталина завязать достаточно тесные отношения с Германией. Проекты масштабного экономического сотрудничества 1934–1936 гг. и в начале 1938 г. закончились неудачей. Но предложения к немецкой стороне о выполнении советских военных заказов продолжали поступать. В.К. Волков сделал предположение, что «Сталин в условиях явно начавшегося острого политического кризиса в Европе и серьезной внешнеполитической изоляции СССР стремился одновременно, что называется, играть на двух столах, оставляя себе свободу маневрирования в зависимости от того, каковым будет развитие на международной арене». Но в виду отсутствия необходимого документального материала, который бы позволил более точно осветить тайны кремлевского закулисья, В.К. Волков сдержанно замечал: «если отбросить всякого рода крайности, то круг наиболее правдоподобных предположений до-вольно ограничен».

На следующий год после издания «Восточной Европы между Сталиным и Гитлером» Д.Г. Наджафов выступил с важной публикацией. В статье «СССР в послемюнхенской Европе: октября 1938 г. – марта 1939 г.» он дал критический анализ устоявшемуся представлению о «дипломатической изоляции» СССР и выдвинул новые идеи относительно внешнеполитических стратегий Сталина.

Д.Г. Наджафов опубликовал на русском языке документ «Подлинное толкование Мюнхена», снабдив ценными комментариями. Ученый не исключал того, что накануне и во время Мюнхена могли происходить тайные советско-германские контакты. Он опровергнул один из главных постулатов советской концепции о дипломатической изоляции СССР. По его мнению, после Мюнхена СССР получил политико-моральное преимущество, а Москва превратилась в своего рода дипломатическую Мекку предвоенной Европы. Именно Мюнхен, как он считал, дал основной импульс к сближению СССР и Германии.

Но Д.Г. Наджафов мог привести только косвенные подтверждения тайных советско-германских контактов, сведения о которых умножаются в послемюнхенский период. «Время играло на руку Сталину, получившему долгожданный шанс выбрать момент, чтобы с шумом ворваться в европейскую политику».

В современных российских исследованиях вопрос о линиях сближения между Сталиным и Гитлером тесно увязывается с анализом международной ситуации, который он давал во время и после мюнхенских событий. Известны его определения «новой империалистической войны» в докладе на XVIII съезде ВКП(б) (март 1939 г.). Когда он неоднократно подчеркивал, что война «стала фактом». «Война неумолима. Ее нельзя скрыть никакими покровами», «она еще не стала всеобщей, мировой войной. Войну ведут государства-агрессоры, всячески ущемляя интересы неагрессивных государств, прежде всего Англии, Франции, США, а последние пятятся назад и отступают, давая агрессорам уступку за уступкой (…) Можно подумать, что немцам отдали районы Чехословакии, как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом, а немцы отказываются платить по векселям, посылая их куда подальше».

В. Невежин в своей книге «Если завтра в поход…» обращает внимание на выступление Сталина на совещании по изучению «Краткого курса ВКП(б)», которое состоялось 28 сентября – 1 октября 1938 г. Тогда он высказал свое кредо в отношении наступательной войны, не исключая, что «большевики сами будут нападать, если война справедливая, если обстановка подходящая, если условия благоприятствуют, сами начнут нападать. Они вовсе не против наступления, не против всякой войны (…) То, что мы кричим об обороне - это вуаль, вуаль. Все государства маскируются: «с волками живешь, по-волчьи приходится выть». Эти очень важные для понимания позиции Сталина цитаты используются в качестве аргумента в пользу мнения о ключевой роли Мюнхена в сближении Берлина и Москвы.

В этой связи представляет интерес документ из Архива внешней политики РФ, опубликованный С.З. Случем, знатоком источников тридцатых годов. Речь идет о письме-инструкции заместителя народного комиссара иностранных дел В.П. Потемкина полпреду СССР во Франции Я.З. Сурицу в апреле 1938 г. В.П. Потемкин хорошо знал политическую ситуацию в Париже, поскольку до 1937 г. сам был полпредом СССР во Франции. В свое время он активно участвовал в разработке и подписании советско-французского договора 1935 г. о взаимной помощи и обладал большим объемом информации о переговорном процессе в европейских столицах.

Накануне «майского кризиса» 1938 г. он давал своему коллеге инструкции, чтобы организовать «антипольскую кампанию во французской прессе, разъясняя изменническую роль Бека и судьбу, ожидающую Польшу, если она и дальше пойдет по пути, намеченному Гитлером». Далее в письме следовало четкое изложение будущего Польши: «Германия рассчитывает на Данцинг и Мемель, Польша – на Литву, Латгалию и даже Либаву. Вполне правдоподобно, что Гитлер разжигает эти аппетиты Польши. Расчет его достаточно ясен. О нем говорил в свое время тов. Сталин Лавалю, в бытность последнего в Москве. Гитлер учитывает неизбежность разгрома Польши нашими войсками. Фактически, выполняя план Германии, Польша готовит себе четвертый раздел и утрату национальной независимости».

