Университетский потенциал исторического знания и исторического образования в контексте современной российской модернизации. Часть 9 | История современной российской исторической мысли: конференции в РГГУ | Конференции, выставки, круглые столы

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Конференции История современной российской исторической мысли: конференции в РГГУ Университетский потенциал исторического знания и исторического образования в контексте современной российской модернизации. Часть 9  
Университетский потенциал исторического знания и исторического образования в контексте современной российской модернизации. Часть 9

КРУГЛЫЙ СТОЛ
«ИСТОРИЯ И ЛИТЕРАТУРА»

Фельдман Д.М.

История «бакланки»: поэты, функционеры и советский уголовный кодекс

«Бакланка – мелкое хулиганство, статья 206. УК РСФСР» (Бронников А.Г. Дубягин А.П., Боровкова Г.В., Достанбаев К.С., Коршунов А.С., Леонов А.И., Дихтеренко В.П., Пухов Д.И. Толковый словарь уголовных жаргонов. М., 1991. С. 15)

Функционерская атака

12 февраля 1927 г. «Правда» опубликовала статью Н.И. Бухарина «Злые заметки», где, как известно, была сформулирована политическая оценка всего литературного наследия С.А. Есенина. Читатели должны были уяснить, что бухаринская оценка – официальная. Такой вывод подтверждался не только статусом издания, но и статусом автора статьи. Редактор главной партийной газеты, функционер Политбюро ЦК ВКП (б), идеолог советской экономической политики, которого И.В. Сталин тогда называл своим другом, настаивал, что «есенинщина – это самое вредное, заслуживающее настоящего бичевания явление нашего литературного дня»   (1).

Начал Бухарин, не с есенинского наследия. С рассказа о публикации другого поэта начал: «В последней книжке “Красной Нови” я наткнулся на стихотворение “Российское”…».

Понятно, что речь шла о номере журнала, изданном в декабре 1926 г. Как раз там было опубликовано вроде бы случайно замеченное редактором «Правды» стихотворение П.Д. Дружинина   (2).

Строфу из него и привел Бухарин ‑ для начала. Привел в качестве образчика явной нелепости:

О, Русь чудесная! Жива ты,

Как живы русские блины.

Твои соломенные хаты

Овсяной тайною полны!

Бухаринский комментарий был весьма язвителен. Все «российское», по словам редактора «Правды», сводилось у Дружинина к блинам: «Никому, конечно, невозбранно и в прозе, и в стихах возвеличивать в патриотическом азарте “русские блины” (тем более что этим ремеслом занимаются все “русские” трактирщики в европейских городах)…».

В общем, здесь Дружинин, если верить Бухарину не сказал ничего плохого или хорошего. Но, по словам автора статьи, дальнейшее он читал с изумлением:

Своя земля как кладень древний,

Над ней кочует свет и мрак.

И в каждой хате есть царевна,

И в каждой улице дурак.

На них цветные сарафаны

И залихватские штаны...

На кой же чорт иные страны,

Кромя советской стороны!

И я люблю тебя такую

С тоской и горечью полей

И не отдам твою тоску я

За всех заморских журавлей.

Тут поэт, если верить автору статьи, перешел границы допустимого в советской печати. Умышленно, нет ли, но перешел: «Это уже не только “национальная ограниченность”. Это просто-напросто шовинистическое свинство. В “старое, доброе время” выдающуюся роль в деле кристаллизации российской националистической идеологии играл, как известно, квас. Отсюда – “квасной патриотизм” – выражение, которое считалось бранным в устах всякого мало-мальски прогрессивного человека. Теперь, на десятом году диктатуры пролетариата, как видим, место кваса с успехом заняли блины».

Читатели «Красной нови» должны были б заметить, что Бухарин по сути вырвал цитаты из контекста. В силу чего совокупность цитат обрела черты пародии. Уместны были б возражения, и к ним автор статьи подготовился: «Могут сказать о некоторой дозе иронии у идеолога блинов, штанов, царевен и дураков. Слушаем-с! Но ирония-то эта – ирония юродствующих. Это юродство входит, как составная часть, в совокупную идеологию новейшего национализма “а la moujik russe”: “мы-ста по-мужицки, по-дурацки” и т. д., и т. п. Эта “древляя” юродствующая идеология для конспирации напяливает на себя “советский” кафтан».

Подразумевалось, что «советский» ‑ лишь «кафтан». Дежурная фразеология, демонстрация лояльности. Остальное ‑ ложно. Вот и в данном случае, отмечал Бухарин, «одно только словосочетание: “кромя советской стороны” выдает сразу всю свою фальшь, натасканность, неискренность, внутреннюю противоречивость».

Инкриминировав Дружинину «фальшь» и «неискренность», Бухарин обосновывал главный тезис. Если верить автору статьи, «Российское» – лишь один из множества аналогичных примеров: «Вышеприведенные лирические “изъяснения”, несмотря на свое, так сказать, интимно-физиологическое содержание, имеют крупное общественное значение: это, повторяем, целая идеология. С легкой руки Сергея Есенина, этой “последней моды” дня, у нас расползлось по всей литературе, включая и пролетарскую, жирное пятно от этих самых “истинно русских” блинов».

Вот таким образом Бухарин и перешел к есенинскому наследию. А далее сформулировал приведенную выше политическую оценку. Причем специально оговорил, что ссылки на талант в данном случае неуместны: «Есенинский стих звучит нередко, как серебряный ручей. И все-таки в целом есенинщина – это отвратительная, напудренная и нагло раскрашенная российская матерщина, обильно смоченная пьяными слезами и оттого еще более гнусная. Причудливая смесь из “кобелей”, икон, “сисястых баб”, “жарких свечей”, березок, луны, сук, господа бога, некрофилии, обильных пьяных слез и “трагической” пьяной икоты; религии и хулиганства, “любви” к животным и варварского отношения к человеку, в особенности к женщине; бессильных потуг на “широкий размах” (в очень узких четырех стенах ординарного кабака), распущенности, поднятой до “принципиальной” высоты, и т. д.; все это под колпаком юродствующего quasi-народного национализма – вот что такое есенинщина».

Нечто подобное, согласно Бухарину, культивировалось в литературе и ранее. В досоветскую эпоху. И в советскую эпоху тоже, причем не по недоразумению: «Эту жалкую традицию литературных слюнтяев “мощно” подпирает есенинщина, “поднимая” опоэтизирование безволия до высоты опоэтизированного хулиганства гуляющих “истинно-русских” “ухарей”. Это есть стремень есенинщины, а не “советские” устремления, которые оказались совсем не по плечу Есенину, всеми своими эмоциональными корнями сосавшему совсем другие соки из окружающей жизни».

Есенин, как утверждал Бухарин, не имел отношения к «советскому». Напротив, иную традицию пропагандировал: «И все это наше рабское историческое прошлое, еще живущее в нас, воспевается, возвеличивается, ставится на пьедестал лихой и в то же время пьяно рыдающей поэзией Есенина и его многочисленных подражателей и подражательниц».

Впрочем, утверждал Бухарин, не Есенин как таковой наиболее опасен. Наиболее опасны новоявленные идеологи, есенинскую популярность использовавшие. Вот они-то, утверждал Бухарин, «долбят камень нашей советской общественности изо дня в день “национализируя” на свой салтык нашу литературу. А некоторые простачки им подсвистывают, им подпевают, не разобрав как следует, что к чему».

Есенин, по словам Бухарина, был орудием противников советского государства. Хотел ли, нет ли, неважно. Объективно – был. Посредством есенинских стихов утверждались заодно и ксенофобские установки. В частности, антисемитизм, традиционно ассоциируемый с «квасным патриотизмом», о котором упомянул Бухарин: «Некий разговорец насчет “жидов” и “инородцев” ‑ вот еще форма воспитания мещанских чувствиц. Так помаленечку просовывает свои идеологические пальцы новая российская буржуазия, сознают то или нет проводники ее влияния на пролетариат, в особенности на пролетарскую молодежь».

В итоге, список обвинений, предъявленных Есенину, был впечатляющим. С необходимостью из всего сказанного Бухариным следовало, что Есенин, вольно ли, невольно ли, был пропагандистом русского национализма, антисемитизма, пьянства, хулиганства, распущенности, т. е. «свинского отношения к женщине».

Бухаринская оценка в аспекте политическом была, казалось бы, исчерпывающей. Пусть не обосновал автор свои выводы есенинскими стихами, ограничившись намеками да обрывками, но эмоций было в избытке. Чем и компенсировался дефицит логических доказательств. И только на один вполне уместный вопрос нет у Бухарина сколько-нибудь внятного ответа. Если в советском государстве Есенин – самый что ни на есть вредоносный поэт, так почему же редактор «Правды» заметил это лишь к февралю 1927 г.?

Неназванные цели

Понятно, что Бухарин подобного рода вопросы предвидел. Даже попытался отвести их заранее. Оговорил специально: «За сутолокой больших и малых дел, которые до краев наполняют дни – а иногда и ночи, – не успеваешь следить за другими “фронтами”, расположенными несколькими этажами повыше “политики цен”, местного бюджета, китайской гражданской войны, английских происков, сырьевой проблемы и тому подобных вещей, которыми “наш брат-мастеровой” (“мастеровой революции”) занимается, так сказать, “по долгу службы”. Но иногда приходится запускать глаз и в эти области».

Вот, стало быть, запустил. Обратил внимание на литературу. Но если литература ‑ тоже «фронт», редактору главной партийной газеты полагалось бы относиться к ней более серьезно. Именно «по долгу службы» полагалось бы. Так что с оговорками ли бухаринскими, или без них, все равно непонятно, почему «на десятом году диктатуры пролетариата», когда минуло более двух лет со дня смерти Есенина, редактор «Правды» решил вдруг сообщить читателям, что есенинские стихи вредоносны. Спохватился.

Однако Бухарин ничего более не стал объяснять. Прагматика статьи была и так очевидна: все, кто Есенина хвалят и публикуют ‑ либо противники советской идеологии, либо «простачки», которые противникам советской идеологии «подпевают, не разобрав как следует, что к чему». Они, «простачки» способствуют – по недомыслию ‑ популяризации «есенинщины». По недомыслию печатают и есенинских эпигонов. Например, Дружинина. Отсюда следовало, что бухаринская статья относилась прежде всего к редактору «Красной нови» ‑ А.К. Воронскому. Он, конечно, в статье не упоминался, зато журнал был назван. И никакие другие издания в статье не были названы. Только «Красная новь», самый известный тогда литературный ежемесячник. Самый авторитетный.

Если пользоваться современной терминологией, можно сказать, что журнал этот изначально был в числе важнейших проектов Народного комиссариата просвещения. Для его создания привлечены были немалые средства. И контролировали его работу весьма тщательно.

12 ноября 1920 г. декретом Совнаркома был учрежден Главный политико-просветительный комитет в составе Наркомпроса. Одной из приоритетных задач возглавленного Н.К. Крупской Главполитпросвета считалась организация советской периодики. В феврале 1921 г. Коллегией Главполитпросвета рассмотрен план выпуска первого «толстого» литературного журнала. Редактором назначен Воронский. Он возглавлял и редакционно-издательский подотдел Главполитпросвета. Помимо Главполитпросвета финансовую и организационную помощь новому журналу оказал ЦК партии   (3).

Это была подготовка к работе в условиях так называемой новой экономической политики. Не удалась экспансия в Европу, война с Польшей была проиграна, и «мировая революция», планировавшаяся большевистскими лидерами, откладывалась надолго. Приходилось восстанавливать прежние государственные и общественные институты, ранее – в перспективе «мировой революции» ‑ признанные ненужными. С окончанием гражданской войны актуализировалась и проблема политики в области литературы. Речь шла о методологии. Понадобилась литература, столь же эффективная в аспекте управления общественным сознанием, что и досоветская. И при этом – не оппозиционная. Понадобилась методология управления литераторами. От них требовалась не только лояльность. Важнейшее условие ‑ профессионализм.

Здесь правительство уже накопило опыт. В первую очередь – армейский. По инициативе наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого с началом гражданской войны мобилизованы были тысячи военных специалистов из числа бывших офицеров. За лояльность «военспецов» отвечали их семьи, однако наркомвоенмор использовал не только террористические методы. «Военспецов» привлекали и стабильно высоким жалованьем, и щедрыми пайками, и прочими льготами. Ну а служили бывшие офицеры под неусыпным контролем военных комиссаров – «военкомов», наделенных чрезвычайными полномочиями. Армейский опыт, по достоинству оцененный В.И. Лениным, использовался также в промышленности и на транспорте.

Разумеется, критерий отбора литературных «спецов» был несколько сложнее, чем армейских или технических. В литературе ‑ формально ‑ чинов не было. Дипломами или иными сертификатами, полученными до возникновения советского государства, профессионализм не подтверждался. Критерий был в основе своей коммерческим. «Спец» ‑ тот, чье имя обеспечивает коммерческий успех издания. Тут важно было мнение розничного покупателя. Если издание в розницу не продается, оно утрачивает и пропагандистский смысл. Не куплено – не прочитано.

Стремлением привлечь «спецов» было обусловлено и создание журнала «Красная новь». Возглавивший журнал Воронский стал тогда главным «литературным комиссаром». Его не без оснований считали креатурой Троцкого, одобренной Лениным. Понятно, что выбор был не случайным. В 1921 г. большевистский стаж Воронского – пятнадцать лет. Да и с Лениным был Воронский знаком лично, еще со времен большевистского подполья. К тому же у Воронского был и солидный опыт организации советской печати в Иваново-Вознесенске   (4).

Главному «литкомиссару» обеспечили финансовые льготы, позволявшие заинтересовать писателей. Заинтересовать гонорарами, не менее высокими, чем в открывавшихся тогда частных издательствах. Формировался своего рода аналог донэповской пайковой системы.

