Университетский потенциал исторического знания и исторического образования в контексте современной российской модернизации. Часть 5 | История современной российской исторической мысли: конференции в РГГУ | Конференции, выставки, круглые столы

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Конференции История современной российской исторической мысли: конференции в РГГУ Университетский потенциал исторического знания и исторического образования в контексте современной российской модернизации. Часть 5  
Университетский потенциал исторического знания и исторического образования в контексте современной российской модернизации. Часть 5

Антонова И.Б.

Президентская риторика США как средство интерпретации политической реальности: к постановке проблемы

Понятие «президентская риторика» вошло в научную литературу Соединенных Штатов наряду с понятием «риторическое президентство». Последнее выступает как предмет исследования политологов и акцентирует их внимание на самом факте президентской коммуникации, а точнее – на необходимости института президентства публично актуализировать свою политическую позицию риторическими средствами; при этом сами риторические средства остаются за скобками политологической науки. Их наряду с другими вербальными и невербальными способами выражения изучает президентская риторика, уходя корнями в риторическую традицию времен Аристотеля.

Существует более чем достаточное количество фундаментальных работ, посвящённых истории президентской риторики, её жанрам, индивидуальным стилям и риторическому президентству в целом. Постоянство исследовательского интереса к заявленной теме объясняется просто: в процессе изменений, связанных с использованием в президентской коммуникации сначала радио (Ф.Д. Рузвельт с его «беседами у камина»), а впоследствии телевидения (частые ТВ обращения Дж. Кеннеди к нации), началась постепенная, но неуклонная медиатизация самого института президентства, которая изменила его статус (он стал оказывать гораздо большее влияние на внутреннюю и внешнюю политику страны), а заодно и статус президентской риторики, превратив её в один из основных источников институциональной власти, усиленный законным (однако не подкреплённым в Конституции США) правом президента актуализировать в публичной речи (через медиа средства) свою власть когда, где и по любому выбранному им поводу.

Итак, такого рода медиа-риторизация института президентства даёт начало и новой президентской риторике, которая под воздействием СМИ всё чаще выступает средством множественной интерпретации и реинтерпретации политической действительности. Чтобы проанализировать данный феномен, нам необходимо осветить как минимум пять связанных с ним вопросов:

1)   Функции президентской риторики США и ее роль при оценке характера президентской деятельности в тот или иной исторический период;

2)   От президентской риторики к президентской деятельности, или о соотношении слова и дела в политике;

3)   Смысловые концепты, фреймы и риторические прецеденты, лежащие в основе президентской риторики США, как средства интерпретации политической реальности;

4)   Кризис президентской риторики США и его последствия;

5)   Влияние языка политики на исторический процесс.

Риторическому анализу будут подвергнуты не отдельные жанры президентского языка (инаугурация, Обращение к Федеральному Собранию и т. д.) и даже не индивидуальные стили отдельных американских президентов, а лишь небольшая, но, на наш взгляд очень привлекательная и потенциально значимая ее часть, а именно – памятные фразы (memorable phrases), произносимые президентами США в тот или иной исторический период. Определение этой части президентской риторики как наиболее аттрактивной не случайно: первое требование, предъявляемое к памятным фразам – их фонетическая и стилистическая привлекательность для слуха и зрения (ear and visual appeal). Ласкающая слух фраза, произнесенная более 200 лет назад выдающимся американским оратором и политиком Патриком Генри “Give me liberty or give me death” или всем известный жёсткий императив Дж. Кеннеди “Don’t ask what your country can do for you; ask what you can do for your country” – идеальные примеры не только фонетической, но и стилистической привлекательности этих фраз. А вот насколько соответствует политической реальности то, что называется содержательной стороной политической риторики, мы рассмотрим, обратившись к вопросу о функциях памятных фраз президентов, и как по-разному их содержание может быть интерпретировано в процессе исторического развития.

Вторая (после аттрактивной) функция памятных фраз – определять и оценивать прошлое. Так, фраза “Ich bin ein Berliner” напоминает о существовании Берлинской стены, знаменитое “Governments derive (извлекать) their power from the consent (согласие) of the governed” определяет роль народа в ходе мировой истории, а такие фразы как “nothing to fear but fear itself” и “segregation tomorrow and segregation forever” заставляют вспомнить, кто их произносил и по какому поводу. Однако памятная фраза далеко не всегда выступает в качестве тезиса к основной теме высказывания и далеко не везде отражает ключевую проблему политического дискурса. Так, фраза Мартина Л. Кинга (ставшая хрестоматийной не только в США, но и за их пределами) “I Have a Dream”, на самом деле не ключевая и к логосу всей речи имеет более чем косвенное отношение. Главным требованием Кинга в этой речи была реализация обещания демократии, борьба за гражданские права в демократическом обществе. Сама же фраза служит не более чем эмоциональной компонентой, призванной романтизировать и идеализировать будущую демократию. Еще более противоречивой, с точки зрения интерпретации ее в ходе истории, является фраза в инаугурационной речи Дж. Кеннеди “Ask not…” Прежде чем Кеннеди начал своё президентство этой фразой, он пришел к выводу, что памятная риторика его предшественников Вудроу Вильсона и Франклина Рузвельта уже не имеет того воздействия, которое отличало её на момент произнесения. Программа В. Вильсона «Новая свобода» обещала нации новую экономическую политику, а «Новый курс» Ф.Д. Рузвельта – безопасность и помощь тех, кто в ней нуждался. «Новая граница» Кеннеди не была пакетом обещаний, скорее, пакетом вызовов. Новый президент не предлагал народу ничего конкретного, а выражал намерение спросить с самих американцев. Тема самопожертвования нации, эксплицитно выраженная в этой фразе, представляет некую призму, через которую можно оценивать и переоценивать не только президентство Кеннеди, но и тот исторический период, на который оно приходится. Интересным в этой ситуации является тот факт, что содержательная переоценка этой фразы произошла чуть ли не с первых дней президентства Кеннеди: последний сразу же заявил себя как ярый сторонник федерализма, проповедуя принципы государственной поддержки и финансовой помощи. Действия, предпринимаемые Кеннеди впоследствии, не соответствовали принципу “Ask not…”, но это не помешало самой фразе остаться в анналах истории риторического президентства США, опровергнув тем самым утверждение спичрайтера Кеннеди Т. Соренсена: «Большая политика имеет потенциал стать великой речью, но речь по слабой и непоследовательной политике, независимо от словесного оформления, не выдержит испытания временем»   (1). Справедливости ради следует отметить, что в случае с Кеннеди его воздействующая риторика (включая и эту фразу) не просто осталась в исторической памяти нации, но и является некоей эманацией индивидуального стиля президента Кеннеди. А факт явного содержательного противоречия между тем, что говорилось и что делалось президентом, даёт нам право обсудить вопрос о соотношении слова и дела в политике.