С.З. Случ предполагает, что «Сталин уже весной 1938 года считал весьма вероятными советско-польскую войну и раздел Польши совместно с Германией». Но прямых доказательств этому утверждению пока не было приведено. Примечательно, что премьер-министр Франции П. Лаваль имел беседу со Сталиным во время его визита в Москве в мае 1935 г. после заключения советско-французского договора. Неизвестно, было ли это реалистичным предвидением будущих событий, почти шахматной аналитики, которой в полной степени обладал Сталин или обычным дипломатическим зондажем? Можно ли на основе косвенной информации делать столь важный вывод? В то же время нельзя не учитывать, что в Кремле понимали неизбежность «империалистической войны» и англо-французскую комбинацию, направленную против СССР. А ведь централизованная внешняя политика была, по выражению того же Сталина на XVII съезде ВКП(б), ориентирована в прошлом и настоящем «на СССР и только на СССР». С другой стороны, у советских руководителей не могли не вызывать тревогу внешнеполитические стратегии Польши, ее территориальные претензии к Литве, Чехословакии, откровенная ставка на Гитлера.

Эта дискуссия продолжается. Она отрывает широкие возможности для обсуждения не только самого мюнхенского переговорного процесса, но сути внешней политики государства. Вечной проблемы «морали в политике» и эффективности международно-правовых норм. С какими критериями подходить к анализу внешнеполитических процессов? В исследованиях М.И. Мельтюхова, основанных на широкой документальной базе, проводится мысль, что любое государство имеет право проводить собственную внешнюю политику. Создавая масштабную панораму предвоенного мира, он резко критикует цинизм западных держав и Польши в отношении Чехословакии. Признает, что СССР намеренно провоцировал международные конфликты, когда они отвечали его интересам. Но воздерживается от оценочных замечаний в отношении внешней политики Сталина. Она была реалистичной и «ориентирована на СССР и только на СССР», по выражению Сталина на XVII съезде ВКП (б).

В 2008 г. Служба внешней разведки рассекретила архивные материалы за 1937–1938 гг. Речь идет о разноплановой информации, которая поступала через советские агентурные позиции в Лондоне, Париже, Риме, Берлине и других европейских столицах. Она включает документы дипломатических ведомств, переписку послов со своими центрами, аналитические записки, информацию из высших военно-политических кругов стран-участниц мюнхенского соглашения. В сжатом виде эти материалы докладывались политическому руководству СССР в режиме реального времени. Как отмечает ветеран СВР Лев Соцков, подготовивший подборку этих документов, у основных участников Мюнхена была сверхзадача – «добиться того, чтобы Гитлер двинулся на восток».

Характеризуя основное содержание рассекреченных документов, Л. Соцков отмечает, «некоторые наблюдатели и участники политического процесса понимали, что соглашение с Гитлером будет толкать Советский Союз на то, чтобы самостоятельно искать пути выхода из кризиса. Возможно даже – приведет к тому, что Кремль попытается договориться с немцами. Были также предупреждения: нет никакой гарантии, что Гитлер двинется именно на восток. Вот французский посол пишет в свой МИД: имейте в виду, что в Берлине сейчас больше всего боятся союза России, Англии и Франции». Но в этих странах была сильная предубежденность против коммунистического государства. А в ноябре 1938 г. советская разведка докладывала в Центр, что «Англия и Франция в дальнейшем не будут препятствовать германской экспансии на восток».

Общий анализ документов соответствует сведениям, которые были приведены в статье В.Н. Карпова «Внешняя разведка и мюнхенский сговор». Он сообщает, что в Кремле были осведомлены о профашистских настроениях в Генштабе Франции и заинтересованности крупного британского лобби промышленников, финансистов и торговых кампаний в поддержании стабильных отношений с нацистским рейхом. Но в результате репрессий против органов государственной безопасности в 1937–1938 гг. разведка была фактически разгромлена. В Центре не осталось компетентных руководителей. Несмотря на поток информационных материалов от европейских резидентур, прямых выходов на Сталина осенью 1938 г. органы внешней разведки не имели. М.И. Мельтюхов также обращает внимание на противоречивость разведывательных данных по Германии и низкий уровень аналитических материалов из резидентур, которые явились «данью существовавшей тогда деспотической атмосферы». Без сомнения, рассекреченные документы ждут своего исследователя, поскольку содержат уникальные сведения об атмосфере в высших кругах европейской элиты и отчасти проливают свет на особенности внешнеполитического планирования СССР.

Даже небольшой объем материалов свидетельствует неразрывной взаимосвязанности мюнхенского соглашения, англо-германской и англо-французской деклараций 1938 г. с советско-германским пактом 1939 г.