Как известно, популярность «Красной нови» и организованного Воронским издательства «Круг» росла стремительно. Росла и популярность Воронского в качестве литературного критика. Он успешно решал задачу, поставленную Лениным и Троцким. «Спецов» объединял ‑ «на советской платформе». Но как раз тогда, когда журнал Воронского стал наиболее известным и авторитетным в СССР, объявились и влиятельные противники. Именно в среде партийной элиты.

Разумеется, эволюция отношения к журналу было следствием действия политических факторов. Прежде всего – раскола в Политбюро ЦК партии. Борьбы генерального секретаря партии Сталина и его сторонников с Троцким. Еще в начале 1920-х гг. был создан враждебный Троцкому блок авторитетных большевистских лидеров – так называемый триумвират. Наркомвоенмору как наиболее вероятному преемнику тяжело больного и терявшего управление партией Ленину противостоял генсек, заключивший союз с Г.Е. Зиновьевым и Л.Б. Каменевым. Любые инициативы Троцкого сразу же перехватывали триумвиры. И, по возможности, дискредитировали противника. Литература, конечно, не была главной областью интересов Сталина, Зиновьева и Каменева, но в их планы не входило и доминирование Воронского, креатуры Троцкого.

Альтернативный «Красной нови» и «Кругу» проект готовили постепенно, ведь. Троцкий оставался самым популярным большевистским лидером. В мае 1922 г. вышел первый номер журнала «Молодая гвардия». Статус журнала определялся, конечно, статусом издающих организаций. Они были указаны прямо на обложке – ЦК Российского коммунистического союза молодежи и ЦК партии. Собственное издательство тоже появилось. И, конечно, организовано было объединение литераторов «Молодая гвардия». Затем стараниями «молодогвардейцев» была сформирована группа «Октябрь», инициировавшая 1-ю Московская конференция пролетарских писателей, которая открылась в марте 1923 г. Пожалуй, главным результатом конференции стало принятие МАПП так называемой «идеологической и художественной платформы группы “Октябрь”». Напечатал ее журнал «На посту» ‑ в первом (июньском) номере 1923 г. И если у Воронского, согласно планам Троцкого, главными критериями были лояльность и профессионализм, то у МАПП критериями стали большевистское мировоззрение и готовность на уровне литературы реализовать любую партийную директиву. Ну а в первом номере журнала за 1924 г. была опубликована программная статья И.В. Вардина, где редактору «Красной нови» инкриминировались попытки воспрепятствовать реализации большевистской политики. Что и акцентировалось броским заголовком: «Воронщину необходимо ликвидировать»   (5).

Как известно, статья задала тон кампании травли Воронского. Особенно усердствовали напостовцы, не отставала и «Молодая гвардия». Троцкого до поры не решались атаковать непосредственно, зато успешно использовались возможности беллетристики.

Уже в декабрьском номере «Молодой гвардии» за 1922 г. была опубликована повесть А.И. Тарасова-Родионова «Шоколад», надолго получившая репутацию скандальной. В одном из отрицательных героев – представителе ЦК партии Шустром – осведомленные современники не могли не угадать карикатуру на Троцкого. Сходство было заметно и на уровне внешности, и на уровне биографии. Шустрый, подобно Троцкому, носил пенсне, был в прошлом меньшевиком, получил известность как журналист. Многие ветераны партии возмущались тем, что в период гражданской войны Троцкий санкционировал расстрелы даже большевиков, не выполнивших его приказы, вот и следователь Шустрый добился вынесения смертного приговора чекисту, бывшему рабочему, ветерану партии, которого обманули подчиненные. Угадывался в повести и антисемитский подтекст: следователь, жестокий и циничный карьерист, без всякой причины ненавидевший обвиняемого, был евреем, обвиняемый – русским. Прагматика скандальной повести тоже угадывалась. Сам факт публикации должен был подсказать читателям: если возможны такие намеки в журнале ЦК РКСМ и ЦК партии, значит, нет у Троцкого прежнего авторитета и влияния. Вот почему и Троцкий, и его сторонники долго игнорировали антисемитский подтекст не только этой, но и ряда других подобного рода публикаций   (6).

В данном случае не важно, как относились Зиновьев и Каменев к антисемитской карте не раз генсеком разыгранной. Как бы ни относились – до поры не препятствовали. Надо полагать, следовали большевистской традиции, разрешавшей использовать все средства ради победы. Любые печатные высказывания Троцкого – по вопросам литературы, экономики, истории партии – немедленно оспаривались в печати. Полемика шла почти непрерывно. Соответственно, «партийные массы» убеждались вновь и вновь: с Троцким можно и даже выгодно спорить – поддержка обеспечена   (7).

Победы триумвиры добивались поэтапно. И в начале 1925 г. завершен был главный этап. Троцкий ушел с должности наркомвоенмора и председателя Революционного военного совета. В мае он получил назначение в Совет народного хозяйства, что, конечно, свидетельствовало о понижении статуса. Троцкий еще остался в Политбюро ЦК партии, он считался одним из наиболее авторитетных большевистских лидеров, и все же утратил прежнее влияние. Ну а триумвиры по-прежнему использовали любой повод, чтобы дискредитировать Троцкого. И, конечно, Воронского.

Попытки Троцкого печатно заступиться за Воронского успеха не имели. А после отставки Троцкого с поста наркомвоенмора травля стала еще более ожесточенной. Воронский был целью постоянной. Любое рассуждение об ошибках редакции «Красной нови» было ударом по Воронскому, даже если редактор журнала и не упоминался. Он был целью давно объявленной. Троцкий же – далеко не каждый раз названной целью. Но каждый удар по Воронскому был ударом и по Троцкому.

Камни в огородах.

Ситуация не изменилась и в конце 1925 г., когда Сталин, лишив Троцкого былого влияния, принялся за недавних союзников. Триумвират распадался, Зиновьев и Каменев пытались объединиться с Троцким и другими своими недавними противниками, но Сталин, опираясь на подготовленные им «партийные кадры», громил оппозиционеров. И, конечно, вновь и вновь разыгрывал антисемитскую карту.

Руководителям так называемых «низовых парторганизаций» сталинские эмиссары внушали, что оппозиционеры – либо евреи, стремящиеся расколоть чуждую им русскую большевистскую партию, либо обманутые евреями, не понимающие сути оппозиционерских акций. Прием использовался не только при инструктаже партийных функционеров. На уровне литературы тоже.

Едва ли не самой скандальной в 1926 г. стала повесть С.А. Малашкина «Луна с правой стороны, или Необыкновенная любовь». Она была опубликована в девятом номере «Молодой гвардии». Вновь не могли не увидеть осведомленные современники карикатуру на Троцкого в одном из отрицательных героев   (8).

Речь на этот раз шла о причинах так называемой «половой распущенности» в среде партийной и особенно – комсомольской. Проблема была актуальнейшей, постоянно обсуждавшейся в газетах и журналах. Многие журналисты старательно доказывали, что такие популярные в партийно-комсомольской среде лозунги, как «свободная любовь» и «ликвидация буржуазного института семьи» не имеют ничего общего с трудами «классиков марксизма». Логика в данном случае была неприменима, цитаты мешали бы. И опять приходилось советским публицистам обходиться без цитат, апеллировать к чувствам, а не разуму читателей. В лучшем случае наличие проблемы объяснялось ссылками на «пережитки прошлого», досоветского, разумеется, а также на «угар нэпа». А в худшем – на вмешательство неких злокозненных сил. Малашкинская повесть – характерный пример аргументации подобного рода. Ее главный отрицательный герой – Исайка Чужачок – в общежитии некоего вуза пропагандирует разврат как обязательное условие «нового быта». Волею автора наделен отрицательный герой не только «говорящей фамилией», но и акцентом, который при желании можно счесть еврейским. И – полной ясности ради – утверждает идеолог «свободной любви», что его в родном городе называли «маленьким Троцким». Противостоит же Исайке партийный функционер, конечно, русский. Он и просвещает главную положительную героиню, объясняет ей, запутавшейся в многочисленных связях, что «половая распущенность» чужда русскому характеру. Героиня, конечно, убеждается в правоте функционера. И понимает, что нельзя судить обо всех комсомольцах и коммунистах по Чужачку и его адептам, Понимает, что неуместно, рассуждая о нравах партийно-комсомольских, «смешивать детей ответственных работников, детей советских служащих, а больше всего подозрительную молодежь, приехавшую с окраин, с молодежью от станка, настоящей рабочей молодежью»   (9).

Намек был прозрачным. Современникам полагалось угадать, что «подозрительная молодежь, приехавшая с окраин» – недавние обитатели «еврейских местечек», попавшие в крупные города после упразднения «черты оседлости». Они и оппозиционеры, т. е. сторонники Троцкого, и пропагандисты «свободной любви», чуждой русскому характеру. Чужаки они – как Исайка Чужачок и его адепты. Другая интерпретация была невозможна   (10).

Откровенный антисемитизм малашкинской повести возмутил многих критиков. Понятно, что и пытаться нельзя было б написать о причинах, обусловивших появление антисемитской повести в партийно-комсомольском журнале. Цензура пресекла бы такие попытки. Но о фальши, неискренности, отсутствии сколько-нибудь убедительной мотивации поступков и суждений – писали не раз. В том числе и авторитетный большевистский критик В.В. Полонский. Его статью «Критические заметки (о рассказах С. Малашкина) опубликовал «Новый мир» во втором номере 1927 г. Полонский инкриминировал автору повести и пропаганду антисемитизма. Инвектива была пусть и завуалированная, однако – благодаря контексту – вполне очевидна современникам. По словам критика, сказанное малашкинской героиней следовало понимать только как «огульное обвинение всей “нерабочей” молодежи, приехавшей с окраин, против которого необходимо бороться »   (11).

Подразумевалось, конечно, «огульное обвинение» всей еврейской молодежи. Статья была по сути обращена к организациям, издававшим журнал «Молодая гвардия». Значит, обращена к лидерам партии, санкционировавшим публикацию малашкинской повести. Ошибкой предлагал считать ее Полонский. Стыдил.

Он атаковал Малашкина, а вот защитить Троцкого не пытался. К тому времени Троцкий из Политбюро ЦК партии был исключен. И уже не было там ни Зиновьева, ни Каменева, с Троцким солидаризовавшихся. На XV партийной конференции, начавшейся в октябре 1926 г., Сталин, поддержанный Бухариным, добился безоговорочного осуждения всех оппозиционеров.

Разумеется, Бухарин знал о подготовке к печати статьи Полонского. Ему – как редактору «Правды» – надлежало «по долгу службы» знать о подготовке в центральной прессе всех материалов, которые могли бы помешать интригам против Троцкого. Запрещать статью было б вряд ли целесообразно, и ответы Бухарин подготовил заранее. От Малашкина дистанцировался, словно и не было скандальной повести. Но Полонскому и другим критикам, осудившим повесть, все инвективы вернул. Можно сказать, что в чужой огород перебрасывал камни из своего, антитроцкистского. В бухаринской статье речь шла о фальши и неискренности, о пьянстве и пресловутой распущенности. Не случайно упомянут был и «некий разговорец насчет “жидов” и “инородцев”». Только упоминалось это все применительно к Есенину, хотя про есенинские публикации в «Красной нови» не сказал Бухарин ничего. Тут он апеллировал к читательской памяти. Все постоянные читатели «Красной нови» знали, что для журнала 1926 г. был, можно сказать, есенинским. Почти в каждом номере – есенинские публикации. А также статьи о Есенине, воспоминания и т. д.

Получалось, что в «Красной нови» пропагандировались и «шовинистическое свинство», и антисемитизм, и пьянство, и пресловутая распущенность, и хулиганство. И все это – по вине редактора, которому покровительствовал Троцкий. Наконец, Воронский и сам не раз писал о Есенине   (12).

Мало того, Бухарин, имен не называя, читателям напоминал, что Троцкий издавна покровительствовал Есенину. И при жизни Есенина, и после его смерти защищал от нападок «марксистской критики». В частности, статья Троцкого «Памяти Сергея Есенина» была опубликована «Правдой» 19 января 1926 г. Статью, точнее, некролог, помнили и год спустя, ведь мало о ком Троцкий рассуждал так эмоционально, не скрывая личной симпатии. Настаивая, что гибель Есенина – общая потеря. О чем и сказал сразу. Буквально в начале статьи: «Мы потеряли Есенина – такого прекрасного поэта, такого свежего, такого настоящего. И как трагически потеряли! Он ушел сам, кровью попрощавшись с необозначенным другом, – может быть, со всеми нами. Поразительны по нежности и мягкости эти его последние строки! Он ушел из жизни без крикливой обиды, без ноты протеста, - не хлопнув дверью, а тихо прикрыв ее рукою, из которой сочилась кровь. В этом месте поэтический и человеческий образ Есенина вспыхнул незабываемым прощальным светом»   (13).

Бухарин не счел нужным упомянуть о статье Троцкого в «Правде». Оно и понятно: не объяснять же читателям, что воспрепятствовать пропаганде «есенинщины» постольку не мог, поскольку Троцкого еще из Политбюро ЦК партии не исключили. Зато Бухарин дезавуировал все тезисы, выдвинутые Троцким. Надо полагать, держал статью Троцкого перед глазами, когда писал «Злые заметки». Все, сказанное Троцким, воспроизводи Бухарин, как говорится, «с точностью до наоборот», что, конечно, было замечено современниками.