Отвечая на вопрос, какую роль играет язык в политике (и в президентской деятельности в частности), большинство политологов, историков и коммуникатологов сходятся во мнении, что язык есть средство реализации той или иной государственной политики, а я бы добавила, что язык – это и средство, с помощью которого человечество творит историю, аккумулирует историческое знание, нередко подвергая это знание интерпретации, реинтерпретации, переосмыслению. Безусловным является тот факт, что интерпретационный ресурс политического языка (как и языка вообще) огромен, практически неисчерпаем, но даже в ситуациях, не требующих переосмысления того или иного исторического события (в процессе которого язык будет выполнять целый комплекс разновекторных функций) любое политическое действие (начиная от инаугурации президента и заканчивая его обращением к нации в случае кризиса или войны), описывается языком, находит своё выражение в языке, и наконец реализуется через язык. С другой стороны, возвращаясь к теме президентской риторики, следует отметить, что публичное слово политического лидера становится в момент его актуализации и политическим действием. Так, обращаясь к нации в момент инаугурации, ещё не президент становится президентом, подтверждая речью легитимность своей власти; высказывая возражения по поводу принятия закона, президент фактически совершает политическое действие, на основании которого Конгресс, а в нашем случае Дума вынуждены пересмотреть проект. Объявляя в стране кризис, президент способствует тому, что граждане начинают интерпретировать свою жизнь как «жизнь в кризисе» (риторика Кеннеди). Аналогичным образом риторическое конструирование некоторыми политическими деятелями реальности, населённой врагами и шпионами, навязывало целым народам жизнь в атмосфере подозрительности и страха (риторика Сталина). Последние примеры кажутся нам наиболее интересными с точки зрения использования в президентской риторике именно тех смысловых концептов и тех риторических прецедентов (термин Г.Г. Хазагерова   (2)), которые навязывают массовому сознанию интерпретацию политической реальности «глазами политического лидера» вне зависимости от того, насколько точно эти интерпретации соответствуют политической реальности. Именно поэтому следующий вопрос, подлежащий рассмотрению, связан со смысловыми концептами, риторическим прецедентом и политическим фреймом.

Зададимся вопросом: какие именно смысловые концепты лежат в основе президентской риторики (и памятных фраз в том числе)? В её американском варианте первую группу составляют отдельные понятия, обозначающие позитивные символы прогрессивной политики (как солидарность, справедливость, мировое сообщество и т. д.). Перечисленные и многие другие концепты подобного рода фиксируют точку зрения на предмет самого президента, предлагая, а иногда и просто навязывая массовому сознанию определенную точку зрения, или целый сценарий, позволяющий заданным образом интерпретировать (фрейминг), а иногда и реинтерпретировать (рефрейминг) политическую реальность, хотя в контексте наших рассуждений понятие политической реальности носит более чем метафизический характер. Создание такого фрейма требует от политика не только и не столько спорадического использования единичных смысловых концептов, даже и представленных в различных языковых рядоположениях. Необходима твёрдая опора на тщательно отобранную политическую лексику, которая ориентируется на аудиторию, повод, место и топику политической риторики. Всё это способствует массовой концептуализации окружающего мира в соответствии с выбранной политической стратегией. Памятные фразы из президентской риторики, собранные вместе по тематическому признаку, дают начало целому фрейму, который позволяет толковать историю США определённым, если не сказать заданным способом. Так, утверждения типа “All people are created equal” или “Liberty and Union, now and forever, one and inseparable” или “Government of the people, by the people, for the people” способствуют отождествлению Америки со страной, которая со времён своего основания вела долгую борьбу за демократию.

Что же такое фрейм? Придуманный когда-то лингвистом Ч. Филмором и внедрённый в язык политики политологом Дж. Лакоффом, фрейм представляет собой «фиксированную точку зрения на предмет, когда понятия его определяющие, постоянно встречаются в одном наборе». Так, собранные в один фрейм концепты прогрессивной политики (солидарность, дружба и т. д.) воспринимаются массовым сознанием как некие традиционно позитивно и единогласно акцептируемые единицы политического языка. Однако употребление этих же концептов, но в других контекстах приведёт к тому, что «массовое сознание будет сопротивляться»   (3). Подобное сопротивление объясняется более чем банальной причиной: «Люди не склонны менять свои убеждения, а тем более – менять своё поведение даже под речевым воздействие политического лидера; поэтому, чтобы убедить их сделать это, оратору необходимо соотнести это изменение с чем-то, во что безоговорочно верит аудитория»   (4). Хрестоматийный пример политического фрейма, предлагаемый Дж. Лакоффом, – это словосочетание «освобождение от налогового бремени». Использованному в другом контексте слову «налоги» массовое сознание будет сопротивляться, считает Лакофф, поскольку новые сочетания потребуют дополнительной работы. Под дополнительной работой Лакофф подразумевает рефрейминг – изменение видения политической реальности, её реинтерпритация.

Новое восприятие потребует нового говорения, а это значит, что новые фреймы потребуют новой риторики, поскольку только она с её каноническими и неканоническими стратегиями убеждения способна их активировать. Концепты же прогрессивной политики и общечеловеческих ценностей, глубоко заложенные в американскую политическую риторику, ещё долгое время будут считаться релевантными, а значит не подлежащими рефреймингу: достаточно сказать, что из семи основных тем президентской риторики тема общечеловеческих ценностей остаётся наиболее популярной, занимая второе место (на первом месте – темы международной политики) в рейтинге восьми послевоенных (начиная с Гарри Трумэна) американских президентов. Анализируя причины такой устойчивой популярности именно этих тем и используемых в них концептов, автор книги «Нюансы правления» Родерик Харт пишет: «Темы экономики, международных конфликтов и принципов правления легко встраиваются в президентский дискурс, но так же легко уходят из него, а политическая проповедь никогда не расценивается как неуместная»   (5). Автору «Нюансов…» вторит американский политолог Жак Эллал: «Для европейцев подобное «выставление напоказ» своих национальных ценностей – это повод для раздражения и критики. Они не понимают, почему американские политики посвящают десять процентов своей риторики разговорам об общечеловеческих добродетелях. Они не понимают, почему на такую риторику всегда находятся слушатели. И наконец, они не понимают, почему именно президент (а не кто-нибудь другой!) призван говорить на эти темы, и почему эти темы в исполнении президента так скучны и банальны.» Эллал объясняет проповедническую топику американских президентов их риторической рефлексией, возникшей как результат активного вмешательства в президентский дискурс СМИ. Это, по мнению Эллала, создало условия для «политизации американского общества» и «риторизации института президентства США»: «Сегодняшняя риторика президента имеет целью отвлечь его от реальных дел, а граждан – от осознания политической реальности в том виде, в котором она существует». По мнению Эллала, «режим, который много говорит об общечеловеческих ценностях, – это режим, вольно или невольно эти ценности отрицающий»   (6). Итак, самое время поговорить о том, что Эллал называет режимом, а именно – о риторизации института президентства, о кризисных явлениях в нем происходящих и об их последствиях.

