Прус и «Прусский вопрос» в дипломатических отношениях России и Речи Посполитой 1560-х – начала 1580-х гг. | Межнациональные отношения | Межнациональные отношения

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Межнациональные отношения Прус и «Прусский вопрос» в дипломатических отношениях России и Речи Посполитой 1560-х – начала 1580-х гг.  
Прус и «Прусский вопрос» в дипломатических отношениях России и Речи Посполитой 1560-х – начала 1580-х гг.

К.Ю. Ерусалимский

«Сказание о князьях владимирских» в историографии признано памятником российской идеологии самодержавия и одним из воплощений теории translatio imperii на московской почве. В идеологическом обосновании самодержавия Прус был неотъемлемым звеном, фигурой, объединяющей в единой хронологической последовательности дохристианские империи с империями христианской эпохи и «последними временами». На основе «Сказания» были созданы вступительная статья к чину венчания Ивана IV, визуальные ряды в церемониальных росписях кремлевских Сеней и Золотой Палаты, на троне Ивана Грозного, на затворах Царского места Успенского собора[1].

Связь «Сказания» с дипломатической практикой России прослеживается на всем протяжении со времен его возникновения и до времен «Синопсиса» и «Титулярника». Уже имперский посол в России С. Герберштейн записал, что русские хвалятся, будто бы от римлян происходят Рюрик, Синеус, Трувор «и, по его собственным словам, нынешний московский государь»[2]. Р.П. Дмитриева, подчеркивая в составе «Послания Спиридона-Саввы» и «Сказания» сугубо политические мотивации, связывала их возникновение с борьбой Василия III за царский титул и с противостоянием между Россией и Великим княжеством Литовским за «Киевское наследство»[3]. А.Л. Гольдберг показал, что упомянутые в архетипе «Сказания» города, принадлежавшие Прусу[4], назывались также в переговорах между Альбрехтом Гогенцоллерном и Василием III в 1510-х гг. как их общий предмет притязаний во владениях Ягеллонов[5].

По предположению И. Грали, 1 февраля 1549 г. «Сказание» было впервые использовано в отношениях России с Польско-Литовским государством на переговорах в Москве (в приезд «великого посольства» Станислава Кишки)[6]. Затем, как считает А.Л. Хорошкевич, оно служило обоснованием вторжения российских войск в Ливонию в январе 1558 г.[7] Более поздние следы его дипломатического использования, прежде всего в отношениях с Польско-Литовским государством, до сих пор не были предметом специальных исследований. Мы остановимся в этой работе лишь на образе Пруса, который будет интересовать нас в связи с международными задачами московской власти и ее противника – Речи Посполитой[8].

Прежде всего, российский Прус в отличие от его европейских подобий является братом императора Цезаря Августа, то есть их отец, которого по имени не называли, был фиктивным предком императоров Священной Римской империи и московских царей. В московской литературной традиции представление о родстве Пруса и Августа возникло не сразу. Его формирование рассмотрено А.С. Мыльниковым, которому принадлежит вывод о первоначальной неясности степени родства между ними[9]. Уточнение о том, что Прус был братом Августа, могло быть связано с перенесением на их родословие схемы «угорской» легенды. В «Записках о Московии» Герберштейна изложена версия господства Москвы над Великим княжеством Литовской, которую имперский посол услышал от Ю.Д. Траханиота и изложил как несусветную ересь, сославшись на всякий случай, что это лишь пересказ чужих слов. Будто бы нынешняя Югра – это потомки древних венгров, чей вождь Аттила некогда возглавил поход московских подданных на Европу. Траханиот, доказывая право своего государя на Литву, Корону и т. д., представил венгров как подданных великого князя Московского, которые обитали при Меотийских болотах (в Приазовье), «затем переселились в Паннонию на Дунае», заняли Моравию и Польшу, «а по имени брата Аттилы назвали город Буду»[10]. Герберштейн специально указывает, что эти слова прозвучали в его первый приезд в Москву, то есть не ранее апреля 1517 г. Уточняя концепцию Р.П. Дмитриевой, можно было бы предположить, что ранняя версия «Сказания о князьях владимирских» и «Родства великих князей летовских» возникла между концом 1517 г. и 1521 г.[11] К этому же времени, но не позднее середины 1520-х гг., относится в таком случае определение степени родства между Прусом и Августом.