Троцкий, например, утверждал, что есенинская литературная репутация не соответствовала реальному характеру. Подчеркивал: «Есенин слагал острые песни “хулигана” и придавал свою неповторимую, есенинскую напевность озорным звукам кабацкой Москвы. Он нередко кичился резким жестом, грубым словом. Но подо всем этим трепетала совсем особая нежность неогражденной, незащищенной души. Полунапускной грубостью Есенин прикрывался от сурового времени, в какое родился, – прикрывался, но не прикрылся».

У Бухарина же Есенин от есенинской литературной репутации неотделим.

Троцкий ни в чем не обвинял Есенина. Утверждал, что любые обвинения неуместны, даже кощунственны: «Это не в похвалу, ибо по причине именно этой неотмирности мы лишились Есенина. Но и не в укор, ‑ мыслимо ли бросать укор вдогонку лиричнейшему поэту, которого мы не сумели сохранить для себя?».

Бухарин же писал о Есенине с откровенной издевкой, без всякого сочувствия.

Троцкий писал об искренности Есенина. Подчеркивал: «Корни у Есенина глубоко народные, и, как все в нем, народность его неподдельная».

А Бухарин рассуждал о «юродствующем quasi-народном национализме».

Политическая оценка есенинского наследия у Троцкого неоднозначна. И все же он счел нужным акцентировать: «Есенин не враждебен революции и никак уж не чужд ей; наоборот, он порывался к ней всегда…».

А Бухарин иронизировал в связи с есенинскими «"советскими" устремлениями».

Троцкий защищал Есенина. И некролог закончил так же, как начал: «Да здравствует творческая жизнь, в которую до последней минуты вплетал драгоценные нити поэзии Сергей Есенин».

Пафос бухаринской статьи – принципиально иной. Редактор «Правды» настаивал, что «по есенинщине нужно дать хорошенький залп».

Есенин был лишь картой в политической игре. Спор шел по сути не о Есенине. Даже не о «есенинщине». Рассуждения о Есенине и его эпигонах – повод. Бухарин наносил очередной удар Троцкому. Очередной раз дискредитировал. Обозначенной, хоть и не названной целью удара был редактор «Красной нови», партийный функционер, вовремя от Троцкого не отрекшийся. Реальной же целью опять был Троцкий. Оказалось, что он сам виноват сразу во всем. Так сказать, в его огород и были переброшены все камни.

Защитники Есенина могли сколько угодно доказывать, что политические инвективы Бухарина соотнести можно не с Есениным, а с некоторыми есенинскими эпигонами. Аргументы подобного рода никакой роли уже не играли. Написанное Бухариным, оставалось в силе, пока в силе был сам Бухарин. Дискредитацию Бухарина начал Сталин только в 1928 г. К этому времени Троцкий был уже из партии исключен, а затем выслан. Тогда и бухаринская оценка есенинского наследия отчасти утратила актуальность. Политическую.

Рождение «бакланки».

В задачу статьи не входит анализ истории полемики о бухаринских политических инвективах, адресованных Есенину. Существенно лишь то, что вопросы о пресловутой распущенности и хулиганстве оказались практически за пределами обсуждения.

Это закономерно. Вопрос о распущенности – вне политического контекста 1920-х гг. – воспринимается исследователями как личное мнение Бухарина о частной жизни Есенина. Отрицательно характеризующее не Есенина, а Бухарина. Что до хулиганства, так Есенин сам называл себя хулиганом, но политика была, вроде бы, ни при чем. Обвинение в хулиганстве не рассматривается ныне в качестве политического и даже сколько-нибудь серьезного.

А вот Бухарин обвинению в хулиганстве относился серьезно. Неоднократно о хулиганстве упомянул – в связи с «есенинщиной». И в одном ряду с обвинениями именно политическими.

О хулиганстве как раз тогда писали много. Советским законодательством предусматривалась уголовная ответственность за хулиганство. В специализированных юридических изданиях публиковались статьи о социальных корнях хулиганства, выпускались и сборники работ о проблеме борьбы с хулиганством. Официально признавалось, что эта проблема стала особенно актуальной, требующей скорейшего решения в общегосударственном масштабе   (14).

Примечательно, что в досоветском законодательстве не было понятия «хулиганство». На исходе 1890-х гг. оно в массовой периодике уже встречается, к 1910-м гг. частотность использования растет очень быстро, но юридического термина «хулиганства» – нет. Советские же законодатели используют в официальных документах понятие «хулиганство» с 1918 г. Причем без пояснений, как общеизвестное, вроде, например, «взяточничества»   (15).

Можно отметить, что впервые понятие «хулиганство» определено в Уголовном кодексе РСФСР, 1 июня 1922 г. принятом Всероссийским центральным исполнительным комитетом. Но определение внятным не было. В статье 176 указывалось, что «хулиганством» официально именуются «озорные, бесцельные, сопряженные с явным проявлением неуважения к отдельным гражданам или обществу в целом действия».

Подразумевалось, что смысл прилагательного «озорные» общеизвестен, в определении не нуждается. Определения носителям языка не нужны, а если понадобятся, то можно обратиться к справочным изданиям, где и однокоренные слова поясняются. Например, по хрестоматийному Толковому словарю живого великорусского языка, составленному В.И. Далем, «озорничать» – «буянить, буйствовать, самоуправничать, нагло самовольничать, придираться и драться»   (16).

Была и другая группа значений, согласно Далю, менее распространенных. Слово «озорничать» толковалось еще и как «пакостить, прокудить, портить или вредить из шалости»   (17).

По совокупности приведенных выше значений слова «озорничать», так или иначе усвоенных большинством носителей языка, можно было догадаться, что имели в виду законодатели, когда определяли в первом УК РСФСР понятие «хулиганство». Именно догадаться. На большее – сведений уже не хватало.

Для определения юридического термина это кажется странным. Однако подобного рода дефицит информации обусловлен был отнюдь не профессиональной беспомощностью законодателей. Прагматика ст. 176 была очевидна правоприменителям. Была очевидна благодаря специфике норм советской юстиции – даже и нэповских времен.

УК РСФСР готовился, как известно, в качестве аналога соответствующих иностранных правовых документов. Принятие этого документа свидетельствовало об отказе советского правительства от «красного террора». Документ был разделен на две части. Первая – Общая – содержала базовые положения советского права. Основы теории. Ну а в Особенной части описаны виды преступлений и установлена градация наказаний. Все, казалось бы, традиционно. Однако на деле УК РСФСР – документ террористический, обосновавший и узаконивший террористические методы, что и предписывалось изначально Лениным   (18).

Можно сказать, что Общая часть задавала тон. Пожалуй, каждым определением утверждался и акцентировался там принцип не ограниченного ничем произвола законодателей. К примеру, определение такого понятия, как «преступление» было почти без изменений заимствовано из Руководящих начал по уголовному праву РСФСР, принятых Советом народных комиссаров еще в эпоху «красного террора» – 12 декабря 1919 г. Статья 6 УК РСФСР гласила: «Преступлением признается всякое общественно опасное действие или бездействие, угрожающее основам советского строя и правопорядку, установленному рабоче-крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени».

Определяющим в данном случае было понятие «общественная опасность». Его и полагалось бы пояснить далее, но статья 7 ничего по сути не добавляла: «Опасность лица обнаруживается совершением действий, вредных для общества, или деятельностью, свидетельствующей о серьезной угрозе общественному правопорядку».

В общем, получился порочный круг: преступление – общественно-опасные действия или бездействие, а общественно опасные действия или бездействие от прочих отличаются тем, что представляют собой опасность для общества.

Алогичность не смущала законодателей. Советское определение термина «преступление» было новаторским. Традиционно преступление понималось и понимается как нарушение закона, либо предписывающего, либо запрещающего некие действия. И если нет закона, которому противоречило бы некое действие или отсутствие действия, нет преступления. В советском же праве термин «преступление» был определен вне термина «закон». Коль так, правоприменители могли по своему произволу решать, что за действия преступны или не преступны в случаях, не предусмотренных законом.

Более точно уяснить прагматику ст. 176 можно было с учетом структуры Особенной части. Делилась Особенная часть на главы, а главы на разделы, следовавшие в порядке значимости.

Особенную часть открывала глава I – «Государственные преступления». Ее первый раздел, соответственно, «О контрреволюционных преступлениях». Открывала его ст. 57, гласившая: «Контрреволюционным признается всякое действие, направленное на свержение завоеванной пролетарской революцией власти рабоче-крестьянских советов и существующего на основании Конституции РСФСР рабоче-крестьянского правительства, а также действия в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализму коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и т. п. средствами».

Сказано было исчерпывающе. Законодатель вновь дал понять, что вопрос о «контрреволюционности» решается произвольно. Что считать «контрреволюционным» положено определять правоприменителям, реализующим конкретные установки правительства.

Второй раздел – «О преступлениях против порядка управления». Открывала его ст. 74, гласившая: «Преступлением против порядка управления признается всякое деяние, направленное к нарушению правильного функционирования подчиненных органов управления или народного хозяйства, сопряженное с сопротивлением или неповиновением законам советской власти, с препятствованием деятельности ее органов и иными действиями, вызывающими ослабление силы и авторитета власти».

Что за «иные действия» – не пояснялось. Значит, в данной области произвол был тоже не ограничен. Далее, следовала глава о «должностных и служебных преступлениях», после чего описывались «нарушения правил об отделении церкви от государства». Открывала ее ст. 119, в соответствии с которой предусматривалась ответственность за «использование религиозных предрассудков масс с целью свержения рабоче-крестьянской власти или для возбуждения к сопротивлению ее законам и постановлениям».

И только в пятой главе законодатели перешли к описанию «преступлений против жизни, здоровья, свободы и достоинства личности». В пятой главе, после разделов «убийство», «телесные повреждения и насилия над личностью», «оставление в опасности», «преступлений в области половых отношений», следовал раздел «иные посягательства на личность и ее достоинство». Открывала раздел ст. 172, предусматривавшая ответственность за «оскорбление, нанесенное кому-либо действием, словесно или на письме». Далее, после статей, предусматривавших ответственность за различного рода оскорбления и клевету, размещалась ст. 176. Предусматривавшая ответственность за хулиганство.

Описанная выше структура УК и позволяло угадать намерения законодателей. Хулиганством надлежало именовать действия, относящиеся, по мнению правоприменителей, к «посягательствам на личность и ее достоинство», но – по малозначительности – не учтенные в УК. Совершенные, не по злому умыслу, а, что называется, озорства ради. Действия, которые, вроде бы, не ассоциировались с преступлениями государственными, т. е. политическими. И, соответственно, наказания, предусмотренные ст. 176. были почти что минимальные.

Однако у Бухарина обвинение в хулиганстве – в одном ряду с политическими. И это вполне объяснимо.

22 ноября 1926 г. ВЦИК принял УК РСФСР в новой редакции. Структура Особенной части была в новом УК несколько иной. Описанию «контрреволюционных преступлений отводилась вся первая глава. А вторая – описанию «преступлений против порядка управления». Там и оказалась ст. 74, согласно которой «хулиганство» – «озорные, сопряженные с явным неуважением к обществу действия».

В новом определении уже не упоминались «бесцельность». Контекстом словоупотребления и так подразумевалось, что «озорные», значит, «бесцельные». Не упоминалось и «неуважение к отдельным гражданам» В СССР «общество» – всегда важнее «личности», т. е. «отдельного гражданина».

При жизни Есенина обвинение в хулиганстве политическим, конечно, не было. А вот в 1927 году такое обвинение можно было интерпретировать как политическое. Что и сделал Бухарин. В полном соответствии с духом все еще обсуждавшегося в печати нового УК.

Бухарин решал конкретную политическую задачу, используя все средства. Его действия понятны. Но зачем понадобилось законодателям вводить новую трактовку понятия «хулиганство»?

Статистический фантом.

При обсуждении новой редакции УК РСФСР правоведы досоветской выучки еще могли выразить недоумение в связи с невнятностью законодательных инициатив.

С этой точки зрения примечательна статья профессора В.А. Ширяева «Уголовный кодекс РСФСР редакции 1926 г.», опубликованная журналом «Право и жизнь» в четвертом номере за 1927 г. По мнению автора статьи, угадать смысл инициатив можно было разве что по новациям композиционного характера: «Сохранив без существенного изменения систему распределения материала особ<енной> части по отдельным главам, законодатель в пределах этих глав произвел некоторые перестановки»   (19).

Результаты, по словам Ширяева, были неожиданными. Прагматика ряда статей стала принципиально иной: «Наибольшим изменениям в этом отношении подверглась гл. II о преступлениях против порядка управления. Эта группа преступлений прежде всего “повысилась в ранге”, превратившись из вида государственных преступлений в самостоятельную группу, равнозначащую преступлениям контрреволюционным, должностным, хозяйственным и проч.»   (20).

Оценил Ширяев и манипуляции с термином «хулиганство». Весьма критически оценил: «Что же касается ст. 74   (176), то вопрос о перенесении ее в главу о преступлениях против порядка управления представляется спорным, ибо объектом посягательства, согласно новой редакции ст. 74, является общество и его интересы, а отнюдь не порядок управления…»   (21).

Ширяев не считал уместным новое определение термина «хулиганство». И прежнее тоже. Он ссылался на досоветский опыт: «Выплывший за последнее время и вызывавший обширную литературу вопрос о хулиганстве не нов. Еще в последние годы перед войной явления, получившие уже тогда кличку “хулиганство”, привлекли к себе внимание общества и административных сфер. Министерством Юст <иции> в 1913 г. выработан был даже для внесения в Госуд <арственную> Думу соответствующий законопроект»   (22).