Второе. В исследованиях С.З. Случа возможно впервые в российских исследованиях на основе широкой документальной базы была показана ключевую роль Польши в мюнхенских событиях. Особый интерес представляет его работа «Гитлер, Сталин и генезис четвертого раздела Польши». Он проанализировал эту проблематику в двух проекциях: в треугольнике Берлин – Варшава-Москва и в контексте стратегий «равноудаленности» и «интермариум» Бека.

С.З. Случ обоснованно приходит к мысли, что именно в мюнхенских событиях Польша «обрела ключевое значение, во многом скорректировав или даже определив расстановку главных действующих сил на европейском континенте». Его выводы во многом совпадают с подходами западногерманской историографии 1980-х гг., которая активно использовала данные оперативных сводок и разведывательных материалов вермахта. Гитлер стремился как можно активнее втянуть Польшу в античехословацкую политику (вплоть даже до намеков на территорию Словакии). В то время как Польша, стремясь получить гарантии западных границ, признания ее интересов в Литве и подтверждения официального статуса Данцинга, в итоге получила от Германии только Тешинскую область. Скромная плата за открытое политическое сотрудничество с нацистской Германией.

В работах российских ученых М. Мельтюхова, С. Морозова, Ю. Иванова «польский фактор» исследуется в геополитическом ракурсе. Российская и польская историографии сходятся во мнении, что Польша стремилась выступить в качестве опорной конструкции нового блока «Третьей Европы» и Чехословакия своей внешней политикой все время препятствовала этим стратегиям.

Оценки внешней политики Бека российскими учеными довольно критичны. Наиболее жестко они выражены в работах Юрия Иванова: «Выбор Варшавой был сделан суверенно, и она несет ответственность перед историей и в первую очередь перед своим народом». Критично расценивает внешнеполитические стратегии Польши и М.И. Мельтюхов. Предвоенная польская политика представляется амбициозной и агрессивной, стремившейся в условиях распада Версальско-Вашингтонской системы к доминирующему положению в Центральной Европе. Но редко учитывается факт, что политике Бека противостояла оппозиция, которую возглавлял тогда генерал Сикорский. А над Варшавой домокловым мечом висела проблема «Данцинга и коридора». Тезис о «польско-венгеро-германском фронте» и откровенной прогерманской политике Польши, видимо, будет еще долго обсуждаться в национальных историографиях. Также как не поставлена точка в дискуссиях о советско-германских взаимоотношениях во время мюнхенских событий.

Третье. В работах В.В. Марьиной дан подробный анализ новых чешских документальных источников и новых исследовательских подходах. Важнейшей публикацией среди комплекса документов и материалов стал двухтомный сборник «Чехословацкая внешняя политика 1938 года», в котором представлены документы МИДа ЧСР. Чешские исследователи Й. Деймек и Р. Квачек подвергли ревизии еще один постулат советской концепции – тезис о возможной военной помощи, которую был готов оказать СССР Чехословакии. Их вывод состоял в том, что СССР вряд ли действительно был готов вмешаться в международный конфликт и вступить в открытую схватку с Гитлером, поскольку Сталин более всего опасался сговора западных держав за спиной Москвы. Поэтому СССР, утративший статус мировой державы, начал усиливать свои внешнеполитические позиции в двадцатые-тридцатые годы, используя «лозунги миролюбия и усиления обороноспособности». Этот сюжет не может рассматриваться отдельно, он вписан в общий контекст внешнеполитических стратегий СССР, Германии, Франции, Великобритании, Польши, Венгрии. В российских исследованиях он обсуждается в связи с дискуссией о возможном сближении интересов СССР и Германии.

Итак, на протяжении второй половины XX столетия и до настоящего времени историографический образ «Мюнхена 1938 года» претерпел существенные изменения. Даже краткий обзор подходов и мнений по этой теме показывает, насколько она сложна и многогранна. Как сильно затрагивает общественные предпочтения и даже – межгосударственные отношения. В ее проблемном поле до сих пор сохраняется много сюжетов, ждущих своих исследователей.

Недавние события также свидетельствуют, что историческая память о предвоенных трагедиях Чехословакии и Польши продолжает влиять на современные международные отношения. В начале сентября 2009 г. премьер России В.В. Путин прибыл в Польшу, чтобы начать открытый диалог по проблемам «исторической вины», которые, по его мнению, серьезно препятствуют двум странам установить «отношения, достойные великих европейских наций».