Уточнить датировку помогает также внесение деталей «Сказания о князьях владимирских» в чин венчания Дмитрия Ивановича на великое княжение. Я.С. Лурье, А.А. Зимин и М.Е. Бычкова доказывали, что первоначальной была та, в которой упомянута «шапка Мономаха», а позднее, уже после смерти Дмитрия Ивановича (1509), «почетные подробности» его венчания были устранены из первоначального текста[12]. Однако, как показано Н.В. Синицыной, концепция «очищения» не принимает во внимание всего описания церемонии в Повествовательной редакции, составленного в пользу Дмитрия и в противовес другим представителям правящего рода, а следовательно, наиболее ранними следует признать Повествовательную и I Формулярную редакции, в которых нет определения княжеской шапки как «шапки Мономаха» и нет упоминания о принадлежности инсигний императору Августу. Появление в чине венчания Дмитрия мотивов «Сказания о князьях владимирских» Н.В. Синицына относит к летописной версии чина венчания, восходящей к «своду 1518 г.» и отразившейся на Софийской II – Львовской, Воскресенской, Никоновской, Иоасафовской летописях[13].

Согласно московской легенде, потомки Пруса правят в Пруссии, названной так от его имени, до тех пор пока одного из них, Рюрика, новгородцы не приглашают к себе на великое княжение. Прусское происхождение варяжских братьев было общим местом в литовском летописании c конца XV в.[14], а в московском прижилось под воздействием «Сказания», вызвав спрос на легенды о происхождении московских боярских родов «из Немец»[15]. В летописном своде митрополита Даниила конца 1520-х гг. проскользнула идея об имперских амбициях Витовта Кейстутовича накануне битвы на р. Ворскле, и в его предполагаемую империю должны были попасть Литва, Польша, все русские великие княжения, Орда, Кафа, Азов, Крым, Астрахань, Заяицкая Орда, Приморье, Казань, Севера, Новгород, Псков «и Немцы»[16].

В «Сказании» 1520-х гг. нет расчетов поколений от Пруса до великих князей, современных составлению «Сказания». Говорится лишь, что Прус вселился в Пруссии,

Послание

Спиридона-Саввы

Сказание о князьях владимирских

Начало царема римски

Медоварцевская

редакция Сказания

пожит же до четвертого рода по колену племена своего; и до сего часа по имени его зовашеся Пруская земля[17]

и жит Прус многа времена лет и до четвертаго роду; и оттоле и до сего времяни зоветься Прусьская земля[18]

и вселися ту присно многими времены лет, поживе до 4-го рода по колену племени своего. И оттоле и до сего времени зовется Прусская земля[19]

поживе же до четвертого рода по колену племени своего; и до сего времени по имени его зовется Прусскаа земля[20]

В Медоварцевской редакции 1526–1527 гг. (БАН Арх. 193) приведена лишь поколенная роспись великих князей от Рюрика до внука Ивана III Дмитрия Ивановича в 20 поколений[21]. Однако в летописи Михаила Медоварцева конца 1520-х гг. (ГИМ Синод. 939) появляется число поколений, отделяющих Пруса от Рюрика: «А от Пруса четвертое на десять колено Рюрик»[22]. Идентичный текст вошел в Воскресенскую летопись, согласно предположению С.А. Левиной, уже в первую ее редакцию 1533 г.[23] Согласно Степенной книге середины 1550-х – 1563 г. Рюрик и его братья происходят «от племени Прусова», «и сему Прусу тогда поручено бысть властодръжьство в березех Вислы рекы, град Мадборок, и Турун, и Хвоиница, и пресловыи Гданеск, и ины многи грады по реку, глаголемую Немон, впадшую в море; иже и доныне зовется Пруская земля»[24].

Число поколений между Прусом и Рюриком сокращается до четырех в Государевом Родословце: «а от Пруса четвертое колено князь Рюрик, первый русский князь»[25]. Причина путаницы может быть предположительно в том, что составитель данной версии «Сказания» принял продолжительность жизни Пруса («до четвертого рода») за период, отделяющий его от Рюрика. В архетипе «Сказания» было число «14». Эти расчеты помогают установить происхождение легенды о Прусе. Четырнадцать поколений, отделяющих Гедимина от легендарного основателя литовской знати Палемона, находят аналог в генеалогическом введении Евангелия от Матфея, где по 14 поколений отделяет Авраама от Давида, Давида от Вавилонского плена и Вавилонский плен от Христа[26]. При этом, в отличие от генеалогии Гедимина, генеалогия Рюрика в «Сказании» совершенно не проработана, и ясно, что никаких усилий в этом направлении не предпринималось в Москве сознательно. Идею восхождения Рюрика к Прусу в архетипе «Сказания» можно, на наш взгляд, связать с прямым влиянием на данный архетип римской этиологии литовской версии[27].