К обсуждению, подчеркивал Ширяев, привлекли тогда группу весьма авторитетных русских криминалистов. Они и доказали что с понятием «хулиганство» обычно соотносят действия, уже описанные различными статьями законодательства. Побои различной степени тяжести, оскорбления, причинение имущественного ущерба и т. д. Отличительный признак – «“озорной” характер поведения, т. е. совершение поступков не вследствие мотивов, по которым обычно они совершаются, а скорее ради самых поступков»   (23).

Так называемые хулиганские действия выделяются, как считали русские криминалисты, по критерию весьма спорному. Суть его – неадекватность: «Поэтому, когда реакция не соответствует раздражению, когда действие не соответствует мотиву, это действие именуется обычно “хулиганским”»   (24).

Вполне очевидно, что в досоветский период специальный законопроект о хулиганстве инициировался через Минюст представителям местной администрации. Цель – упростить работу. Слишком трудоемким было каждый раз ставить вопрос о привлечении к ответственности уличного драчуна за сопротивление полиции нанесение побоев, имущественный ущерб и т. п. Факты требовалось еще установить, подтвердить свидетельствами. Мотивы определить, или доказать, что определенных мотивов не было. Надлежащим образом документировать все следственные действия, чтобы передавать материалы на рассмотрение суда. Тут очень часто не хватало ни средств, ни времени. Удобнее было объявив подобного рода случаи хулиганством, ввести для них сокращенную процедуру следствия и суда. Государственная дума инициативу тогда не пресекла, обошлись без новаций. Вот и в советском законодательстве, по мнению Ширяева, без термина «хулиганство» легко обойтись: «“Хулиганский” оттенок, наблюдаемый в других деяниях, предусмотренных законом, едва ли нуждается в особой оговорке закона, так как всегда может быть учтен судом…»   (25).

Ширяев иронизировал. Доказывал, что «хулиганство» – фантом. И появление такого фантома лишь свидетельствует о нежелании, точнее, неумении местной администрации готовить материалы следствия для суда.

Между тем статистика борьбы с хулиганством была, можно сказать, угрожающей. Особо примечательны в указанном аспекте справочные издания. Например, третий (и последний) том Энциклопедии государства и права, подготовленный к печати на исходе 1926 г. содержит пространную статью «Хулиганство» где сообщается: «Если в 1923 г. по РСФСР было рассмотрено судами всего 428 уголовных дел, а в 1924 г. – 763, то в 1925 г. – 1661, и за три квартала 1926 г. – 2438»   (26).

Можно отметить, что количество привлеченных к уголовной ответственности за хулиганство росло лавинообразно. И это материалы только судебные. Количество же случаев, когда судебного рассмотрения не было, т. е. завершившихся так называемым административным взысканиями (каковыми считались обычно кратковременный арест и штраф) было еще более угрожающим. Только в РСФСР административным взысканиям подверглись «за 2, 3 и 4 кварталы 1924 г. – 38786, 52660 и 63778 лиц, в 1925 г. (поквартально) – 64933, 67010, 83570 и 100097, а в 1 и 2 кварталах 1926 г. – 100024 и 111386 лиц…»   (27).

Казалось бы, советское правительство делало все, что возможно. Однако это обманчивое впечатление. На самом деле правительство боролось не столько с преступностью, сколько с позорной статистикой. И борьба с ней еще в 1922 г. началась, когда правительство объявило, что с террористическими методами покончено. Откровенно террористические установки были заменены продуманно невнятными формулировками статей УК. Что и позволяло минимизировать расход времени на следствие и суд. С оппонентами политическими – актуальными и потенциальными справляться удавалось. Но преступления собственно уголовные расследовать с той же легкостью и минимальными расходами было трудно. Города буквально захлестывала уличная преступность. Вот и пригодилась тогда «бакланка», хотя самого названия еще не было.

Намекал Ширяев на обстоятельства всем известные. По графе «хулиганство» весьма часто шло нанесение побоев, причинение имущественного ущерба «отдельным гражданам» или организациям, публичные оскорбления, в том числе и на этнической почве, неповиновение представителям власти, попытки изнасилования. Все действия подобного рода были законодательством предусмотрены. Но тут нужно было собирать доказательства. И если до суда доходило, статистика менялась не в лучшую сторону. В «государстве рабочих и крестьян» статистика должна была свидетельствовать о снижении уровня преступности. Статистика убеждала в обратном. И сроки расследования были слишком велики. В суде возникали трудности. А в случае «хулиганства» процедура доказывания вины существенно облегчалась. Хулиганством счесть можно было почти все. И доказательства тут были не всегда обязательны. Да и привлеченные к ответственности не особо спорили с обвинением. Статья-то полегче. Если спорить – себе навредишь. Сроки расследования сокращались. Упрощалась судебная процедура. Статистика облагораживалась: преступность росла не так быстро. Ну, разве что хулиганство…

К 1926 г. статистические манипуляции уже не давали желаемого результата. И пришлось модифицировать статью, предусматривавшую ответственность за «хулиганство». Объявить «хулиганство» государственным преступлением. Тогда и наказания стали весомей, да и опыт применения внесудебных мер, обычных, когда речь шла о государственных преступлениях, можно было использовать. Без суда отправлять так называемых «хулиганов» в «исправительно-трудовые лагеря» или ссылку.

Нет оснований сомневаться в том, что Бухарин знал о юридических манипуляциях. Точнее, махинациях. Понимал их суть. Что отнюдь не помешало Бухарину манипулировать инвективами в адрес Есенина, Воронского и, разумеется, Троцкого. Редактор «Правды» тоже помог актуализовать терминологические махинации. Тоже «по долгу службы».

«Бакланка» forever.

Примечательно, что начало послесталинской эпохи ознаменовалось изменениями в законодательстве. Но изменения были не принципиальными.

Очередной УК РСФСР, утвержденный Верховным советом РСФСР 27 октября 1960 г., подготовили юристы, обученные и воспитанные в сталинскую эпоху. Других тогда и не было. Похоже, составители были недовольны прежними формулировками базовых понятий советского права. Слишком заметной была террористическая направленность этих формулировок. Нужны были изменения.

В частности, определение термина «преступление» сформулировали заново. Статья 7 УК РСФСР в новой редакции гласила: «Преступлением признается предусмотренное Особенной частью настоящего Кодекса общественно опасное деяние (действие или бездействие), посягающее на советский общественный или государственный строй, социалистическую систему хозяйства, социалистическую собственность, личность, политические, трудовые, имущественные и другие права граждан, а равно иное, посягающее на социалистический правопорядок общественно опасное деяние, предусмотренное Особенной частью настоящего Кодекса».

Наконец-то с термином «преступление» было соотнесено понятие «закон». Оно упоминалось хотя бы имплицитно. Чтобы признать некое деяние преступным требовалось, все-таки, найти подходящую статью в Особенной части. Закон требовалось найти соответствующий.

Прогресс, был налицо, хотя без вопиющих противоречий не обошлось. Во-первых, термин «общественная опасность» вновь остался, по сути, непоясненным. Тут ничего не изменилось. Во-вторых, если термином «преступление» в новой редакции подразумевалось нарушение установленного законом запрета или предписания, то «общественная опасность» была, вроде бы, ни при чем. Либо есть соответствующий закон, тогда есть и преступление, либо нет закона, тогда и преступления нет.

Однако тут действовала своего рода инерция. Можно сказать, «память жанра». Термин «общественная опасность» давным-давно стал привычным. Да, его прежние функции – заменителя понятия «закон» – отчасти утратили актуальность в послесталинскую эпоху. И все же составители нового УК РСФСР не желали этот термин из законодательства исключить. Он ведь базовый. С него и начиналось советское законодательство.

Отношение законодателей к понятию «хулиганство» тоже несколько изменилось. Статья 206, предусматривавшая ответственность за хулиганство, вошла в десятую главу – «Преступления против общественной безопасности, общественного порядка и здоровья населения». Таким образом, статус этой статьи изрядно понизился. Оно и понятно: с началом послесталинской эпохи у законодателей возникло множество совсем новых проблем.

Изменилась и определение термина «хулиганство». Согласно формулировке, предложенной в ст. 206, «хулиганством» полагалось считать «умышленные действия, грубо нарушающие общественный порядок и выражающие явное неуважение к обществу».

В новой редакции статьи уже не было упоминаний о «бесцельности» или «озорстве». Наоборот, речь шла об «умышленных действиях», значит, целенаправленных. Статья обрела новый смысл. И тут опять возникли противоречия. Статьей 7 предусматривалось, что какие-либо действия, неважно, умышленные, нет ли, преступными можно признать только при наличии соответствующего закона. Фиксируемого одной из статей Особенной части УК РСФСР. Тогда получалось, что статья, предусматривающая ответственность за хулиганство, вообще не нужна. Были умышленными некие действия, «выражающими явное неуважение к обществу» нет ли, они преступны, если предусмотрены законом. Если нет, значит, не преступны. Вне зависимости от степени «неуважения».

Уместно предположить, что и в послесталинскую эпоху законодатели не пожелали отказаться от статьи, некогда существенно облегчившей работу правоприменителей. Однако не исключено, что главным фактором оказалась все та же «память жанра». Была статья, предусматривавшая ответственность за хулиганство, значит, должна остаться. Утрату прежнего смысла законодатели не заметили. Такой вариант более вероятен. Это в сталинскую эпоху законодатели умели задачи ставить. Обучены были. И селекция была серьезной. Постепенно умение терялось.

Со временем этот процесс обрел патологический характер.

В ныне действующем УК РФ, принятым и Государственной думой, и Советом Федерации, заново сформулировано определение термина «преступление». Суть практически та же, но косноязычие законодателей поражает. Статья 14 гласит: «Преступлением признается виновно совершенное общественно опасное деяние, запрещенное настоящим Кодексом под страхом наказания».

Традиционно вопрос о «виновности» рассматривался следствием, окончательно же решался судом, а зачем в данном случае понятие «виновность» соотнесена с понятием «преступление» – не объяснено. Надо полагать, законодатели хотели сказать обо всем и сразу. О смысле же термина «общественная опасность» – думать забыли. Привыкли.

В ныне действующем УК РФ и «бакланку» отыскать можно. Она в главе 24 – «Преступления против общественной безопасности и общественного порядка». Согласно определению, предложенному в статье 213, «хулиганством» надлежит считать «грубое нарушение общественного порядка, выражающее явное неуважение к обществу».

Формулировка опять изменилась, но более осмысленной не стала. Зато дополнения появились вовсе абсурдные. К «хулиганству» отнесены действия, совершенные: «а) с применение оружия или предметов, используемых в качестве оружия: б) по мотивам идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды, либо по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы».

Вот она – «память жанра». Перечень дает представление о характере преступлений, которые – по воле правоприменителей – можно трактовать как «хулиганство». По воле правоприменителей «хулиганством» признать можно даже погромы с применением оружия. В общем, «бакланка» forever. Своего рода символ и советского, и постсоветского законотворчества.

Примечания

(1) Здесь и далее цит. по: Бухарин Н. Злые заметки // Правда. 1927. 12 февр.

(2) См.: Дружинин П. Российское // Красная новь. 1926. № 12. С. 139–141.

(3) См., например: Динерштейн Е.А. А.К. Воронский: В поисках живой воды. М., 2001. С .69–70.

(4) Там же. С. 4–35.

(5) См.: Вардин И. Воронщину необходимо ликвидировать // На посту. 1924. № 1. С. 9–36.

(6) См.: Фельдман Д.М., Щербина А.В. Грани скандала: повесть А.И. Тарасова-Родионова «Шоколад» в политическом контексте 1920-х годов // Вопросы литературы. 2007. № 5. С. 178–208.

(7) См., например: Одесский М.П., Фельдман Д.М. Легенда о великом комбинаторе (в трех частях, с прологом и эпилогом). М., 2000. С. 19–25.

(8) См.: Малашкин С. Луна с правой стороны или необыкновенная любовь // Молодая гвардия. 1926. № 9. С. 3–87.

(9) Там же. С. 82–87.

(10) Кочеткова Н. Еврейский вопрос и дискуссия о «порнографической литературе» в СССР // Параллели: русско-еврейский историко-литературный и библиографический альманах. М., 2002. № 1. С. 129–138.

(11) См.: Полонский В. Критические заметки (О рассказах С. Малашкина) // Новый мир. 1927. № 2. С. 171–186.

(12) См., например: Воронский А. Об отошедшем // Красная новь. 1926. № 1. С. 224–226; Памяти Есенина // Там же. № 2. С. 207–214.

(13) Здесь и далее цит. по: Троцкий Л. Памяти Сергея Есенина // Правда. 1926. 19 янв.

(14) См., например: Гершензон А.А Рост хулиганства и его причины // Хулиганство и поножовщина. М., 1927.

(15) См., например: Декрет СНК о ревтрибуналах // Известия ВЦИК. 1918. 6 мая.

(16) См., например: Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Второе издание, исправленное и значительно дополненное по рукописи автора. Т. 2. М.; СПб., 1881. С. 660.

(17) Там же.

(18) См.: Ленин В.И. Письмо Курскому Д.И. // Ленин В.И. Собр. соч. М., 1982. Т. 45. С. 190–191.

(19) Ширяев В. Уголовный кодекс РСФСР редакции 1926 г. // Право и жизнь. 1927. № 4. С. 52.

(20) Там же.

(21) Там же.

(22) Там же.

(23) Там же.

(24) Там же.

(25) Там же. С. 53.

(26) См.: Э<стрин> А. Хулиганство // Энциклопедия государства и права. М., 1925–1927. Стлб. 1474.

(27) Там же.

Ланской Г.Н.