Вместе с президентом Польши и канцлером Германии, российский премьер участвовал в мемориальных мероприятиях в форте Вестерплатте, который первым принял на себя удар нацистов в начале Второй мировой войны. В статье в польской «Газете Выборчей» он подчеркнул «аморальный характер пакта Молотова – Риббентропа», отдал должное мужеству и героизму поляков, сражавшихся против нацизма. Но, осуждая пакт от 23 августа 1939 г. и отвечая на обвинения польской стороны, В.В. Путин поставил встречный вопрос: «Разве границы в Европе не начали рушиться гораздо раньше 1 сентября 1939 года? И не было аншлюса Австрии, не было растерзанной Чехословакии, когда не только Германия, но и Венгрия и Польша по сути приняли участие в территориальном переделе Европы. День в день с заключением мюнхенского сговора Польша направила Чехословакии свой ультиматум и одновременно с немецкими войсками ввела свою армию в Тешинскую и Фриштадскую области (…) Наконец, каким было военно-политическое эхо сговора, произошедшего в Мюнхене 29 сентября 1938 года? Не тогда ли Гитлер уже окончательно решил, что «все дозволено». Что Франция и Англия «палец о палец» не ударят, чтобы защитить своих союзников. «Странная война» на западном фронте, трагическая судьба брошенной без помощи Польши, к сожалению, показали, что его надежды не были напрасными».

Была допущена хронологическая неточность – ультиматум Польша предъявила 1 октября. Как известно, день в день вместе с мюнхенским соглашением была подписана англо-германская декларация, в которой стороны обязались не воевать друг с другом. Вступление Польши в «чехословацкое дело» было согласовано не только с Берлином. Но вряд ли можно ставить в один ряд растерзанную Чехословакию и трагическую участь Польши. Тем более что в отличие от чехов, поляки яростно защищали свой суверенитет. Хроника переговорного процесса, импульс которому был дан в Мюнхене, свидетельствует, что малые и большие державы руководствовались логикой самосохранения и выживания любой ценой.

В исследовании норвежского историка Ивэра Нойманна «Использование «Другого» вскрывается серьезнейшая проблема в международных отношениях прошлого и настоящего. Он анализирует механизмы процесса взаимовосприятия национальными обществами друг друга. На разных уровнях: в историографии, мировой политике, социальных коммуникациях. На многочисленных примерах И. Нойманну удалось показать, что восприятие Другого происходит, как правило, только через понимание собственных интересов. Познавая Другого, общества пытаются обнаружить в себе позитивные отличия от Других. В контексте мировой политики восприятие Другого протекает через осознание и констатацию собственных интересов, мотивов и потребностей. Восприятие, но не Понимание. Однолинейные интерпретации в научных исследованиях ориентированы только на свой национальный ракурс. Это проявляется в нежелании понимать мотивы Другого, воспринимать Другого через его интересы и традицию. Но понимать глубинные мотивы политического поведения Другого очень сложно. Проще принять однолинейную интерпретацию, т. е. создать описательную схему того или иного события / явления сквозь призму интересов своей политики, только сквозь призму интересов своего государства.

Пока в историографиях будут преобладать однолинейные интерпретации, в исторической памяти будут воспроизводиться конфронтационные образы прошлого, а правительства будут предъявлять счета за исторические обиды. Выход из этой ситуации, возможно, стоит искать в методологии многофакторного анализа.

Халилова Л.А.

Иностранный язык в культурно-нравственном пространстве исторического образования

Уровень владения иностранным языком долгие годы определялся по уровню владения определенным вокабуляром и набором лексико-грамматических структур. Это – ошибочное мнение, так как иностранный язык представляет собой сложный механизм с комплексной системой правил употребления той или иной лексико-грамматической структуры в контексте, в сочетании с другими лексическими единицами, сверхфразовыми единствами, грамматическими конструкциями, стилистическими маркерами. Более того, каждый элемент такого механизма имеет определенную прагматическую установку.

Насколько правомерно обращение к истории при изучении иностранного языка? Не берусь судить о том, что делает студента-историка хорошим историком, но для того, чтобы обучить владению языком, недостаточно, чтобы студент владел только лингвистическим материалом. Любой язык – продукт исторического развития общества и носитель его культуры. С того момента, когда обучающийся произносит первое иноязычное слово, он погружается в культурно-нравственное и правовое пространство исторического образования. Правильно строить иноязычную речь означает строить свою речь так, как это исторически правильно делает носитель языка. Недостаток знаний о внеязыковой действительности ведет к непониманию и к невозможности осуществления коммуникации.

Таким образом, любой учебный текст, будучи единицей обучения, предстает как конгломерат лингвистических знаний с особой, присущей только данному тексту, парадигмой историко-культурных знаний. Ретроспективно многие составляющие текста вызывают к жизни потоки информации, связанные с так называемой «чистой» историей, а также историей повседневности, историей литературы, архитектуры, живописи, и т. п. И в этом плане никакой другой предмет (кроме, пожалуй, самой истории) не имеет возможности такой широкой и познавательной интерпретации содержания текста.

Следует учесть, что в иноязычном тексте просматриваются не разрозненные потоки историко-культурной информации, а наслаивание одного культурно-исторического пласта на другой, одних культурно-исторических явлений на другие. Текст – это непрерывная цепь ассоциаций. Одно от другого – неотделимо. При владении только частью знаний цепь разрывается, и становится невозможным добиться адекватного восприятия текста, а значит в последующем – и адекватного владения иностранным языком.