Риторизация института президентства напрямую связана с его публичностью. Характеризуя президентскую коммуникацию как публичную, американский политолог Д. Райф пишет: «Даже если учитывать лишь временной и количественный факторы, нельзя не согласиться с тем, что современные президенты посвящают больше времени и внимания коммуникации, чем раньше: действительно, каждый следующий после Ф.Д. Рузвельта президент чаще выступал публично, чем предыдущий… при этом граждане Соединённых Штатов считают вполне естественным и уместным выступления президента часто, подолгу и по любым общественно значимым вопросам, вне зависимости от того, затрагивают они темы официальной политики или нет…»   (7). Аналогичные доводы, связанные с публичностью президентской коммуникации, приводит и Родерик П. Харт: «Ясно, что президенты используют речь не только во время предвыборных кампаний: они всё чаще посвящают почти весь свой рабочий день публичному дискурсу, и многие американцы пришли к выводу, что процесс правления возможен лишь тогда, когда он сопровождается речью президента»   (8). Отождествление президентской риторики с самим процессом правления неизменно приводит к девальвации того, о чём публично говорит президент. В связи с этим академические круги дискутируют вопрос о сокращении публичных выступлений президента и о необходимости прибегать к ним лишь в случае острых социально-политических ситуаций (риторика кризиса или войны). Существует и противоположная точка зрения, в соответствии с которой президентская ораторика должна пронизывать жизнь социума вне зависимости от критерия событийности, а президент должен воспринимать само течение жизни как повод для её риторизации (именно такой была ораторика Дж. Кеннеди и Р. Рейгана). Крайняя точка зрения на этот вопрос высказывается теми учёными, которые считают девальвацию языка власти наряду с очевидными неудачами президентской риторики поводом для объявления кризиса самой модели риторического президентства в США. В качестве альтернативы предлагается реформа самого института президентства, цель которой – вернуть президенту его исходные (заложенные в Конституции) функции (отнюдь не предполагающие выполнение им роли политического лидера или народного трибуна). Это должно естественным образом привести к преобразованиям и в самой президентской риторике.

Сдвиг в дискурсе власти, произошедший в последние десятилетия, – это сдвиг в сторону предвыборной риторики и одновременный отход от риторики правления. По мнению американского специалиста в области речевых коммуникаций Сиднея Блументаля, «постоянная звучащая предвыборная риторика есть политическая идеология нашего времени. Она сочетает в себе работу над созданием образа и точный стратегический расчёт. Под её воздействием сам процесс правления постепенно превращается в предвыборную кампанию, в инструмент, предназначенный для поддержания популярности президента»   (9). В этих наблюдениях – имплицитно заложенная уверенность в том, что, вступив в должность, президент должен немедленно оставить риторику предвыборных кампаний, популизма и плебисцита (последний из перечисленных – термин Теодора Лоуи) и вооружиться истинной риторикой власти, основанной на трёх канонах убеждения, известных ещё со времён Аристотеля. Перспектива подобной кардинальной трансформации языка власти не представляется нам возможной по ряду причин, главная из которых – крайняя медиатизация самого института американского президентства. В условиях президентской коммуникации средства массовой информации – не просто посредник при установлении контакта между президентом и массовой аудиторией: СМИ изначально (ещё со времён «бесед у камина» Ф.Д. Рузвельта) диктуют логику этого контакта, в соответствии с которой главную роль в президентской коммуникации играет не президент, а его имидж: телегеничность, внешность, умение «преподнести себя», то есть всё то, что изначально отвлекает общественное внимание от важных событий, превращая риторику президента в демагогию, а его самого – в политический спектакль. В качестве политика-спектакля начинал Ф.Д. Рузвельт с его «беседами у камина», продолжали Дж. Кеннеди и Р. Рейган. Наличие политического теле-шоу и политика- спектакля, играющего в нём заглавную роль, приводит к тому, что процесс поиска консенсуса (который так необходим в политике!) включает всё меньшее количество рационально представленных аргументов и всё большее число манипуляций общественным мнением. Манипулирование в значительной степени повторяет процесс фрейминга, закрепляя в массовом сознании традиционные и создавая новые смысловые концепты, которые в конце концов актуализируют и новую, не существовавшую до этого политическую реальность. Безусловную победу в области создания такой реальности одержал Рейган, «вбросив» через СМИ субъективно оценочный концепт «империя зла» в отношении бывшего Советского Союза; не менее убедительной риторическим успехом был созданный задолго до правления Рейгана фрейм «война с бедностью» Линдона Джонсона. Но, пожалуй, настоящим триумфом риторики власти стали концепты «кризис» и «кризисная ситуация» Дж. Кеннеди. На чисто языковом уровне при создании фрейма «кризис» его авторами проделывалось всё то, что описал в своей книге «Партия, власть и риторика» Г.Г. Хазагеров: в начале событие (пока не претендующее на реальное существование) получает имя (например, «кризис» или «культ личности» или «перестройка»), затем с ним связываются определённые словесные формулы и яркие образы, и наконец создаются публичные тексты, которые надолго (если не навсегда) остаются в общественной памяти. Следующий уровень призван перевести чисто риторическое событие в разряд реально существующих: для начала президент по центральному телевидению объявляет, что в стране начался кризис, настаивая на том, что кризисная ситуация требует от него решительных мер и призывая нацию полностью поддержать его. На самом деле в случае с Кеннеди события 2 и 4 апреля 1964 г., вряд ли, могли расцениваться как кризисные, если бы президент своим обращением к нации не прервал в один из этих дней популярное теле-шоу в прайм-тайм и не выступил с осуждением действий американских кораблей. Пример с «кризисом» (и не одним!). Кеннеди сколь показателен, столь и распространён, но сама ситуация кризиса не создаёт. Скорее, восприятие президентом ситуации как кризисной, а главное – риторика, которой он пользуется для её описания – маркируют событие как кризисное. Поскольку президент имеет немедленный доступ к СМИ, а Конгресс не имеет альтернативных источников информации (которые могли бы быстро проверить или поставить под сомнение предоставленную информацию), президент сталкивается с минимумом оппозиции для реализации желаемой политики. В результате происходит изменение общественного восприятия политической действительности, и президент в этой ситуации не просто актуализирует в своей речи некоторые смысловые концепты: он выступает носителем самого смысла, представленного в этих концептах, тем медиумом, посредством которого граждане интерпретируют окружающий мир.