Методология восприятия образа И.В. Сталина в романе А.Н. Рыбакова «Дети Арбата» и официальной советской историографии периода «застоя»

Произведения художественной литературы, также как и научные исследования о событиях прошлого, являются важным источником формирования исторических знаний в обществе. В контексте развития современного университетского образования, прежде всего направленного на формирование личностных качеств учащихся, одним из значимых ориентиров можно считать разностороннее формирование гуманитарной культуры личности, ее способность развивать индивидуальные свойства мировоззрения. Подобная разносторонность подразумевает в том числе умение воспринимать и анализировать ретроспективную информацию, содержащуюся в разных литературных источниках, относящихся к научному или к художественному жанру.

Проблема методологии восприятия исторических явлений в научной литературе и художественных произведениях стала исследоваться в рамках историографических источников в середине XX в. Обращение к ней было связано с оформлением истории исторической науки (историографии) как автономного направления профессиональных исследований, что предполагало определение состава предназначаемых для изучения источников и методологического инструментария для анализа и объективной интерпретации данных источников.

Применительно к периоду до конца XVII – начала XVIII в. проблема разграничения научных знаний и сведений художественной литературы об исторических событиях не выглядела актуальной и решаемой, поскольку обозначенные информационные ресурсы объединялись в общий комплекс свидетельств о прошлом. В XVIII–XIX вв. методология восприятия прошлого в научных и литературно-художественных произведениях стала дифференцироваться. Главным признаком складывавшихся различий стало отношение исследователя к источнику, которое стало даже предметом специальных дискуссий в период 1820–1830-х гг. по инициативе «скептической школы» российской историографии. В результате происходившего в первой половине XIX в. и в последующие десятилетия обсуждения в профессиональной среде был сформулирован вывод о том, что в научной литературе в отличие от произведений художественной литературы ставится задача реконструкции достоверной картины прошлого. Писатель или драматург, в свою очередь, стремится реализовать свой художественный замысел и, в частности, привлечь внимание читателя к своей оригинальной интерпретации минувших событий.

Важно отметить, что подобная различная по направленности методология исторического мировоззрения в научных исследованиях и литературных произведениях является вполне естественной. Она отражает типологические различия этих двух групп информационных ресурсов и имеет универсальный характер для российской и зарубежной историографии. Уже в советский период, отмеченный утверждением авторитарного политического режима во взаимодействии государства и общества, в соотношении научной и литературной интерпретаций исторических событий стали происходить ощутимые сдвиги. Они объяснялись тем, что для творчески активных людей, которые поддерживали или воспринимали как свершившуюся данность события Октябрьской революции 1917 г. и дальнейшую социалистическую модернизацию, главной задачей стало служение политическим интересам административного и партийно-большевистского аппарата. Речь в данном случае шла о встречном движении представителей интеллигенции и правящих кругов, являвшемся гарантией хотя бы временной устойчивости советского государства.

В складывавшихся исторических условиях, когда влияние политической элиты на процесс историографического творчества нарастало, в основе интерпретации событий прошлого устанавливалось воздействие идеологического фактора. При этом применительно к концепциям, содержавшимся в официальной историографии и, с другой стороны, в романе А.Н. Рыбакова «Дети Арбата» (как и других литературных произведений мемуарно-историографической направленности), отношение к сложившейся в советском государстве идеологической среде сочетало в себе аспекты цензуры и самоцензуры.

Цензура, утверждавшаяся на административном уровне в качестве неотъемлемого компонента любых и в особенности ориентированных на развитие исторического сознания общества форм духовной жизни, являлась необходимым условием движения любых историографических источников в общественную среду. В период 1990-х гг. проявления подобного контроля над советской интеллигенцией со стороны партийных и государственных структур стали широко известными, что даже вызвало несколько упрощенное понимание происходивших в отечественной науке и литературе XX в. интеллектуальных процессов.

Самоцензура складывалась в мировосприятии авторов профессиональных и художественных произведений об исторических событиях. При этом прошлое условно разделялось на два периода, условной границей между которыми являлись революционные события начала XX в. и в том числе появление в качестве активной политической силы большевистской партии. Первый из этих периодов, включавший в себя, таким образом, события со времени начала существования русского государства до середины – второй половины XIX в., оценивался писателями и учеными примерно в одинаковом концептуальном ключе. В данном случае в силу ориентации произведений художественной литературы на отражение наиболее выразительных, занимательных сюжетов, они выглядели даже более схематичными и, следовательно, менее информативными по сравнению с монографиями и статьями профессиональных историков.

Применительно к отражению событий советской истории ситуация была менее однозначной, находясь в зависимости не только от объективных обстоятельств существования авторитарного и временами тоталитарного политического режима, но и от субъективной позиции самого автора научного или литературного произведения. В особенности подобная факторная специфика историографического творчества была характерна для методологии восприятия тех явлений прошлого, которые оказали воздействие на жизнь и творчество многих людей, стали неотъемлемой частью их личной судьбы. Одним из таких явлений, несомненно, стала деятельность И.В. Сталина, наложившая до сих пор ощутимый отпечаток на политический уклад, экономическую систему и духовную атмосферу советского общества.

Роман «Дети Арбата», написанный А.Н. Рыбаковым, является характерным примером пересечения факторов цензуры и самоцензуры при складывавшемся в период 1960-х гг. восприятии сталинской эпохи. Воздействие цензурных обстоятельств на проникновение данного произведения в сферу исторического сознания общества было достаточно типичным для других произведений подобного жанра – например, романа В. Гроссмана «Жизнь и судьба». Написанные в условиях и под влиянием почувствованной частью общества десталинизации, они подошли к стадии опубликования в конце 1960-х гг. В этот период, отмеченный пятидесятилетней годовщиной Октябрьской революции 1917 г., предполагавшей по существовавшей традиции некоторое обновление оценок развития советского государства, и особенно неудавшимся экспериментом чехословацких коммунистов по созданию «социализма с человеческим лицом», в идеологическом развитии СССР сложились реакционные тенденции. Часть административного аппарата, отвечавшая за данное направление функционирования советской общественной системы, установила контроль и за литературными произведениями о событиях недавнего прошлого, и за появлением тех мемуарных источников, которые часто становились документальной основой данных произведений.

Методологическая концептуальная линия романа «Дети Арбата» включила в себя три направления, представляющие одинаковую ценность для восприятия и оценки его сюжета.

Первое из них, представляющее жизнь Саши Панкратова, его ровесников, их родственников, призвано показать обстоятельства и содержательные свойства судьбы старшего и молодого поколений советских людей в период 1930 – начала 1940-х гг. При изложении данного сюжетного направления А.Н. Рыбаков сделал акцент как на драматичных, так и на лирико-романтических и бытовых аспектах повседневной жизни данного времени. Очевидно, что при знакомстве с этой содержательной частью романа читатели могли ощутить некоторую автобиографичность данного литературного произведения в том числе применительно к своей жизни, ощутив описанный в психологической науке эффект «узнавания прошлого».

Второе направление концептуальной линии романа посвящено представителям того поколения большевиков, которое пришло к руководству партийными организациями советских предприятий и учреждений в период 1920-х гг. Восприятие этой категории людей писателями в период 1960-х гг. (в 1970-е гг. данная тема на концептуальном уровне практически исчезла из художественно-исторической литературы) во многом зависело от субъективной позиции конкретных литераторов. В отличие от многих официально поддерживавшихся в годы «застоя» авторов, которые рассматривали партийно-государственный аппарат как достаточно монолитный слой создателей социалистической общественной системы, А.Н. Рыбаков продолжал в его оценке ту концептуальную линию, которая была сформирована В.В. Маяковским и некоторыми другими авторами в начале 1920-х гг. Суть этой линии заключалась в констатации и последовательной критике бюрократизации мышления и поведения многих партийных работников среднего и низшего звена, сочетавшейся с безусловным признанием прогрессивности самой Октябрьской революции.

Третье концептуальное направление романа «Дети Арбата» обращено к политической деятельности И.В. Сталина и его ближайших соратников. В восприятии А.Н. Рыбаковым данного историографического объекта прослеживаются две особенности. С одной стороны, он описывает те факты данной деятельности, которые являются для современных исследователей утвердившейся частью исторического знания. С другой стороны, сам образ И.В. Сталина в традициях, характерных для периода 1960-х гг., в существенной мере отделен от во многом совокупного портрета представителей партийно-государственного аппарата с присущими ему положительными и отрицательными качествами.

В то же время необходимо отметить, что по сравнению с работами официально признанных советских историков, опубликованными в период 1960 – первой половины 1980-х гг., представленная А.Н. Рыбаковым содержательная характеристика и интерпретация сталинской политики периода 1930 – начала 1940-х гг. выглядела во многом нетрадиционной и новаторской. В достижении подобного творческого результата, несомненно, заключалась сущность творческого замысла писателя, стремившегося донести до читателя объективное по крайней мере в его представлении видение прошлого.

Прежде всего, данное намерение проявилось в том, что А.Н. Рыбаков по сравнению со многими профессиональными исследователями, изучавшими в период 1960-х гг. деятельность И.В. Сталина, в гораздо меньшей степени руководствовался директивными документами органов партийного руководства и государственной власти. Для него и ряда других авторов, относимых к слою так называемых «шестидесятников», эти документы – в частности, решения XX и особенно XXII съездов КПСС – являлись не столько руководством к служению новым идеологическим установкам, сколько открытием новых возможностей в интерпретации недавнего прошлого. Поэтому в качестве источников для написания романа «Дети Арбата» служили не подвергнутые цензурному регулированию воспоминания современников и личные авторские наблюдения.

С точки зрения современного профессионально-исторического знания и представлений об оптимальном литературном творчестве данное литературное произведение, как и ряд других, открывшихся во второй половине 1980-х гг. читателям, романов мемуарно-исторического содержания не выглядит идеальным и новаторским. Тем более архаичными и далекими от достоверности представляются создававшиеся в период 1960 – начала 1980-х гг. в официальной советской историографии интерпретации содержания и итогов политической деятельности И.В. Сталина. Однако характерная для современного исторического сознания многих людей ностальгия по советскому прошлому и, в частности, по его идеологическому облику придает безусловную актуальность обращению к историографическим фактам того периода, когда авторитаризм являлся определяющей чертов развития СССР.

Мейдбраер А.С.

Формирование исторического мышления у студентов

1. Организационно- управленческая культура будущих специалистов.

Мы живём в быстро меняющемся мире, в котором остро стоят вопросы выработки приёмов адаптации людей и социумов к меняющимся реалиям. Организационно-управленческая культура включает в себя средства соорганизации людей и процессов в рамках определённых исторических ситуаций с целью достижения определённых результатов.

Для того, чтобы научиться грамотно действовать в рамках конкретной исторической ситуации необходимо видеть развёртку времён, то есть проектировать будущее с учётом имеющихся в ресурсной базе ментальных и технологических возможностей и производить реконструкцию прошлого для понимания системных характеристик настоящего. Для этого необходимо формировать у управленцев способности к осуществлению научного подхода к организации орг.- управленческой деятельности путём формирования у них исторического мышления , влияющего непосредственным образом на социокультурную динамику.

2. Интерес к прошлому.

Интерес к прошлому усиливается в переломные, кризисные, драматические периоды в жизни отдельных обществ, народов и стран. В этом плане XX в. является именно таким временем. Исторический интерес проявляется по-разному. Известны периоды, когда прошлое отрицается, от него всячески стремятся уйти, стремятся вычеркнуть его из памяти людей. Эта ситуация превосходно описана в романе-антиутопии Дж. Оруэлла «1984»:

«Каждый день, практически каждую минуту, прошлое приводилось в соответствие с сегодняшним днём. Таким образом, можно было подтвердить документальными свидетельствами любой прогноз Партии, а любую новость, любое мнение, не соответствующее задачам текущего момента, можно было убрать из документов. Вся история стала лишь пергаментом, с которого соскабливали первоначальный текст и по мере надобности писали новый. И никогда нельзя было, потом доказать подделку». Подобное отношение к прошлому вызывает к жизни феномен маркурта, описанный Ч. Айтматовым, не знавшего «кто он, откуда родом- племенем, не ведал своего имени, не помнил детства, отца и матери – одним словом, маркурт не осознавал себя человеческим существом».

Но отношение к прошлому может быть и обратным: когда человек фактически погружается в него, не желает знать своего настоящего, при этом лишая себя человеческого образа. Обе крайности не позволяют человеку быть человеком в полном смысле этого слова. Но человек по М.А. Баргу, «существо историческое, которое познаёт себя только в ходе истории и посредством истории».

История представляет собой не просто последовательность событий, ситуаций и процессов в предшествующем развитии общества, т. е. в прошлом, но и отражение, исследование и описание этих событий.

История – всегда диалог между эпохами и поколениями и «каждая эпоха выбирает себе в прошлом, иногда осознанно, иногда стихийно, традиции, близкие ей по духу, служащие кореллятом её опыта».

3. Историческое мышление.

В историческом мышлении совмещены все три временные проекции данного общества: его родовое прошлое (генезис), его видовое настоящее (данная фаза общественной эволюции), и его прозреваемое будущее (вытекающее из явного и неявного целеполагания».

Ошибочно предполагать, по мнению М.А. Барга, что историческое сознание обращено только в прошлое, что оно исчерпывается только его объяснением... настоящее не сможет быть до конца познано без обращения к прошлому. Однако в равной мере его нельзя постичь и без обращения к будущему, т. е. без знания элементов будущего в настоящем, стержнем исторического сознания во все времена являлось сущее, настоящее.

3.1. Пять типов истории и шесть типов исторического мышления.

Можно видеть пять типов истории, которые проявляются в конкретных социокультурных ситуациях:

1. История функционирования, или история движения в выбранном направлении.

2. История кризиса, или история накопления неразрешимых проблем.

3. История формирования вариантов исторического выбора (идеологем, программ, проектов…)

4. История осуществления выбора.

5. История временного реверса.