Одним из модульных курсов, где исторический контекст играет важнейшую роль, является курс «Искусство публичной речи» (ОМО ИАИ). Причина создания курса – возросшая мобильность студентов и их участие в международных учебных, научных проектах, программах, семинарах, конференциях на иностранных языках.

Цель модуля – обучение канонам публичной речи, общим правилам и принципам построения риторического текста. В процессе прохождения курса студенты овладевают техникой создания данного типа дискурса, а также художественными средствами, используемыми как для того, чтобы продуцировать яркую, выразительную речь, так и для того, чтобы идеи оратора стали понятными для слушателей.

Публичная речь – независимо от того, является она политической или академической – это своеобразного типа монолог. Подобный вид презентации требует уникальных знаний и умений, особого подхода, а процесс обучения должен состоять из ряда последовательных процедур, связанных друг с другом логикой представления материала: Know exactly how to start (finish); Get straight to the point; Know what works; Develop your own style; Speak naturally; Take your time; Know your audience; Treat your audience as equals; Don’t make a special effort to be funny; Let your visuals speak for themselves.

Среди перечисленных, одной из самых сложных процедур является элемент “Develop your own style” – выработка собственного стиля. Риторика – это искусство убеждения, когда без эмоциональной окраски языка ритора, без средств художественного выражения не представляется возможным привлечение внимания слушателей. Научиться технике правильного построения высказывания и овладеть навыками публичной речи можно только на примерах речей великих ораторов.

Публичная речь обязательно рассматривается в совокупности с экстралингвистическими факторами, и на исторической составляющей делается особый акцент, так как только тогда становится понятным предпочтение ритором того или иного стилистического средства.

Историческим подтекстом речи Джорджа Вашингтона “Speech to the Officers of the Army” является обстановка в армии в марте 1783 г. Идет завершающий этап борьбы за независимость. Офицеры недовольны ситуацией, сложившейся по вине Конгресса. Конгресс не торопится выполнить свои обещания по выплате достойного жалованья и пожизненных пенсий. Это недовольство офицеров готово перерасти в настоящий бунт. Ситуацию усугубляет анонимное письмо, открыто призывающее офицеров из ставки генерала Вашингтона в Ньюборо восстать против власти Конгресса.

Джорджу Вашингтону становится известным, что в анонимном письме содержится информация и о проведении несанкционированного митинга. Первым шагом великого политика становится перенос митинга на более позднюю дату. Такая «оттяжка» во времени несколько снижает напряженность, а в качестве места проведения собрания генерал избирает здание церкви. Это было, как представляется, неслучайным: чрезмерное проявление страстей верующих людей легче контролировать в «доме Христа», нежели в каком-либо другом месте.

Когда Вашингтон входит в церковь, лишь несколько офицеров приветствуют его с должным почтением. Вашингтон чувствует, что в его руках – судьба родины. Он понимает, что от силы убеждения его речи зависит, быть или не быть молодым Соединенным Штатам.

В процессе анализа текста выявляем «общее» – то, что присуще риторическому дискурсу вообще, и «особенное» – то, что характерно для данного оратора. Оказалось, что «особенное» для Джорджа Вашингтона – это Suspense (Оттяжка). Вашингтон – непревзойденный мастер этого средства художественного выражения.

Речь Джорджа Вашингтона выразительна, красноречива и проникновенна. Он намеренно использует длинные предложения, которые являются обязательным условием оттяжки. Благодаря такому построению речи он создает атмосферу эмоционального и физического напряжения, пытаясь подготовить публику к единственно возможной концовке своего выступления – отрицательной характеристике автора анонимного письма.

That the Address is drawn with great Art, and [that it] is designed to answer the most insidious purposes. That it is calculated to impress the Mind, with an idea of premeditated injustice in the Sovereign power of the United States, and rouse all those resentments which must unavoidably flow from such a belief. That the secret mover of this Scheme (whoever he may be) intended to take advantage of the passions, while they were warmed by the recollection of past distresses, without giving time for cool, deliberative thinking, and that composure of Mind which is so necessary to give dignity and stability to measures is rendered too obvious , by the mode of conducting the business, to need other proof than a reference to the proceeding”.

Четыре предложения подряд, начинающиеся с повтора (“that”) и параллельных конструкций, имеют лишь одно – общее для всех – сказуемое “is rendered”. Точки, поставленные в конце первых трех предложений, вовсе не свидетельствуют о завершенности мысли оратора. Оттяжка, представленная в такой сложной форме, помогает ритору держать публику в напряжении, не давать слушателям опомниться, что и происходит во время выступления “Speech to the Officers of the Army”.

Оттяжка властвует в контексте. Ее сила – не только в незавершенности предложений, но и в фонетическом рисунке, являющимся результатом этой незавершенности предложений – в восходящей интонации. Эмоциональное напряжение нарастает, и каждое последующее предложение произносится на тон выше предшествующего. Наконец, восхождение интонации достигает фонетической кульминации в той части оттяжки, которая непосредственно предшествует нисходящему тону, т. е. в концовке данного стилистического маркера.