Таким образом, политическая и президентская риторика зачастую метафизична по своей природе: произнося речь, президент посредством своей риторики создаёт реальность, которая, по его мнению, требует от него действий. Другими словами, он описывает мир так, как он его видит, но в котором живём мы. Это может быть мир (сконструированный риторикой Р. Рейгана), в котором силы Свободы и Добра одерживают моральную победу над силами Зла. Или это может быть мир равных возможностей, сконструированный риторикой Л. Джонсона. Или это может быть мир опасного кризиса, сконструированный Дж. Кеннеди. Преобладание именно такого восприятия действительности целиком зависит от того, насколько искусно сконструирован фрейм и нет ли более искусно созданного фрейма, рекламирующего контр-действительность.

Приведённые нами рассуждения отнюдь не означают, что в мире не происходит никаких событий. Они происходят. Но при этом они не несут в себе никакого имманентного смысла. Этот смысл присваивают им люди, доказывая его правомерность остальным. Именно риторика в её подлинном, аристотелевском смысле призвана обеспечить человечество теми средствами, которые помогли бы ему совершить прыжок от события к смыслу. В связи с этим риторика не только метафизична, но и эпистемологична. Древний как мир трюизм «назвать вещь значит овладеть ею» имеет значительный научный потенциал для тех, кто начал изучать политическую и президентскую риторику. Ведь именно язык помогает нам аккумулировать любое знание и историческое в том числе. Может быть, начиная понимать динамику современного политического языка власти, мы начнём понимать и динамику тех процессов, которые происходят сегодня в нашей истории.

Примечания

(1) Тазмина А.Т. Проблемы современной американской президентской риторики. Абакан, 2001. С. 74.

(2) Хазагеров Г.Г. Партия, власть и риторика. М., 2006. С. 20.

(3) Почепцов Г.Г. Стратегические коммуникации. К., 2008. С. 99.

(4) Charteris-Black J. Politicians and Rhetoric: the persuasive power of metaphor. Basingstoke & New York, 2006. P. 21.

(5) Hart R.P. The Sound of Leadership. Presidential Communication in the Modern Age. Chicago, 1987. P. 7.

(6) Цит. по: Hart R.P. Op. cit. P. 55.

(7) Ryfe D.M. Presidents in Culture. The Meaning of the Presidential Communication. 2005. P. 148.

(8) Цит. по: Hart R.P. Op. cit. P. 7.

(9) Цит. по: Paine R. When Saying is Doing // Politically Speaking: Cross-Cultural Syudies of Rhetoric: www.annual reviews. org/doi/pdf/10.1146/annurev.an.13.100184.002021.

Дацишина М.В.

Управление смыслом сообщения: из опыта нацистской пропаганды на временно оккупированных советских территориях. 1941–1944 гг.

Язык пропаганды всегда подчиняет жизненный опыт человека требованиям доктрины, считает известный американский специалист Роберт Лифтон. Примат доктрины ярче всего проявляется в постоянном сдвиге между самим этим опытом и его крайне абстрактной интерпретацией – между подлинными чувствами и их подложной каталогизацией. Это в значительной степени связано со специфической аурой полуреальности, которую создает пропаганда (5:511).

Какие приемы использовались нацистской пропагандой в повседневных практиках на временно оккупированных советских территориях (далее ВОСТ)?

Далеко не все из них были придуманы нацистами. Эти приемы, с современной точки зрения, были хрестоматийными, банальными, традиционными для манипулирования смыслом сообщения. В свое время они были заимствованы нацистами частично у талантливых британских пропагандистов времен Первой мировой войны, частично – у американских коллег-специалистов в области политической рекламы; известные труды У. Липпмана и племянника З. Фрейда – Эдварда Бернейса (10) по политической рекламе были известны в Германии. Более того, полемика с У. Липпманом, как и перевод его статей, сегодня обнаружены в материалах описанной в 2006 г. украинской части материалов Оперативного Штаба Альфреда Розенберга (4). Работы Гитлера и Геббельса только дополнили теорию пропаганды, которая была применена на практике сначала в Германии, затем – во всех оккупированных странах Европы и, конечно, на территории СССР. Подходы к пропаганде и к ее составной части- языку пропаганды- были общими для всех стран. Вместе с тем, тексты нацистской пропаганды на ВОСТ имели свои особенности.

Во-первых , в период наступления немецкой армии и отступления Красной Армии язык нацисткой пропаганды был языком победной реляции; обращение к населению ограничивалось деловитостью и сухостью регламентов и правил; крушение планов молниеносной войны придает нацистской пропаганде напыщенный стиль. Провал блицкрига зимой 1941 г. вызвал к жизни метафоры: «позиционная война», «Генерал Мороз» (в другом варианте – «Генерал Зима»), «крепость Европа», «крепость Германия», «крепость Берлин»; управляя смыслом сообщения, пропаганда сдвигает настоящее в будущее: «конечная победа». Широкое распространение получают эвфемизмы: «подвижная оборона», «гибкая оборона», на периферии военных действий кое-где «понижается сопротивляемость». Таким образом, текст нацистской пропаганды перестает быть текстом убеждения (регламент, инструкция, приказ) и становится текстом мобилизации, воздействуя на чувственные аспекты получателя сообщения.

Во-вторых , изменение ситуации на фронте меняет само содержание текстов, их фактологическое наполнение. Метким является замечание Ильи Эренбурга, что к январю 1943 г. немецкая пропаганда переходит от географии к истории (9:353): если на первом этапе войны нацистская пропаганда активно использовала географические названия в тексте для обозначения стремительного продвижения немецкой армии, то после сражения под Москвой зимой 1941–1942 гг. широко используется вброс исторических текстов в современность – Геббельс проводит параллели с блестящими победами нацистов в прошлом, которым предшествовала «эра борьбы». Тяжелое положение немецкой армии в настоящем объясняется как закономерный этап, за которым обязательно последует спасительный поворот – «темнее всего бывает перед рассветом». На заключительном этапе войны в нацистской пропаганде адресация к прошлому сменяется картинами будущего: она изобилует призывами работать и сражаться за новую Европу, где будут реализованы ожидания социального мира и справедливости. Таким образом, нацистская пропаганда вновь демонстративно уходит в мир образов.

В-третьих , особенностью текста нацистской пропаганды на ВОСТ был негласный запрет на использование определенных метафор. Например, выражения вечная Германия , вечный Рейх , тысячелетний Рейх , т. е. метафоры религиозного преодоления времени, получившие широкое распространение внутри Германии, – на ВОСТ не использовались. В коллаборационистской прессе на ВОСТ нельзя было встретить выражений «великая Россия», «Россия - Третий Рим» и пр.