Им соответствуют шесть типов исторического мышления:

1. Тьюторское историческое мышление, главная задача которого состоит в осуществлении «проводки» социума по намеченному пути.

2. Проблемное историческое мышление, позволяющее видеть наличие проблем.

3. Инновационное историческое мышление, способное предложить варианты исторического выбора для «прорыва» в новую социокультурную ситуацию.

4. Селекционное историческое мышление, благодаря которому осуществляется правильный, то есть адекватный ситуации исторический выбор.

5. Реверсионное историческое мышление, предлагающее социуму ещё раз «наступить на грабли», для того чтобы окончательно убедить его в бесперспективности попыток решать новые проблемы при помощи устаревших средств.

Каждый культурно- исторический тип является результатом осуществления определённой социокультурной программы; таким образом, каждому типу истории соответствует свой культурно- исторический тип, живущий в определённом временном контексте:

1. Истории функционирования соответствуют культурно- исторические типы идеологов и исполнителей;

2. Истории кризиса – аналитиков, критиков и «метущихся», живущих в «безвременье», когда старое уже закончилось, а новое ещё не родилось;

3. Истории выбора - типы аналитиков, проектировщиков и энтузиастов;

4. История осуществления выбора - тип лидеров: революционеров, реформаторов и консерваторов;

5. История временного реверса - время контрреволюционеров и «стабилизаторов» ситуации.

Таким образом, можно констатировать, что смена социокультурной ситуации вызывается системным кризисом условий существования социума, приводящим к смене базовых, определяющих жизнь социума культурных программ.

3.2. В настоящем есть и прошлое и будущее.

Конкретный социум живёт в развёртке времён (прошлое-настоящее-будущее). Его настоящее представляет собой реальность, сформированную в ходе реализации ранее запущенных программ (проектов, планов), а менталитет сформирован прошлым опытом мышления и деятельности. В тоже время в настоящем присутствуют представления о будущем в виде новых программ и проектов.

Но как создавать будущее? Можно пытаться опираться на прошлый опыт, тем более что он прочно укоренён в менталитете. Можно нарабатывать совершенно новые сценарии развития, в том числе пытаясь использовать чужой опыт.

Таким образом , существует несколько вариантов представлений о будущем: будущее с позиции прошлого; будущее с позиции будущего.

Во втором случаи варианты будущего могут возникнуть естественным путём (естественная модернизация) или искусственным путём (искусственная модернизация).

3.3. Выбор будущего.

Выбор социумом своего будущего осуществляется «в минуты роковые», то есть в проблемные периоды. В остальное время социум функционирует, «отрабатывая» циклы, заложенные прошлым выбором. Перед осуществлением очередного исторического выбора обостряется политическая борьба. Это борьба за один из вариантов будущего.

3.4. Социокультурная динамика.

Социокультурная динамика в широком смысле представляет собой процесс смены культурных программ жизни социумов, который приводит к социальным изменениям и порождает новые культурно- исторические типы социумов и отдельных личностей.

Можно выделить следующие программы : мифологические, религиозные, модернистские и постмодернистские. Среди модернистских наиболее известные: просвещенческая, коммунистическая, либеральная, фашистская.

Процесс социокультурной динамики в узком смысле представляет собой смену социокультурных циклов , каждый из которых включает в себя следующие этапы:

1. Время «застоя», т. е. период функционирования социума, живущего по уже сформированным программам. Жизнь его определяет целый ряд социальных институтов. В это время формируется определённый культурно-исторический тип личности, обладающий характерным менталитетом.

2. Кризисная эпоха, характеризующаяся нарастанием проблем, требующих разрешения.

3. Период формирования различных сценариев будущего.

3.1. Часть этих сценариев предлагается в виде реанимации прошлых проектов – это вариант архаизации будущего, создаваемый людьми, имеющими устоявшийся менталитет, не обладающими историческим мышлением. Они уверены в том, что любые проблемы можно решать, используя одну и ту же социокультурную модель, ничего не меняя ни в социуме, ни в себе.

3.2. Другие варианты предлагают искусственную модернизацию, построенную на заимствованиях чужого опыта. Эти варианты имеют место быть, когда для разрешения назревших проблем не хватает собственной ресурсной базы: интеллектуальной, технологической, ментальной. При этом существует адекватный и неадекватный сценарий. Неадекватный предполагает быстрый насильственный перенос чужого опыта на родную почву. Адекватный сценарий состоит в адаптации чужого опыта к родным реалиям и постепенное взращивание нового менталитета, необходимого для реализации данного сценария будущего.

3.3. Вариант естественной модернизации предполагает развитие потенциалов уже имеющихся в наличии проектов («имеющееся» сегодня ещё вчера было искусственным).

4. Перед социумом, находящимся в проблемной ситуации, вызванной социокультурным переходом от одной ситуации к другой разворачивается ситуация исторического выбора. Она представляет собой пространство предъявления различных сценариев будущего и вариантов его достижения.

Определяющую роль в выборе будущего будут играть субъекты, осуществляющие выбор – селекторы. В этой роли в разные исторические эпохи выступали те или иные представители власти, а в революционные эпохи – народ, руководимый своими лидерами. В эпоху постмодернизма огромную роль в подготовке и реализации выбора играет социоинженерия, использующая огромный арсенал средств, в частности политтехнологии.

5. Реверс – временные реставрации прошлых способов жизни, возможные в случае наличия большого остаточного ментального слоя. Ярким примером такого антиисторического действа может служить антишахская революция 1978 г. в Иране, отбросившая страну в далёкое прошлое.

В истории нашей страны уже принято считать брежневское время эпохой застоя, перестройку – кризисной эпохой, а 1991–1993 гг. – ситуацией выбора.

3.5. Проекты и программы.

Наш метод реконструкции прошлого состоит в рассмотрении запущенных в социум в разные исторические эпохи культурных программ и проектов, формирующих определённые культурные эпохи, с учётом того факта, что культура не создаётся целенаправленными актами, а является объективным результатом суммы практик, а, с другой стороны – исходным условием их осуществления.

Будущее присутствует в настоящем в виде проектов. Оно втягивается в настоящее тогда, когда «недостаёт» прошлого опыта мышления и деятельности для ответов на «вызовы» времени, для решения назревших проблем.

Проекты могут быть религиозные, политические, социально- экономические, гуманитарные, технические и т. д.

При этом соотношение прошлого и будущего в настоящем в разные исторические периоды неодинаково.

Историческое мышление представляет собой особый тип мышления, исследующий изменения во времени, происходящие как с отдельными объектами, так и с мирами культуры, с отдельными людьми. На наш взгляд сущность исторического мышления состоит в целенаправленной реконструкции прошлого для лучшего понимания настоящего и проектирования будущего.

Сущность же исторического мышления состоит в возможности реконструкции прошлого с целью лучшего понимания настоящего и проектирования будущего. Категория исторического мышления работает в рамках исторического отношения к действительности.

Историческое отношение к действительности включает в себя, во-первых, сформированное историческое сознание , позволяющее встроиться в культурную традицию своего народа, страны, определенной социокультурной общности, во-вторых, историческое мышление , позволяющее провести исторический анализ современной социокультурной ситуации, соотнести традицию с особенностями современной (всегда по-новому современной) исторической ситуации, произвести историческую реконструкцию этапов становления данной ситуации, самоопределиться в ней и проектировать дальнейшее развитие исторической ситуации через организацию собственной деятельности.

Историческое мышление позволяет нам понять прошлое и самих себя, ибо « человек- существо историческое, которое познает себя только в ходе истории и посредством истории».

3.6. «Неисторическое», или догматическое мышление.

Введём понятие «неисторического мышления». Синонимом данного термина может быть «догматическое мышление». Суть различения состоит в том, что, применяя историческое мышление , а именно понимая логику разворачивания социокультурных ситуаций, системно рассматривая положение собственной страны в окружении других государств, сравнивая цивилизационные ценностные и технологические параметры и возможности развития, можно ставить реальные цели и добиваться их реализации в той или иной степени «спроектированном, управляемом будущем».

«Неисторическое», или догматическое мышление строится на основе нединамических, статических подходов. Оно опирается на крайне реакционные идеологии и ведёт социум к катастрофе. Неисторическое мышление подменяет понимание и разрешение реальных проблем мифологизацией сознания социума, растрачивая его ресурсы на реализацию утопических проектов. Одним из самых известных опытов подобного рода является фашистский миф об «арийской расе».

Сформулируем итоговые положения:

1. Историческое мышление является смыслообразующим активным компонентом социокультурной системы;

2. Отсутствие исторического мышления в социуме ведет к гибели системы;

3. Диалектика взаимодействия исторического мышления и исторического сознания строится на активной первичной творческой роли исторического мышления и вторичной, подчиненной роли исторического сознания;

4. В диалектическом взаимодействии связки «историческое мышление- менталитет» менталитет играет тормозящую роль, сила традиции сковывает инновационные подходы, с одной стороны, а с другой не позволяет необдуманным революционным и реформаторским идеям и действиям резко взламывать сложившуюся социокультурную систему. Не все проекты «кладутся» на определённые типы менталитета.

5. Подготовка политической элиты, владеющей историческим мышлением, является важнейшей образовательной задачей социокультурной системы.

6. Формирование в обществе современного, адекватного социокультурной ситуации исторического сознания является залогом успешного конкурентоспособного развития социума.

7. Необходимо вырабатывать иммунитет в обществе к неисторическим, гибельным вариантам выбора.

Евтушенко Г.М.

К вопросу о фактическом и авторском в документальном кино на примере фильма «Хранят так много дорогого…», или Эрдман и Степанова: двойной портрет в интерьере эпохи (автор сценария Лев Рошаль, режиссер Галина Евтушенко)

Сегодня на кино- и телеэкранах появляется огромное количество разнообразных событий и фактов, которые современному зрителю достаточно трудно и запомнить, и осмыслить. Фактическая плотность экрана почти не оставляет просветов, в которых бы мелькнуло лицо автора. Того самого человека (или группы людей), которые прибавляют к изложенным фактам их личностную оценку.

Документальное кино, в известной степени, всегда противопоставляло себя в области художественного освоения жизни другим искусствам. Речь идет об индивидуальном взгляде автора на конкретный жизненный материал.

Если в литературе, театре и игровом кино проблема автора всегда выдвигалась на первый план, то в документальном кино мы знаем много примеров, когда авторское «я» намеренно нивелировалось или нивелируется (например, в киножурналах или новостных программах).

Однако и сейчас, и прежде в нашей документалистике ценилось такое сцепление кадров, монтажных фраз, которые позволили бы зрителю ощутить чувственное и смысловое воздействие увиденного материала, оценить его авторское своеобразие. Это, сожалению, случалось не всегда, и было под силу только большим кинохудожникам.

Впервые в экранной практике соединение фактического материала не в хронологическом порядке, а по линии социальных связей, смысловых контекстов и поэтических обобщений происходит в 1926 г. Речь идет о картинах новатора Дзиги Вертова «Шагай, совет!» и «Шестая часть мира». Но как только они стали демонстрироваться на экранах, вокруг них сразу же развернулась острая полемика на тему: есть ли в фильмах Вертова подлинная документальность?

Каков предел авторского участия в изложении подлинных событий в кинодокументе?

Беспристрастность летописания и страстность художника. До какой степени они сочетаемы в документальных формах?

Особенно ярко выступал против Дзиги Вертова Виктор Шкловский. С его точки зрения, «замена информационных сведений о временных и географических координатах хроникально снятого материала приведет к потере истинной документальности» (Шкловский В. Киноки и надписи // Киногазета. 1926. 30 окт.). Восхищаясь «Шестой частью мира», ее «песенной композицией» и «лирическим строем», говоря о ее «стихах, красных стихах с кинорифмами» он все же ругал картину, относил работу Вертова «к искусству, а не к конструкции». В.Б.Ш. опасался, что художественная обработка фактов приведет к нарушению достоверности, к отходу от жизненной правды за счет слишком личностных форм ее выражения. Отход Вертова от документализма в область высоких парений человеческого духа не устраивал Шкловского.

Прав ли он был или ошибался, опираясь на старые представления о летописных хрониках?

Новая реальность, связанная с развитием научно-технического прогресса, кинотехники, наступала. Она несла не умозрительное, словесное, а конкретно-зримое воспроизведение фактов. Даже не называя места и времени съемки, кинохроника, по словам Вертова, п о к а з ы в а л а саму поступь Времени. Документальные кадры запечатлевали многолюдные стройки, шаги социализма, т.е. фактические события. Они отчасти уже несли в себе следы социальных обобщений. Но, соединяя этот уникальный материал, снятый в разное время и в разных местах, кинохудожник вообще и Дзига Вертов, в частности, придавал ему свою, неповторимую окраску.

И Вертов, и Шкловский каждый со своим инструментарием (широко известны литературные и киноопыты Шкловского) постепенно переходили к осмыслению эпохи, своим творчеством как бы доказывая, что вопросы фактического и авторского в документальном кино не решаются в скорых ответах.

Обратимся к современной кинопрактике. В фильме «Хранят так много дорогого…» или Эрдман и Степанова: двойной портрет в интерьере эпохи (автор сценария Лев Рошаль, режиссер Галина Евтушенко) речь идет о семилетнем тайном романе прославленной артистки МХАТа и всемирно известного драматурга.

Картина основана на письмах, которые сама Ангелина Осиповна Степанова опубликовала в 1995 г. Но их переписка – не только «буря чувств». Это ещё и документальное отражение очевидцами общественной, культурной жизни страны вплоть до конца ХХ в. Ангелина Степанова умерла в 2000 г., когда ей было 95.

Николай Робертович Эрдман ушел в 1970 г., прожив всего 70 лет.