That the Address is drawn with great ↑Art, and [that it] is designed to answer the most insidious ↑ purposes. That it is calculated to impress the ↑Mind … That the secret mover of this Scheme (whoever he may be) intended to take advantage of the ↑ passions … is rendered too ↓obvious…”.

Патриотическое воззвание Вашингтона к офицерам также облечено в форму оттяжки, завершающая часть которой продолжает осуждение автора письма. Для усиления негативных черт этого «недостойного» человека оратор дополняет концовку оттяжки эпитетами, метафорами и аллюзией, сравнивая зло, которое несет автор анонимного письма, с ужасом вселенского потопа. Обличая офицера, Вашингтон уподобляет его деяния не просто водяному потопу, а «потокам крови».

“And let me conjure you, in the name of our common Country, as you value your own sacred honor, as you respect the rights of humanity, and as you regard the Military and National character of America, to express your utmost horror and detestation of the Man who wishes , under any specious pretences, to overturn the liberties of our Country, and who wickedly attempts to open the flood Gates of Civil discord, and deluge our rising Empire in Blood ”.

В конце выступления Джордж Вашингтон, пытаясь убедить своих офицеров, что он им не враг, что все эти годы он находился рядом с ними, вновь представляет свои мысли в виде оттяжки. И здесь генерал уже перечисляет свои положительные качества и достоинства (что, согласно свидетельствам очевидцев, было абсолютно справедливо).

“But as I was among the first who embarked in the cause of our common ↑Country. As I have never left your side one moment, but when called from you on public ↑duty. As I have been the constant companion and witness of your ↑Distresses, and not among the last to feel, and acknowledge your ↑Merits. As I have ever considered my own Military reputation as inseparably connected with that of the ↑Army. As my Heart has ever expanded with joy, when I have heard its ↑praises, and [as] my indignation has arisen , when the mouth of detraction has been opened ↑against it, it can scarcely be supposed, at this late stage of the War, that I am indifferent to its ↓interests ”.

По свидетельству очевидцев, несмотря на столь выразительную технику построения дискурса и обилие средств художественного выражения, речь Вашингтона не возымела должного успеха. Тем не менее, общеизвестен факт, что генерал все-таки смог убедить офицеров в необходимости быть терпимее к Конгрессу. Лингвистически достижение генералом желаемой прагматической установки объяснить невозможно. И только обращение к экстралингвистическим, исторически обусловленным, моментам дает ключ к разгадке феномена Вашингтона.

Видя недовольство слушателей, Джордж Вашингтон начал зачитывать обращение Конгресса к офицерам, в котором содержалось описание причин возникших финансовых трудностей. Шрифт был маленький, и где-то на середине письма генерал начал щуриться, затем остановился. Офицеры были в недоумении. А тем временем Вашингтон достал из кармана шинели очки. Аудитория была в замешательстве: лишь немногие знали, что генерал носит очки. Будучи искушенным психологом, оратор не сразу надел очки. Он выдержал необходимую паузу и произнес фразу, которую принято считать поворотным пунктом в истории молодой страны:

“Gentlemen, you will permit me to put on my spectacles, for I have not only grown gray but almost blind in the service of my country ”.

Эти слова стали апофеозом выступления Джорджа Вашингтона. Офицеры были подавлены, многие – в слезах, понимая, как много этот стареющий человек, перенесший вместе с ними все тяготы военного времени, сделал для них и для нации. И конечно же, все единогласно проголосовали за правление Конгресса.

Как видно из представленного анализа, не «внутритекстовое», а «околотекстовое» пространство сыграло решающую роль в успешном завершении замысла ритора. Средства языкового и художественного выражения и созданная ими ситуация психологического напряжения явились только прелюдией к развязке конфронтации между офицерами, с одной стороны, и Конгрессом (и, конечно же, Джорджем Вашингтоном), с другой. Если бы не «оттяжка» митинга (перенос собрания на более позднюю дату и в специально выбранное место), если бы не удачный «паралингвистический» ход с очками и прагматически правильно задуманная и осуществленная Вашингтоном просьба к офицерам надеть эти очки (“Gentlemen, you will permit me to put on my spectacles…”), одна только лингвистическая составляющая (несмотря на эмоциональную напряженность, создаваемую стилистическими оттяжками, метафорами, аллюзиями и эпитетами) вряд ли привела генерала к желаемому результату – к триумфу, к победе над взбунтовавшимися офицерами.

Иная ситуация, иная публика, иная прагматическая установка и иная историческая обстановка требуют иной силы убеждения, а, следовательно, и потребности в других средствах художественного выражения. В сентябре 1859 г. в Милуоки (штат Висконсин) с речью “Address before the Wisconsin State Agricultural Society” выступает Авраам Линкольн. Публика представлена фермерами и их семьями, приехавшими на сельскохозяйственную выставку. Линкольн должен их «завоевать»: через год – президентские выборы.