Перейдем от описания общих особенностей текста пропаганды на ВОСТ к характеристике основных приемов по управлению смыслом сообщения.

1. Широкое применение получают эвфемизмы с упором на лексемы с положительной семантикой. Объясняя оккупацию советских территорий, нацистская пропаганда в качестве ключевой использовала метафору свободы . Таким образом, военная оккупация называлась освобождением. «Германские войска пришли как освободители от большевизма. Тому, кто будет вести себя спокойно, мирно и послушливо, нечего опасаться» (8: РГАСПИ Ф. 69 Оп. 1. Д. 1141. Л. 113). Соблюдая принцип фюрерства, нацистская пропаганда делает центральной фигуру Гитлера-освободителя, цветные или черно-белые плакаты с изображением которого миллионными тиражами распространялись в оккупированных городах.

В послевоенных воспоминаниях немецкие пропагандисты признавались, что в лагерях для советских военнопленных вербовка в Русскую освободительную армию Власова проходила тоже под лозунгом свободы: «Среди пленных мы узнавали, кто из семей пострадал от большевиков, и использовали это в разговорах и беседах с ними <…> Успех нашей пропаганды зависел от правильно подобранных слов с упором на слово «свобода ». Необходимо было внушить мысль о том, что немцы стремятся к созданию нового человеческого общества» (1: 113–114).

Эвфемизмы с опорой на лексемы с положительной семантикой получают широкое распространение на ВОСТ. Вот наиболее типичные примеры созданного нацистскими пропагандистами новояза. Пособничество в борьбе против партизан, т. е. участие в организованных массовых убийствах своих сограждан, называлось актом благодарности немецкой власти за возвращение земли (8: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1142. Л. 91).

Убийство жителей называлось необходимой мерой для обеспечения их безопасности : «Жители, находящиеся на улице после 9-ти часов вечера, могут быть застрелены без всякого предупреждения. Эти меры приняты для защиты и спокойствия населения» (8: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1142. Л. 43).

2. В рамках управления смыслом сообщения оккупационные власти используют пропагандистский прием переноса части на целое.

Изъятие в рамках одного района, проводимое оккупационными войсками, названо акцией, предпринятой в масштабах всей страны. Таким образом, отдельный район в тексте отождествлялся с целой страной, все население которой сдает теплые вещи для немецкой армии.

3. Оккупационные власти активно использовали прием переименования. При любом социальном потрясении, считал известный исследователь языка нацистской Германии Виктор Клемперер, действуют две тенденции: «во-первых, воля к совершенно новому, когда резко подчеркивается разрыв с предшествующими нормами, а во-вторых, потребность в подключении к существующей традиции для оправдания новизны. Нельзя быть абсолютно новым, всегда приходится возвращаться к тому, против чего нагрешила сменяемая эпоха: назад к человечеству, или к нации, или к нравственности, или к подлинной сущности искусства <…> Отчетливо проявляются обе эти тенденции в наименованиях и переименованиях» (6: 99). Так, переименование улиц и населенных пунктов на оккупированных территориях шло по двум направлениям – 1)возвращение дореволюционных названий или 2) переименование на немецкий лад (8: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1142. Л. 224).

Все названия сельсоветов (в оккупации – волостей), которые были советскими, менялись на новые названия. Например, Первомайская волость была переименована в Ливскую; Красноармейская – в Нащёкинскую; Красная – в Сутокскую; Луначарская – в Езерищевскую; Пролетарская- в Лопатовскую; Знаменская – в Чайкинскую; Калининская – в Лужковскую; Чайкинская – в Луковскую (8: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1 Д. 1142. Л. 224). Обращает на себя внимание двойное переименование (А меняется на B ; B меняется на С ; в обоих случаях достигалась главная цель - уничтожение советских обозначений населенных пунктов).

Автор статьи пока не обнаружил в российских архивах информации о специфике выбора имен для новорожденных или рекомендации со стороны оккупационных властей при регистрации младенцев.

Частным случаем переименования можно считать введение системы новых обращений на ВОСТ. Так, на собраниях по выбору сельских старост в деревнях Жилетово, Тонино, Осеньевская слободка и др. Московской области было заявлено, что называть друг друга товарищами не нужно, обращаться друг к другу нужно «гражданин», а к старосте – «господин» (8: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 94. Л. 18).

4. Обратным приему переименования был прием использования готовых формул при условии придания им нового смысла. Опираясь на опыт пропаганды внутри Германии, нацисты продолжают использовать привычные дефиниции или словесные формулы, наполняя их новым смыслом. В ряде случаев продолжала применяться советская терминология при изменении смысла понятий. Так, натуральные налоги в виде продуктов, сена и пр., которыми облагалось население оккупированных районов, назывались не экспроприацией, изъятием или грабежом, а госпоставкой (8: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1142. Л. 26).

В другом случае использовалась форма традиционного советского лозунга с изменением некоторых элементов. Лозунг в газете «За Родину» призывал: Трудящиеся всех стран, соединяйтесь в борьбе против большевизма, за справедливый мир и свободный труд! (8: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1158. Л. 8).

Используя опыт нацистской Германии, пропагандисты на ВОСТ использовали прием новой расшифровки старых аббревиатур. Так, СССР теперь расшифровывался не «Союз Советских Социалистических Республик», а как «Смерть Сталина Спасет Россию».

5. Частью языковой политики было ведение немецкого языка как обязательного на оккупированной территории. Немецкий язык, наряду с языком занятой области, использовался при обозначении улиц и населенных пунктов. Одной из причин было требование прагматики военного времени. Двойное обозначение улиц – на русском (латышском/украинском/белорусском и пр.) и немецком языках - облегчало ориентацию немецких войск на местности. Второй, но не менее важной причиной, была подготовка населения к осуществлению плана «Ост», согласно которому часть населения СССР подлежала германизации, значительная часть – выселению в восточные районы или уничтожению, оставшаяся часть должна была стать обслугой для вновь прибывающих немецких колонистов (2: 248–279).

Так, в январе 1942 г. в Брянском округе было приказано во всех населенных пунктах и на развилках дорог поставить на дорогах столбы с табличками на немецком и русском языках с указанием, до какого пункта ведет дорога и какое расстояние до него в километрах (8: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1143. Л. 22).

Введение обозначений на немецком языке, расширенное преподавание немецкого языка в школах на оккупированных территориях, своеобразная агрессия иноязыка приводили к искажениям в самих русских текстах. Например, в переписке различных подразделений оккупационных администраций встречаем: «Инспектурой окружного отдела была произведена проверка» (8: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1142. Л. 234).