Вот эта наполненная эмоциями переписка, тщательно выбранные из неё строки и составляют основу, драматургический центр экранного повествования в виде д и а л о г а между влюблёнными, разыгранного актрисой и актёром за кадром.

Однако для драматургии фильма, его пластики, визуальных решений существенно и другое. Лучше всего это объясняет сам автор сценария картины Лев Рошаль: «Двойной портрет» – это попадание личной судьбы на пересечение со временем, с эпохой, с историей. И в переписке Эрдмана со Степановой меня увлекла не только сила личных чувств этой пары, но, главным образом то, как эта переписка отражает, что происходит вокруг них в театрах, кино, в литературе, вообще – в жизни. И как эта жизнь протекает в этой сложной ситуации, в которой оказалась их драматическая любовь. И с этой точки зрения, фигура Эрдмана соединяет личную судьбу с судьбой всеобщей, и это то, что может представлять наибольший интерес в этой истории» (Радбель Д. Вечная память // РОССIЯ. 2006. 20 апр.).

Действие начинается в 1928-м, когда герои познакомились и сразу влюбились друг в друга. Ей – двадцать три. Ему – двадцать восемь.

Несмотря на юный возраст, она, Ангелина, Лина Степанова, уже четыре года актриса прославленного МХАТа, сыгравшая к тому времени шесть больших ролей.

Он, Николай Эрдман, несмотря на молодость уже автор знаменитой пьесы «Мандат». Её поставил в своём театре Всеволод Мейерхольд. Спектакль имел в Москве оглушительный успех.

Роман захватил актрису. Эрдман был человеком тонкого ума, иронии, обаяния. Они встречались в компаниях известных писателей, художников, актёров. Или в её собственном хлебосольном доме в Кривоарбатском переулке.

А нередко вместе с близкими друзьями, писателем И. Бабелем, актёрами М. Яншиным и Б. Ливановым, ездили на «бега», которыми увлекался Николай, обожавший лошадей.

Поначалу ей, наверное, импонировал ореол его широкой популярности. Нравилась также сама тайна романа, о котором знали очень не многие.

Однако постепенно чувство к нему стало столь глубоким, что она, будучи весьма твёрдых убеждений, сразу разъехалась, а вскоре развелась с мужем, мхатовским режиссёром Н.М. Горчаковым, который сохранил к ней любовь до конца жизни.

Эрдман же со своей женой не расстался…

Тем не менее, несмотря на обидную, горькую для Лины ситуацию, главным всё же было ощущение счастья во время встреч, минут близости. И пусть зыбкой, но надежды на совместное будущее.

Но всё оборвётся в одно мгновение!..

Летом 1933 г. Николая Робертовича Эрдмана арестуют – в солнечных Гаграх на съёмках фильма по сценарию, написанному им и Вл. Массом. Их и «возьмут» вместе.

Остроту драматического поворота в судьбе двух любящих сердец или особую «прелесть» придаёт случившемуся, что снимавшийся фильм назывался «Весёлые ребята». Одна из самых смешных и жизнерадостных комедий отечественного кино.

Долгое время повод для ареста был окутан «туманом» домыслов, но недавно обнаруженные в архивах документы свидетельствуют, что причиной явились сатирические басни Эрдмана и Масса. Вопрос об этих баснях решался на самых верхах власти. Некоторые подробности этого – в фильме. Хотя сразу же заметим, что для существа картины «повод» ареста не играет никакой роли! Главное иное: пронзительность в вынужденной разлуке в миг обострившихся чувств, получивших отражение в потрясающей, без преувеличения, по эмоциям и слогу переписке. Особенно в письмах Степановой, которые она писала из Москвы в Енисейск Красноярского края, куда сослали Николая, почти каждый день (её писем в РГАЛИ сохранилось 280). При всей нежности и глубине чувств, её письма блещут живым умом, наблюдательностью и… невольной тревогой об их будущем. Тем более, что Эрдман был в своих посланиях (их сохранилось 70) сдержаннее – то ли «по-мужски», то ли невольно пугало «половодье» её чувств, которое он инстинктивно хотел удержать «в берегах».

Репетиции, премьеры, концерты, новые фильмы, новые имена. Закулисные передряги и театральные слухи. О московских новостях, о верных и старых друзьях (большинство уже вошли или ещё войдут в историю) рассказывает Лина оторванному от столицы сибирской глушью ссыльному поселенцу, в свою очередь, умно и глубоко откликающемуся на все Линины вести.

Вести о той повседневной, протекающей прямо сейчас жизни в её тугом клубке разнообразных деталей, в которых дышит «почва и судьба» и которые создают мощную и объёмную «фреску» времени.

При этом для воссоздания такой «фрески» на экране сама коллизия взаимоотношений влюблённых, обилие фактов, лиц, нюансов и т. д. предоставляют обильный материал для зримого насыщения экрана.

Содержание искомого материала – это прежде всего, огромное количество личных фотоснимков двух героев. Снимки и киноплёнки со сценами их спектаклей и фильмов. Программки, афиши спектаклей и кинокартин. Им посвящённая поистине гигантская пресса. Записи Степановой на радио. Её фотографии счастливой десятидневной поездки к нему в Енисейск в 1934 г. (!)

Наконец, рукописи из архива самих писем.

Кроме того, фотографии, кинокадры, шаржи творческого и дружеского окружения. Эти люди и составляют «хор» голосов эпохи в пересказе их слов авторами писем.

Плюс «хор» фактов и событий общественно-политической и культурной жизни времени в архивных фотографиях, кинохронике, игровых фильмах, включая, конечно, куски из «Весёлых ребят» с их лирическими шлягерами.

Когда роман Степановой и Эрдмана был уже в самом разгаре, в 1929 на экраны страны вышла документальная картина Дзиги Вертова, навсегда оставшаяся в истории кино. Это «Человек с киноаппаратом». Демонстрируя необычайные возможности видения мира с помощью необычных ракурсов, ускоренной или замедленной съемки, смен планов, сдвоенных изображений Вертов предлагал зрителю свое мироощущение. Но уже не так, как это было в 1926 г. в картинах «Шагай, Совет!» и «Шестая часть мира». В фильме не было ни фабричных труб, ни работающих станков, вообще не было надписей, а был рассказ о жизни большого города Москвы. На экране были люди: они просыпались, вставали, умывались, ехали в трамваях на службу, загорали на пляжах и гуляли в парках. Это был рассказ о буднях, но с отблесками великих событий, с передачей настроения людей. Многие десятилетия за эту картину, ставшую в наши дни мировой киноклассикой, Вертова нещадно ругали, приписывая ему только формальную изощренность и не замечая смысловой ценности и авторского единства в пестром фактическом наполнении картины. И вертовской улыбки в изображении событий - незримой улыбки гения.

Создавая наш «интерьер эпохи», мы полагали, что он должен быть расцвечен и современными съёмками. Не столько информационные кадры (московские места встреч, места жительства и т. п.), сколько - некая «зримая музыка». Скажем, арбатские переулки в разные времена года. Или студеные пейзажи Енисейска. (Для этого в Енисейск была отправлена экспедиция.) Или проходящие важным смысловым рефреном изображения «бегов» с раздутыми ноздрями летящих коней, бешенным скоком копыт, свистящими ударами хлыста…(однако в данном случае современные съемки на ипподроме не стыковались со стилистикой картины, и нам пришлось от них отказаться, использовав хронику). Ну и музыка пластики, аккомпанирующая эмоциональному состоянию влюблённых в строчках их писем.

И, наконец, собственно «оркестр» – разнообразная, не раз упоминаемая в письмах музыка, прямо или ассоциативно отыгрывающая настроение. В том числе, разумеется, строки и мелодия романса, обозначенного в заглавии фильма.

Наше многолетнее сотрудничество с кинокомпозитором, музыкальным стилизатором и аккомпаниатором Левоном Оганезовым принесло свой плоды. Его темы с вариациями и пародии на музыку эпохи стали мощнейшим инструментом картины, ярко и ясно декларировавшим авторскую волю.

Еще одним из важнейших вопросов, стоящих перед авторами фильма, был вопрос о том,

как передать богатство интонационных оттенков голоса действующих лиц? Именно они, а не только слова, доносят авторское понимание конкретных людских судеб и поворотов времени. У Ангелины Осиповны Степановой был голос, который невозможно было забыть, один раз услышав его. У Николая Робертовича – тоже. Мы обратились к Вениамину Смехову, который хорошо знал Эрдмана по совместной работе в любимовском театре на Таганке. Он всегда боготворил драматурга и сумел через речевую характеристику передать характер персонажа. Творческой удачей нам кажется и работа Оксаны Мысиной, отдавшей свой голос Ангелине Степановой.

…А дальше – Исход. Узнанное Линой желание жены ссыльного навестить его, после чего Степанова оборвала переписку и всякие отношения раз и навсегда. Возвращение в Москву Эрдмана совершенно другим человеком. Их отдельная личная жизнь. И – творческая, в которой был ряд созданий, подсознательно несущих отсвет пережитого чувства.

Ибо столь сильные чувства (Степановой, в первую очередь) не могли навсегда исчезнуть из этого мира, как ни старалось оборвать их на взлёте беспощадное время.

Приступая к созданию фильма, мы ставили перед собой задачу рассказать о силе чувств двух выдающихся людей эпохи во взаимосвязи с историческим временем, осмыслив увлекательный фактический материал, передать зрителю глубинный смысл зафиксированных в документе фактов через наше авторское восприятие.

Судя по тому, что картина многократно показывалась по телевидению, нам удалось вступить в диалог со зрителем. Обратившись к эпистолярному жанру, перенеся его на почву документального кино, мы через персонажей картины передали свою точку зрения на процессы, происходившие в XX в. с нашими соотечественниками.

Этот семилетний роман свидетельствует: у граждан Страны Советов, замордованных властью, непрекращающейся гигантской стройкой, подчас горькими думами и душевным смятением личные отношения не сводилось к быстрому, деловому «интиму», лишённому возвышенной страсти.

Переписка Степановой и Эрдмана лишний раз показывает, что никакая, даже самая свирепая власть, никакой, даже самый безжалостный режим не в силах убить настоящую любовь, вычеркнуть её из человеческого бытия.

Ибо она – на все времена!…

На создание фильма ушло два года. Без помощи сотрудников Архива литературы и искусства, Красногорского архива, Центральной научной библиотеки СТД, Музея МХАТа, Музея Мейерхольда, вряд ли бы что-то получилось.

Научить студентов найти такой материал, обработать его и подготовить его к использованию – задача, прямым образом относящаяся к теме нашей конференции.

Исаева А.

Отличие трактовок художественных произведений в учебниках литературы (1920-х и 2000-х гг.)

Целью данного доклада является анализ трактовок произведений русской литературы школьными учебниками, отражающих усилия государства по формированию тех или иных качеств личности ученика.

Для наглядности возьмем 1920-е гг., когда, укрепляясь, советская власть вела эксперименты по созданию «нового человека», и 2000-е гг., период мучительных поисков новых путей развития страны, причудливого синтеза идей и ценностей разных эпох. Наиболее показателен анализ содержания учеников на примере преемственности ценностей при смене поколений в романе И.С. Тургенева «Отцы и дети».

Любая власть стремится к тому, чтобы формировать картину мира своих граждан. Советская власть в этом отношении не являлась исключением: идеология предполагала такой колоссальный разрыв с прошлым и настолько полно охватывала все сферы жизни людей, что может показаться, будто само понятие идеологии только и отличает этот период.

И в 2000-е гг. в Российской Федерации гуманитарные науки продолжают оставаться мощным средством воспитания подрастающего поколения, транслирования культурных, семейных и иных ценностей. В конечном итоге школа и семья являются двумя основными центрами формирования личности человека. И в современной школе уроки литературы призваны обратить внимание школьников на ценности и идеалы, актуальные современным вызовам. В приказе Министерства культуры и образования РФ от 17 декабря 2010 г. «Об утверждении федерального государственного образовательного стандарта основного общего образования» одной из целей преподавания литературы признается обеспечение культурной самоидентификации на основе изучения выдающихся произведений российской и мировой культуры. То есть литература рассматривается как предмет, с помощью которого школьники могут приобщиться к культурным ценностям, осознавать художественную картину жизни, отражённую в литературном произведении   (1).

В 1920-е гг. перед новой школой ставилась задача сформировать «нового человека», чье мировоззрение и поведение должны определяться идеей борьбы за коммунизм. «Через 10–15 лет идеи коммунизма, марксизма, ленинизма в нашей стране до такой степени проникнут во все поры (через школу, печать, искусство), что станут как бы инстинктом всякого активного общественного работника», – писал один из лидеров Пролеткульта, автор одного из первых советских учебников по литературе П. Коган   (2).

Революционность должна стать определяющим качеством «нового человека». «Революционность – значит беззаветная верность классу, смелость, твердость, настойчивость, умение сконцентрировать на очередной задаче нечеловеческую энергию»   (3). Человек должен полностью подчинить свою жизнь, мысли и чувства борьбе за идею, ради победы этой идеи отказаться от всего остального. Кроме того, «новый человек» должен был быть коллективистом, общественная работа – вот его стихия. Он должен был научиться быстро и четко работать и хорошо, рационально отдыхать.

Первый советский нарком просвещения А.В. Луначарский обращал внимание на средства воспитания «нового человека». Для такого воспитания, по его мнению, необходимо было соединить приобретение знаний с воспитанием физическим и художественным. Последнее дается музыкой, рисованием, особенно литературой. Луначарский выделял значение художественного воспитания как почти единственный способ воспитания человеческих эмоций, а значит, и человеческой воли. Искусство растит, – писал он, – заставляет понимать, любить и ненавидеть. Оно изменяет людей изнутри   (4). Человек должен не просто понять «новый мир», но принять его всем сердцем, воспринимать неудачи и победы дела коммунизма как свои собственные победы и поражения.