Авраам Линкольн считается одним из великих ораторов. Газета “The Inquirer” писала, что на одном из собраний Линкольн проговорил два часа, и публика сидела, не шелохнувшись. Автор статьи добавляет, что присутствующие не сошли бы со своих мест, если бы оратор проговорил всю ночь [The Inquirer, March 8, 1860].

Схема построения речей Авраама Линкольна всегда определялась, в первую очередь, историческим моментом и прагматической установкой. Выступая в Милуоки и прекрасно осознавая, что все собравшиеся – это его потенциальный электорат, ритор пытается быть обходительным со слушателями, старается понравиться им. Сделать это необходимо очень искусно, потому что перед Линкольном особая публика (если не сказать, «толпа») – они «просты», недостаточно образованы, недостаточно интеллигентны, недостаточно умны. Чтобы привлечь всех на свою сторону и получить их голоса, будущему президенту требуется особый лингвистический инструментарий, в котором основное место занимает гипербола.

Гипербола Линкольна – это дифирамбы, чрезмерно восторженные похвалы сначала по отношению к сельскохозяйственным выставкам (вообще), а потом и к фермерам (в частности).

They [Agricultural Fairs] are a present pleasure , to be followed by no pain, as a consequence; they are a present pleasure , making the future more pleasant ”.

Вряд ли кто-нибудь сейчас согласится с тем, что «нет большего удовольствия, нежели сельскохозяйственные выставки», но для оратора в момент произнесения речи было важно, чтобы фермеры гордились своим «высоким собранием». Эта фраза будущего президента Соединенных Штатов чем-то напоминает кадры из фильмов советского периода – «Свинарка и пастух» и «Кубанские казаки». Перед глазами проходит целая череда богатых разнообразной сельскохозяйственной продукцией прилавков, магазинчиков, развалов. Здесь же – радостная публика, гордая, что все это произведено руками простых тружеников. Для них подобная демонстрация достижений могла действительно быть “…a present pleasure, making the future more pleasant”. Более того, не стоит забывать, что США того периода были сугубо фермерской страной, и от этих слоев населения зависело благополучие молодой демократии.

Если бы гипербола являлась одним из множества других стилистических приемов речи ритора, то подобным объяснением можно было бы оправдать ее использование. Однако гипербола в тексте Авраама Линкольна – чуть ли не единственное средство художественного выражения. Эта стилистическая форма достигает небывалых высот и представлена в экстремальной форме, будучи доведена до состояния ad absurdum . Линкольн возносит фермеров до небес, «курит фимиам» публике, откровенно льстит ей. Здесь важно и то, что, преувеличивая достоинства фермеров, автор значительно преуменьшает свои достоинства. В этом тоже просматривается прием гиперболизации – преувеличения своих недостатков (что, в общем-то, не соответствовало действительности).

Причина особой «любви» Линкольна к этому маркеру – далеко идущие политические цели и задачи. Гипербола ритора – это ни что иное как «движущая сила», «мотор», который «вывезет» великого политика на вершину власти. Сквозь «нагромождение» лести угадывается рев «толпы», которая выражает свой восторг оратору за столь восторженные похвалы в адрес простых фермеров.

“I presume I am not expected to employ the time assigned me, in the mere flattery of the farmers, as a class . My opinion of them is that, in proportion to numbers, they are neither better nor worse than any other class … But farmers, being the most numerous class, it follows that their interest is the largest interest . It also follows that that interest is most worthy of all to be cherished and cultivated …”.

Авраам Линкольн – не так прост, как кажется. Он не может постоянно унижать себя, быть на коленях перед «толпой». Уже через несколько строк он произнесет фразу, из которой видно, что оратор прекрасно разбирается во всех тонкостях сельскохозяйственного процесса, что он – человек знающий и достойный. Но фермеры уже «проглотили наживку» в виде лести, а Линкольн получил свою «порцию» голосов избирателей. Через год он будет избран Президентом Соединенных Штатов. Удивительно то, что через два года после избрания Авраам Линкольн подпишет Указ об учреждении Департамента сельского хозяйства США. Значит ли это, что он оказался верным предвыборным обещаниям? А может быть, он совсем не лукавил, когда превозносил фермеров? Что бы то ни было, его лингвистические гиперболы с характерным «фимиамом» преувеличений и оттенком иронии по отношению к простым труженикам имели историческое продолжение в виде реальных шагов по признанию фермеров как класса, как важнейшей составляющей американского общества.