Нацистская пропаганда делила эмпирический мир на «чистый» и «нечистый», на абсолютно хороший и абсолютно злой. Хорошими и чистыми являлись идеи, чувства и действия, которые совместимы с тоталитарной идеологией и политикой; все остальное следовало квалифицировать как плохое и нечистое (5: 503).

Как обозначались «свои» и «чужие» в нацистской пропаганде на ВОСТ?

В нацистской пропаганды на ВОСТ обозначение малой социальной дистанции чаще всего выполняли местоимения. На страницах коллаборационистской прессы читатель мог встретить заголовок: «Генерал-лейтенат Власов в сопровождении своих офицеров совершает поездку по освобожденным областям России» (8: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1158. Л. 12). Нацистская пропаганда не могла назвать генерала Власова «нашим» с учетом реального положения дел; она не могла его назвать «вашим генералом» в расчете на русских военнопленных, так как до 1944 г. Гитлер не соглашался на создание Русской Освободительной Армии. Гитлер опасался вооружать русских военнопленных идеей национальной независимости России. Именно поэтому в нацистской пропаганде стали использовать местоимение «свой», которое, с одной стороны, обозначало короткую социальную дистанцию; с другой стороны, предполагало оппозиционера в контексте «свой-чужой».

Кроме того, в нацистской пропаганде слова свой, самоуправление, самооборона, самостоятельный исключали слова захват, оккупация , говорили о якобы независимости и добровольности созданных оккупантами администраций, подчеркивали, что инициатива их создания принадлежит населению оккупированных территорий. Пропаганда оккупантов въедалась в плоть и кровь населения через отдельные словечки, обороты речи, конструкции предложений, вдалбливаемые в массовое сознание миллионными повторениями и поглощаемые им механически и бессознательно. После года оккупации, когда частями Калининского и Западного фронтов были освобождены села и деревни, стало очевидным, насколько действенной оказалась нацистская пропаганда.: «Этот год, прожитый под немецким игом <...> оставил глубокий след в психологии населения <…> Например, в беседе с нами люди <…> говорили «немцы ушли, а русские пришли», «вон идут ваши части», «полетел русский самолет» (8: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1158. Л. 12).

Показательно, что сам оккупационный режим нацистские пропагандисты называли «новым порядком»; названия коллаборационистских газет на всех оккупированных территориях обязательно содержали в своем названии слово «новый»: «новый путь», «новости (название города)». Новизна, обновление, новость – это антитеза чему-то отжившему, отслужившему свой срок, вынужденному уйти, оставить историческую сцену. Обновление также ассоциируется с молодостью. Молодость – с силой, потенцией, продолжением жизни. Итак, социально близкие обозначались в нацистской пропаганде на ВОСТ с помощью слов свобода, освободитель, новый, свой.

Для обозначения социально чуждых (коммунисты, партизаны, евреи, лидеры стран-участниц антигитлеровской коалиции) нацистская пропаганда использовала одни из самых древних метафор – метафоры болезни и зооморфные метафоры . Например, в сентябре 1942 г. в отчете о карательных акциях против партизан можно было прочитать:«9-й ротой должна быть уничтожена зараженная бандами деревня Борисовка». Нацисты наполняют прессу на ВОСТ статьями антисемитского содержания. Местность традиционного проживания евреев называлась зараженной оспой (черной смертью) территорией ; обозначение мест проживания евреев на карте сравнивалось с бумагой, засиженной мухами (3); еврейское население обозначалось как народ, осужденный богом ; скверный из народов; лицемерный, хитрый, вредный, подделывающий деньги и портящий товары; отнимающий средства жизни на рынках; не знающий другого искусства, кроме лжи и обмана; владельцы чесоточных бань; не брезгующий никакими позорными средствами (3).

Можно сказать, что указания по управлению семантикой текста поступали напрямую из Берлина. В июле 1942 г. рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер приказал, чтобы название «партизаны» более не использовалось, следовало пользоваться названием «бандиты» (8: РГАСПИ. Ф. 625. Оп. 1. Д. 47. Л. 50). Оккупационные власти повсеместно начинают использовать термин «бандиты» вместо «партизаны» во внутренней переписке и переписке с Берлином. Вместе с тем, на оккупированных территориях в переписке между оккупационными администрациями разных уровней эти термины использовались как синонимичные в период всей оккупации.

В данном случае использовался прием экстансиональной синонимии, т. е. использование синонимов как равнозначных, но не тождественных выражений, соотнесенных с одним и тем же денотатом (предметом). Итак, для обозначения социально чуждых нацистская пропаганда использовала экстансиональные синонимы, зооморфные метафоры и метафоры болезни.

Однако самым популярным приемом нацистской пропаганды был прием смеховой коммуникации. В коллаборационистской прессе, печаталось, как правило, не фотографическое, а карикатурное изображение лидеров СССР, США и Великобритании. Сталин, Черчилль, Рузвельт и их окружение выставлялись в комичном свете. Таким образом, сообщение в канал коммуникации попадало вместе с его интерпретацией. Нацистская пропаганда учитывала социальный состав населения на оккупированных территориях, где преобладали сельские жители. Заигрывая с крестьянством, нацистские пропагандисты активно использовали фольклорные формы. Частушки регулярно печатались в коллаборационистской прессе в специальных рубриках. Обычно указывалось, на мотив какой популярной народной песни их нужно исполнять. Таким образом, в этом случае использовались готовые музыкальные формы: старая, привычная, форма наполнялась новым смыслом. Стремление привлечь население к сотрудничеству подтолкнуло нацистских пропагандистов к проведению конкурсов на лучшие антисоветские частушки и песни. Сегодня трудно сказать, какая часть частушек присылалась читателями, какая компилировалась редакторами газет. Вряд ли поток присылаемых писем в редакции был велик, особенно в условиях известного дефицита бумаги и особенностей контроля почты на оккупированных территориях. Однако учет читательской аудитории, бывшей, преимущественно жителями сельской местности, был важным аспектом технологии управления смыслом сообщения.