В 1918 г. издан ряд декретов, в которых нашло отражение изменение акцентов в содержании образования. 16 октября 1918 г. опубликованы «Декларация о единой трудовой школе» и «Положение об единой трудовой школе Российской Социалистической Федеративной Советской Республики», утвержденные ВЦИК   (5). В «Декларации», написанной наркомом просвещения Луначарским, основной темой стало развитие личности ребенка с помощью школьного обучения и воспитания. Высшей ценностью в социалистической культуре признавалась личность. Но эта личность, как считалось, может раскрыть свои задатки только в гармоническом и солидарном обществе равных. Поэтому насколько в обучении считалась важной индивидуализация (не индивидуализм!), настолько же в воспитании самой высокой задачей признавалось создание школьного коллектива, спаянного прочным товариществом. В целом вся работа в школе должна была способствовать выработке в учащихся классового пролетарского самосознания, подготовке к полезной производительной и общественно-политической деятельности.

В первых советских учебниках по литературе анализ романа «Отцы и дети» осуществлялся в соответствии с указанными программными документами с классовых позиций. Один из наиболее известных учебников литературы издавался под редакцией П. Когана.

Коган был идеологом Пролеткульта – массовой культурной организации, которая стремилась решить в 1920-е гг. две основные задачи – разрушение старой дворянской и буржуазной культуры и создание новой пролетарской. Коган писал: «Новая культура, в частности литература, расцветет на почве самодеятельности рабочего класса. Нужно развенчать авторитет недавних учителей, властителей мысли, гениев. Необходимо тщательно оберегать творчество пролетариата, вырастающее из его быта, от искажений и порчи, которые может внести влияние старой культуры»   (6). Что касается интеллигенции, то Коган считал, что она не в силах дать объективную оценку пролетарию, их проникновение в душу рабочего ограничено рамками происхождения   (7).

В учебнике по литературе, вышедшем в … году под его редакцией дается такая оценка Базарова и самого Тургенева. Во-первых, Тургенев, по Когану, как «идеолог мыслящего барства с его идеализмом и гуманностью мог представить нигилиста только в виде одинокого лишнего человека, страдающего от своего отрицания, рвущегося к служению на благо народа и впадающего в противоречие с собственными теориями»   (8). И, во-вторых, в самом Базарове Коган видит «лишнего человека», слабого и одинокого, который не сумел быть до конца верен своим идеям. Базаров умирает в мучительных сомнениях: «Я нужен России... Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен?»   (9). За этот пессимизм и измену своим идеям Коган осуждает тургеневского героя.

В учебниках литературы 2000-х гг. именно измена Базарова идеям трактуется как положительная эволюция героя. Такова трактовка образа Базарова в учебнике литературы под редакцией профессора В.Г. Маранцмана   (10) и в учебнике под редакцией профессора Ю.В. Лебедева   (11). Эти авторы сходятся на том, что в жизни Базарова появилась женщина, открывшая в нем способность любить, которую он сам долго в себе таил. Он, называвший ерундой Пушкина и утверждавший, что «Рафаэль гроша ломаного не стоит»   (12) перед смертью сравнивает себя с умирающей лампадой. Кстати, фраза о Рафаэле, не стоящем ломаного гроша стала практически лозунгом Пролеткульта в его борьбе против старой дворянской культуры. Но именно благодаря этим слабостям, считают современные авторы, в финале романа перед читателем вместо слепого последователя идеи предстает живой человек, а не логическая схема. Итак, сама жизнь заставляет Базарова поверить в то, что каким бы плохим ни было прошлое, полностью его нельзя отрицать, как и те вечные ценности, на которых строится мир. Авторы учебников 2000-х гг. ориентируют школьников на более сложный образ Базарова, чем Коган и лозунги Пролеткульта. Что касается последнего, то опасность, исходящую от него, довольно быстро оценили Ленин и Луначарский, и его деятельность была значительно сужена, а к началу 1930-х гг. Пролеткульт как организация перестал существовать.

В учебнике литературы 2001 г. издания под редакцией В.И. Коровина также подчеркивается, что Тургенев, проведя своего героя через разные жизненные коллизии, открывает в нем более глубокого и сильного человека, способного сомневаться, не бояться быть слабым, способного любить. Но здесь подчеркивается, что меняется и его «оппонент», Павел Петрович Кирсанов. Он, щеголь, аристократ, дороживший чистотой фамилии, советует своему брату жениться на Фенечке, матери его ребенка и женщине, которая его любит. Таким образом, и для Павла Кирсанова главными становятся отнюдь не аристократические, а просто человеческие ценности. Он начинает понимать, почему Базаров упрекал его в аристократизме. «Нет, милый брат, полно нам ломаться и думать о свете: мы люди уже старые и смирные; пора нам отложить в сторону всякую суету»   (13). То есть и Павел Петрович делает шаг к пониманию, к сближению. Эта способность к эволюции внутреннего мира своих героев, как подчеркивает Коровин, гораздо важнее умения видеть мир с раз и навсегда принятой точки зрения, какой бы правильной и справедливой она ни была.

По мнению Когана, нигилизм и материализм Базарова не являлись проповедью эгоизма. Напротив, истинные представители этих идейных течений горели жертвенным пламенем и жаждой служения народу не меньше, чем представители предшествующей эпохи. Нигилизм был лишь маской, под которой скрывалось искреннее желание помочь не словом и мечтой, а делом. То, что нигилисты собирались все сломать перед тем, как построить что-то новое, тоже отражает их жертвенный порыв. В этой оценке нигилистов с Коганом согласен Лебедев, который обращает внимание на то, что за людьми этого склада помимо увлеченности новомодными теориями есть нечто большее – есть сила, глубина, сочетающаяся с умением спокойно делать свое дело. Отличают эти оценки лишь то, что Коган говорит о нигилистах вообще, не относя к ним Базарова, а Лебедев видит именно в тургеневском герое те черты, которые описывает Коган.

Аналогичной точки зрения на героя придерживается автор учебного пособия по литературе 1998 г. издания – Е.Н. Басовская   (14).По ее мнению, достойное поведение в последние часы было главным поступком в жизни Базарова, и это позволяет поверить в истинную незаурядность его натуры. Таким образом, очевидна преемственность оценок Базарова авторами учебников по литературе 1990-х и 2000-х гг.

Сильно разнятся взгляды авторов 1920-х и 2000-х гг. и на проблему спора поколений. В учебнике литературы 1926 г. под редакцией Л. Войтоловского главный смысл этого спора сводится к поединку между усадебным «феодалом» и либеральным мещанством   (15). По Войтоловскому, Тургеневу, изобразившему в спорах Базарова с Кирсановым схватку дворянства и разночинцев, в силу своей классовой принадлежности, не удалось скрыть глубоких симпатий к Кирсановым и глубокого отвращения к материализму Базарова. Ум и талант художника были на стороне Базарова, но сердце тянулось к поколению «отцов». Поэтому Тургенев мало ценил и не любил своего героя, хотя давно мечтал о нем, о человеке дела. В доказательство этих слов можно привести описания неопрятной внешности героя, его грубости, развязности, циничности. «Этакое богатое тело!» – говорит этот проповедник полного отрицания всех духовных ценностей об Одинцовой, которую видит в первый раз в жизни. Такой подход оставляет симпатии читателя отнюдь не на стороне Базарова.

Действительно, 1840-е гг. были эпохой дворян-либералов, к которым принадлежал и Тургенев. Понятие «либерализм» означало веру в прогресс, протест против любых видов притеснения, уважение к науке, образованию, литературе, искусству. Люди этого поколения сформировали определенную культурную традицию. Однако в 1860-е гг. на сцене появляется новая социальная группа – разночинная интеллигенция. Для нее главным недостатком поколения «отцов» был мечтательный идеализм при полном отсутствии конкретных дел. Разночинцы обращали внимание на социальные последствия минувшей эпохи: нищету и забитость народа, полное отсутствие прав у подавляющей части населения страны, и за это они с полным основанием отрицали всякую ценность прошедшей эпохи 1840-х, в том числе и достижения культуры. Базаров пеняет Павлу Петровичу на то, что он уважает себя, рассуждает о принципах и высоком долге аристократии, а между тем сам сидит, сложа руки   (16). Между тем «порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта»   (17).

Советские авторы учебных пособий по литературе видели в этом конфликт двух общественных групп, двух классов. Авторы современных учебных пособий усматривают в этом не классовый антагонизм, а проблему разрыва связи времен. Об этом говорится и в учебнике под редакцией Коровина   (18), и в учебнике под редакцией Лебедева. В учебнике литературы Е.Н. Басовской основной конфликт романа также сводится к противостоянию нигилизма и культурной традиции.

Лебедев, например, заостряет внимание читателя на вопросах преемственности культурных ценностей, которые сводятся на нет стремлением разорвать традиционные уважительные, проникнутые любовью отношения между представителями разных поколений. Лебедев равно осуждает и Базарова, и Павла Петровича за то, что они не хотят за частными вопросами увидеть, что общество рискует остаться без прошлого, не сохранить, не оценить свою вековую культуру. В этом основной пафос лебедевского анализа. Базаров не хочет видеть в Павле Кирсанове ничего, кроме «жалкого аристократишки», потратившего жизнь на любовное увлечение, а Павла Петровича в свою очередь раздражает развязность и практицизм сына лекаря. В ответ на заявление племянника о том, что нигилисты все ломают, потому что они – сила, Павел Петрович гневно бросает: «Сила! И в диком калмыке, и в монголе есть сила – да на что нам она? Нам дорога цивилизация, да-с, да-с, милостивый государь, нам дороги ее плоды»   (19).

Таким образом, Лебедев видел свою задачу в воспитании у школьников таких качеств, как умение ценить плоды цивилизации, культуру, созданную руками предыдущих поколений. Отказаться от всего, разрушить все – еще не значит создать что-то новое. Прежде чем строить новое, нужно научиться ценить то, что уже было сделано кем-то ранее. Таким образом, в отличие от учебников 1920-х гг., целенаправленно ориентирующих школьников на революционность, выдвигается другая задача: достичь прогресса можно и путем эволюции.

Авторы советских учебников по литературе 1920х гг. сходились в оценке автора романа как русского барина, изнеженного и безвольного, который в силу своей социальной принадлежности не мог понять и оценить значения базаровых для истории страны. Ни Когану, ни Войтоловскому не могло нравиться, что Тургенев мало-помалу заставляет своего героя отказываться от своих первоначальных убеждений, близких к революционным. Они расценивали это как слабость и предательство. Революционер не может менять свои убеждения под влиянием жизни, скорее он должен выстраивать жизнь под эти заданные идеалы. А человека колеблющегося, сомневающегося в правильности выбранного пути и в нужности дела они считали «лишним».

В целом в современных учебных пособиях мы видим противоположную советской трактовку образа Базарова и главного конфликта романа. То, что осуждалось авторами учебников 1920-х гг., приветствуется современными литературоведами, которые сходятся в оценке Базарова как сильной личности, потенциал которой раскрывается до конца лишь в финале романа. Из этого делается вывод, что некие общечеловеческие ценности, такие как умение искренно любить и сострадать, способность ценить культуру и искусство гораздо выше умения никогда не отказываться от своих взглядов. Ведь именно нежелание идти на уступки и постараться понять другого является источником главного конфликта в романе. Взгляды человека могут меняться, но мир вокруг него остается тот же, и в этом мире по-прежнему любовь, дружба и способность к пониманию ценятся выше всего. Это и пытаются донести до своих юных читателей авторы современных учебников по литературе.

Примечания

(1) Приказ Минобрнауки России от 17 декабря 2010 г. N 1897. [Электронный ресурс] // Министерство образования и науки Российской Федерации. – Электрон. данные. – Режим доступа: http://mon.gov.ru/files/materials/7195/1897.pdf., свободный. – Загл. с экрана. – Данные соответствуют 07.03.2011.

(2) Керженцев П. Человек новой эпохи // Революция и культура. 1927. № 3–4. С. 18.

(3) Там же. С. 19.

(4) Луначарский А.В. Воспитание нового человека // Луначарский А.В. О воспитании и образовании. М., 1976. С. 283.

(5) Основные принципы единой трудовой школы // Народное образование. 1999. № 10. С. 40–47.

(6) Коган П.С. Наши литературные споры. К истории критики Октябрьской эпохи. М.: ГАХН, 1927. С. 6.

(7) Там же.

(8) Коган П.С. Очерки по истории новейшей русской литературы. Т. 1. 4-е изд. М., 1923. С. 73.

(9) Тургенев И. Рудин, Дворянское гнездо, Накануне, Отцы и дети. М., 1972. С. 584.

(10) Литература. 10 класс / Под ред. В.Г. Маранцмана. М., 2001.

(11) Лебедев Ю.В. Литература. Учебное пособие для учащихся 10 класса средней школы: В 2 ч. Ч. 2. М., 1994.

(12) Тургенев И. Указ. соч. С. 454.

(13) Там же. С. 555.

(14) Басовская Е.Н. Русская литература второй половины 19 века: Учеб. пособие для 10 класса средней школы. М., 1998.

(15) Войтоловский Л. История русской литературы XIX и XX веков. Ч. 1. М.; Л., 1926.

(16) Тургенев И. Указ. соч. С. 432.

(17) Там же. С. 433.

(18) Русская литература XIX века: Учебник для общеобразовательных учреждений / Под ред. В.И. Коровина. 10 класс. В 2 ч. Ч. 2. М., 2001.

(19) Тургенев И. Указ.с оч. С.456.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.