Совершенно в другом свете предстает публичная речь Уинстона Черчилля. Рафинированный аристократ, он славился тщательной подготовкой текстов выступлений, особенно, если дело касалось Палаты Общин. Иногда Черчилль рисковал, заранее публикуя в известных изданиях свои еще не произнесенные речи. Так случилось с “Army Reform”: текст этой публичной речи он направил сначала в газету “The Morning Post”, и лишь спустя несколько дней, 13 мая 1901 г., Спикер Палаты Общин предоставил Уинстону Черчиллю возможность говорить.

Заседание было посвящено животрепещущей проблеме – увеличению военных расходов. Черчилль был среди тех немногих, кто был против. Изысканная, образованная, начитанная, разносторонне развитая (многие – выпускники Оксфорда и Кембриджа) публика Палаты Общин и сложность ситуации, когда большинство членов парламента выступали в поддержку новых финансовых средств для министерства обороны, выдвигали особые требования к автору публичной речи. Эрудиция не подвела Уинстона и на сей раз. В качестве основного лингвистического «оружия» он избирает иронию.

На реплику министра обороны о необходимости помочь генералам, которые вернулись из Южной Африки и «остались не у дел», Черчилль отвечает почти что иронической сентенцией: «Меня всегда воспитывали на понимании того, что генералы существуют для армии , а не армия для генералов ».

“…my right hon. friend to-night, who asked pathetically, ‘What are we to do with our generals?’ When they come home from South Africa with no more worlds to conquer they must keep their hands in, and they must be provided with an army, even if it does cost thirty millions a year, to enable them to keep their hands in, and to save them from getting out of practice. I am, I know, a very young man , but I confess I never heard anything like that before . I had always been led to believe that the generals existed for the Army, and not the Army for the generals ”.

Во многих случаях ирония Уинстона Черчилля – это направленная ирония, доведенная до сарказма.

“…if the capacity of a War Minister may be measured in any way by the amount of money he can obtain from his colleagues for military purposes, the right hon. Gentleman will most certainly go down to history as the greatest War Minister this country has ever had ”.

Начитанность публики дает Черчиллю возможность облекать иронию в любые стилистические формы. Когда один из оппонентов называет призывы Уинстона к сокращению военных расходов «избитой фразой», тот парирует, используя Ветхий Завет. Реплика Черчилля остра, отточена, драматична.

“I think, with as much reason , you might also call the Ten Commandments a hackneyed tag ”.

Великий оратор умело пользуется в своих речах и всевозможными «грамматическими» категориями текста, среди которых отдается предпочтение категории исторической ретроспекции. И здесь опять он опирается на фоновые исторические знания членов английского парламента.

“…in view of the fate that befell the last Chancellor of the Exchequer, who was obdurate , can we wonder that the present distinguished occupant of that office has been compelled to bow before the storm ?”

В этом абзаце Уинстон с гордостью возвращает аудиторию к предыдущему министру финансов – своему отцу, лорду Рандольфу Черчиллю, который демонстративно ушел с поста, не смирившись с непродуманным повышением военных расходов. И тут же в ироническом контексте упоминается нынешний министр финансов, слабость которого усиливается заключительной метафорой “to bow before the storm”.

* * *

Анализируя в процессе прохождения модульного курса «Искусство публичной речи» лучшие образцы ораторского искусства – тексты речей величайших политических деятелей в истории Великобритании и США, – студенты научились распознавать и выделять средства художественного выражения, овладели техническими приемами академической и риторической коммуникации. Обучающиеся определили, что выбор типизированных средств языкового выражения обусловлен экстралингвистическими факторами: психологическими, прагматическими, историческими.

Результатом диахронического анализа иноязычного материала явилось следующее:

– выработаны общенаучные, общелингвистические, научно-исследовательские, инструментальные компетенции. (Методы лингво-стилистического анализа экстраполируются на любые тексты по специальности.);

– приобретены социолингвистические компетенции;

– выработано умение использовать основные методики систематизации и формализации знаний;

– выработано умение анализировать, собирать и документировать вербальные и невербальные, языковые и внеязыковые компоненты речевой деятельности;

– выработано умение построить публичное высказывание, а значит и умение правильно строить свою речь вообще, в том числе и академическую.

Студенты убедились в том, что иностранный язык – один из немногих предметов, изучение которых в неязыковом вузе способствует возможности экстраполяции выработанных компетенций на другие (специальные) дисциплины. Особыми узами иностранный язык связан с историей. Исторический контекст является важнейшим компонентом при обучении иностранному языку. Но и иностранный язык, в свою очередь, дополняет историческое образование, выступая в качестве медиума культурно-исторических знаний в Историко-архивном институте.

Погружаясь в историко-культурные аспекты иноязычного текста, студенты обогащают свои фоновые знания, расширяют свой кругозор, участвуют в «диалоге» культур. Познавая лучшее, что есть в других культурах и цивилизациях, обучаемые воспитывают положительные качества и в самих себе. И в этом воспитании гражданственности, в этом паритете обучения и воспитания – совпадение целей и задач истории и иностранного языка как дисциплин основной образовательной программы.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.