Выводы. Основными задачами языковой политики на ВОСТ, наряду с подчинением и регламентацией, было создание для населения новой реальности, которая должна была объяснить присутствие оккупационных войск, а впоследствии исключить восприятие их как оккупантов, мобилизовав население для борьбы с общим врагом. Невозможность полностью контролировать канал коммуникации (появление альтернативных источников в виде партизанских листовок, газет, радиосообщений) вынуждала нацистских пропагандистов активно использовать управление смыслом сообщения. Борьба за сознание населения оккупированных территорий требовала активно использовать управление семантикой текста; ни один пропагандистский текст не помещался в канал коммуникации без придания ему предпочтительного смысла. Социально близкие обозначались эвфемизмами с опорой на лексемы с положительной семантикой – освободитель, новый, свой, самостоятельный, свободный; умаление социально чуждых происходило через помещение их в контекст смеховой коммуникации, при помощи экстансиональной синонимии, метафоры болезни и зооморфной метафоры. При выборе форм смеховой коммуникации учитывался социальный состав населения на ВОСТ. Нацистская пропаганда использовала классическую схему выведения из-под влияния альтернативного текста (прежде всего, советской пропаганды) – создание эффекта комического или порождения чувства отвращения и скрытой угрозы. То, что смешно или вызывает отвращение, не может представлять угрозу, быть авторитетом или социально доминировать (7). Выведение из-под влияния советской пропаганды обеспечивалось уничтожением советских названий и тотальным переименованием с опорой на топонимы немецкого или дореволюционного происхождения. Закрепление нового, предпочтительного, смысла достигалось с помощью использования готовых формул при условии придания им нового смысла. В устойчивые старые символы вкладывалось новое содержание, и с этим новым содержанием они входили в сознание людей. Последняя технология была наиболее опасной: система понятий оставалась прежней, человек продолжал мыслить привычными символами, но семантическое наполнение было тем, которое вкладывала в него нацистская пропаганда.

Примечания

(1) Алиев К.-М.И. В зоне «Эдельвейса». М., 2005.

(2) Ахтамзян И.А. Нацистский генеральный план «Ост» // Великая Отечественная война: происхождение, основные события, исход: документальные очерки. М.: МГИМО-Университет, 2010.

(3) Datsishina M.V. The Nazi Propaganda of Anti-Semitism in the Temporary Occupied Territories of the USSR in the Interpretation of the Soviet Political Elite: Doctrinal Dictates and Pragmatic Demands. Lietuvos istorijos studijos (vol. 27). 2011.

(4) Деятельность оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга в оккупированной Европе в период Второй мировой войны // Справочник-указатель архивных документов из киевских собраний. Киев, 2006.

(5) Лифтон Р.Д. Технология «промывки мозгов». СПб., 2005.

(6) Клемперер В. LTI. Язык Третьего Рейха. Записная книжка филолога / Пер.с нем. А.Б. Григорьева. С.: Прогресс-Традиция, 1998.

(7) Поршнев Б.Ф. Контрсуггестия и история (Элементарное социально-психологическое явление и его трансформации в развитии человечества) // http://psyfactor.org/lib/porshnev.htm

(8) Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). С учетом специфики архивного справочного аппарата, автор в сносках последовательно указывает фонд (Ф.), опись (О.), дело (Д.), лист (Л.).

(9) Эренбург И.Г. Война.1941–1945. М.: ООО «КРПА Олимп», 2004.

(10) Подробнее см.: Додд У. Дневник посла Додда. 1933–1938. М., 2005; Бернейс Э. Пропаганда. 1922. http://obuk.ru/science/63251-yedvard-bernejs-propaganda.html; Липпман У. Общественное мнение. М.: Изд-во фонда Общественное мнение, 2004.

Андросова Д.Н.

Идеологические дисциплины высшей школы СССР для иностранных студентов в 1956–1964 гг.

Высшая школа – важный механизм подготовки государственно-политической элиты. В условиях Хрущевской десталинизации и демократизации СССР система высшего образования оставалась средством продвижения советской модели общественного устройства   (1). Одной из важных проблем обучения иностранных студентов стало целенаправленное обучение предметам, раскрывающим идеологию коммунизма и все атрибуты воспитательной политики: истории КПСС, философии, политэкономии, научному коммунизму и пр. Содержание образования, в первую очередь, идеологических дисциплин, оставалось фактором, влиявшим на биполярность послевоенной системы международных отношений.

Идеологические дисциплины были обязательной частью учебных программ всех вузов СССР (технических и гуманитарных). С появлением иностранных студентов, обучение этим дисциплинам встретилось с разным отношением правительств зарубежных государств к нему. Несмотря на то, что идеологический блок знаний подвергался срочному переосмыслению и подверстывался под новые веяния, шли острые дискуссии о трактовке тех или иных событий и явлений, их оценок в учебниках. Первый секретарь Посольства СССР в ПНР Н. Брызгалов сообщал в ЦК КПСС, что на встрече польских выпускников советских вузов 2–3 ноября 1956 г. в Варшаве отмечен ряд «неудач». Они объяснялись тем, что «часть старой польской интеллигенции недружелюбно» относится «к советской науке и соответственно к молодым специалистам, получившим образование в советских вузах». Это связано с тем, что общественные науки в Польше считались более развитыми, чем в СССР, что порождало скептическое отношение к их содержанию в советских вузах. На встрече, отмечал Н. Брызгалов, высказывались и откровенно антисоветские мнения, вплоть до предложения отозвать из СССР польских студентов. Высказывались мнения и о том, что в СССР еще сохранился культ личности и «реакционный натиск на Польшу»   (2). Очевидно раздражение навязываемым давлением не только на студентов. Содержание в данном случае, исторических знаний, их трактовка не воспринимались польскими историками, особенно проблем интерпретации нахождения Польши в составе Российской империи.

Проявилась тенденция сопротивления идеологическому воздействию на студентов со стороны правительств и самих участников советских программ обучения. Правительства Индонезии, Ирана, Сирии, Китая и др. постоянно требовали, чтобы их студентам не преподавали общественные науки, связанные с идеологией коммунизма   (3). Документы свидетельствуют об открытом неприятии и даже запрете изучать идеологические дисциплины. Студентам из Индии, ОАР, Ирака и некоторых других стран через посольства запрещалось посещать такие занятия. О нарушении запрета сотрудниками посольств собиралась информация через других студентов: нарушителей фотографировали при посещении ими занятий.

Правительства Камбоджи, Алжира, Того, Цейлона, Марокко, Мали, Нигера, Руанды, Гвинеи и др. занимали двойственную позицию. Они открыто не возражали, но «советовали» студентам не посещать означенные курсы и так сужать ареал распространения коммунистической идеологии в мире   (4).

Министерство высшего образования СССР предлагало оговорить организацию обучения общественным наукам студентов из капиталистических стран: «по нашему мнению, для студентов из капиталистических стран надо ввести изучение общественных наук не обязательным [условием], имея при этом в виду необходимость усиления политико-воспитательной работы на основе марксистско-ленинской идеологии»   (5).

Однако прием студентов продолжался при условии, что в вузах СССР иностранцы будут обучаться в соответствии с советскими учебными планами и программами. Считалось, что на них распространяется весь объем вузовских учебных программ. Трудности его реализации, конечно, отмечались. Но проводился наступательный курс в учебном процессе. Краткие вступительные курсы общественных дисциплин обзорного характера читались уже на подготовительных факультетах, или вводились как «факультативные».

Иностранные студенты в советских вузах часто сами выступали против лекций, семинаров, показов фильмов и распространения властями идеологической и политической литературы   (6). Однако находились студенты, несмотря на запреты, активно посещавшие такие занятия. Их мотивация обуславливалась реакцией на обострение межгосударственных отношений в сфере идеологии или на отношение к коммунистическим партиям в своих странах (Китай, Албания). Заведующий кафедрой истории КПСС Московского химико-технологического института Рухов говорил, что из 230 иностранцев в институте «в прошлом году [1960 – авт.] было 57 китайцев. В этом – уехали на каникулы, думали, вернутся или нет? Вернулись все, только 3 задержали там для “трудового воспитания”, потому что эти ребята относились к нам доброжелательно»   (7). Наиболее активно посещали такие занятия немногочисленные студенты капиталистических стран, участвовали в дискуссиях и пр. Преподаватели отмечали, что с большим вниманием студенты относились к лекциям о национальном вопросе, опыте его решения в СССР, национально-освободительных движениях.

На обучение идеологическим дисциплинам иностранным студентам накладывало отпечаток различие в мировоззрении, образовательной подготовке студентов. Преподаватели ставили вопрос о целесообразности комплектации вузов группами студентов из однородного ряда стран для улучшения качества учебы.

При распределении студентов по вузам, напротив, чаще использовался «разброс» студентов по разным вузам для «вливания» их в «общие потоки». Тем не менее, перевешивало мнение о том, что «вряд ли стоит вовлекать иностранцев в общие потоки. Надо специфически строить курс». Более того, при наличии достаточной их численности наметилась тенденция обучать идеологическим дисциплинам «отдельными потоками». Так, для студентов из Польши, Болгарии, Чехословакии стремились создать отдельные потоки, но не удалось, так как они относительно свободно владели русским языком и могли изучать предметы в общем потоке. Большие ставки делались на влияние студенческой среды. Особое внимание уделялось советским студентам, учащимся вместе с иностранными студентами и живущими с ними в общежитиях.

Остро встал и вопрос об учебниках. 22 октября 1963 г. на совещании руководителей кафедр общественных наук университетов и институтов (философии, политэкономии, истории КПСС) по вопросу усиления их роли в идейно-воспитательной работе со студентами-иностранцами поднимался вопрос нехватки учебников по курсу «Советский Союз» на иностранных языках. Уровень владения русским языком многих студентов, особенно из слаборазвитых стран, был недостаточным, студенты просили учебники на родных языках или языках-посредниках. Выяснилось, что восприятие идеологических дисциплин столкнулось необходимостью владеть соответствующим словарным запасом и лексикой и идеологизированной семантикой русского языка. Самым трудным оказалось преодоление различия в мышлении. Естественно, сказывались не преодоленные пороки в содержании самих предметов: их догматизм, начетничество, боязнь сложных вопросов и другое подобное.

Не был решен вопрос о том, на каком языке предпочтительнее читать курсы общественных наук – на русском, на родном языке или на языке-посреднике студентов. Приводились примеры усвоения материала на том и другом языке, констатировались трудности с наличием учебных пособий и соответствующих кадров, владеющих не только родным языком студентов-иностранцев, но и языками-посредниками.

В технических институтах к воспитательной работе среди студентов-иностранцев стремились привлечь «предметников», но «преподаватели и профессора специальных и общих дисциплин считают, что воспитательной работой должны заниматься только товарищи, которые здесь присутствуют, а они – только наукой».

Остро стоял вопрос о кадрах. Распределение студентов дробными партиями, затем по отдельным потокам для изучения общественных дисциплин приводило к перегрузке часами работников соответствующих кафедр, что требовало не только дополнительного финансирования, но и координации учебных планов, выделения учебных часов в общей учебной сетке. Встал вопрос о выделении должности декана по идеологическим дисциплинам.

Преподаватели утверждали, что эффективней идет индивидуальная работа. Организовывались экскурсии в музеи и пр. Иностранные студенты расселялись в общежитиях с советскими студентами. Проводились вечера вопросов и ответов, читались специальные лекции, сориентированные на студентов азиатских или африканских стран. Проводились общие собрания иностранцев, где выступали преподаватели с докладами, приглашались старые большевики, «активные деятели, знавшие Ленина».

Кинолектории, лекции советских чиновников и высшего партийного руководства, проведение особых закрытых семинаров с обсуждением проблем национально-освободительного движения   (8), использование способных студентов в качестве сотрудников ТАСС для ведения радиопередач на своем родном языке   (9) также являлись важными шагами политической власти создать из иностранных студентов политически активный социальный слой, с симпатией относившегося к СССР. Для тех, кто плохо понимал русский язык, читались курсы общественных дисциплин на арабском, японском, английском, французском и испанском языках   (10).

Таким образом, в 1956–1964 гг. выявлено большое количество проблем с обучением иностранных студентов общественным дисциплинам: идеологических, организационных, профессиональных. В изучаемые годы гражданские вузы СССР окончили будущий Президент Сомали Абдикасим Салад Хассан (биологический факультет МГУ, 1965 г), Президент Румынии Ион Илиеску и премьер Госсовета Китая Ли Пен (учились в одной группе на гидроэнергетическом факультете Московского энергетического института, в 1955 г. окончили с красными дипломами). Выпускник Сельскохозяйственной академии им. Тимирязева Алему Абебе стал заместителем председателя Совета Министров и членом Политбюро ЦК РПЭ   (11). Многие современные арабские дипломаты и 30% сотрудников МИД Эфиопии окончили советские вузы   (12).

Примечания

(1) СССР и ЮНЕСКО: документы и материалы, 1954–1987. Т. 1. Комиссия СССР по делам ЮНЕСКО / Сост.: И.Д. Никулин. М., 1989.

(2) Там же.

(3) РГАНИ. Ф. 5. Оп. 35. Д. 221. Л. 56.

(4) Там же. Д. 221.

(5) ГА РФ. Ф. Р-9396. Оп. 19. Д. 27. Л. 1–8.

(6) Там же.

(7) Там же.

(8) РГАНИ. Ф. 5. О. 35. Д. 202. Л. н/у.

(9) Там же. Д. 221. Л. н/у.

(10) Там же. Д. 202. Л. н/у.

(11) ГАРФ. Ф. Р-9661. Оп. 1. Д. 337. Л. 3.

(12) Там же; Демченко А. Внутренние факторы формирования внешней политики стран Арабского Востока // Вестник МГИМО. 2010. №1

(10) .

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.