Тем важнее для нас конкуренция между «Прусом» и его критиками в Польско-Литовском государстве. В дипломатической практике впервые «Сказание» было использовано в 1549 г. Запись ответа польско-литовской стороны в посольских книгах ни тогда, ни позднее вплоть до правления Стефана Батория не отражает того, насколько она была осведомлена об имперской легенде в целом. В наказе посольству И.М. Воронцова в Польско-Литовское государство в мае 1556 г. упоминалась преемственность российской власти «почен от Августа, кесаря римского, и до Рюрика, иже был государем в Великом Новегороде»[28]. «Сказание» было на рубеже 1550-х – 1560-х гг. аргументом в переговорах с патриархом Иоасафом II о признании царского титула Ивана IV, а затем было использовано при переработке перевода послания патриарха. Ни Прус, ни Прусская земля во всех этих случаях не упоминались.

Имя Пруса впервые в дипломатических отношениях России и Польско-Литовского государства прозвучало после взятия Полоцка, на приеме в Москве посольства Ю.А. Ходкевича. На этих переговорах королевским представителям было объявлено, что Прус получил от своего брата города по берегу Вислы и вплоть до Немана: «И до сего часа по имяни его зоветца Пруская земля. А от Пруса четвертоенадесять колено до великого государя Рюрика, даже и до нас Божиею благодатию самодержцы есмя...»[29]. Рюрик объявлен потомком Пруса в четырнадцатом колене, число колен после Рюрика не указывалось. Позднее Стефан Баторий воспользуется этой непроясненностью, чтобы приписать Ивану IV убеждение в его происхождении от Пруса в 14 колене. Ответа на исторические амбиции Москвы со стороны Сигизмунда II Августа не последовало. Правда, в том же 1563 г., еще накануне московских переговоров, король допустил к наследованию княжества Пруссии бранденбургскую линию Гогенцоллернов во главе с поддержавшим его в Ливонской войне герцогом Альбрехтом[30].

Имя Пруса (без подсчета числа поколений) звучало в письме кн. М.И. Воротынского и Ивана Грозного Г.А. Ходкевичу и Сигизмунду II Августу от 15 июля 1567 г.[31] После смерти Сигизмунда II Иван IV объявил о происхождении своего государства «начиная от Августа Цезаря от начала времен» уже на приеме посланника М.Б. Гарабурды в Новгороде 25 февраля 1573 г. (Прус напрямую не назван)[32]. Европейские интеллектуальные круги были осведомлены о происхождении российских государей от Августа и Пруса благодаря брошюре с переводом родословия великих князей на латынь, вышедшей в Кёльне в 1576 г. по заказу из Москвы[33].

Развенчанию московской мифологемы содействовала историография Речи Посполитой, которая была, впрочем, причастна к формированию отличного от московского мифа о Прусе. Я. Длугош убежден в преемственности Пруссии от Римской империи, откуда пришли первые пруссы, когда шла война между Цезарем и Помпеем. Пруссы, литовцы и жмудь говорили на одном языке. Основателем прусского народа Длугош считает короля Битинии Пруса (Prussias), а прусскую столицу Ромнове (Romnove) производит от Рима (Roma)[34]. Вслед за Длугошем римскую версию в ряду прочих повторяют М. Меховский, М. Кромер, М. Бельский, М. Стрыйковский. Происхождение Пруссии от Пруса еще в начале XVI в. отстаивал автор книги “De Borussiae antiquitatibus libri duo” лейпцигский историк Эразм Штюлер. На основе предположений Длугоша и рутенских летописей хронисты рассуждали и о том, имеет ли отношение полководец Либон к легендарному предку литовской шляхты Палемону.

Обсуждение «прусского вопроса» усилилось, когда польский примас Ян Лаский предпринял попытку на V Латеранском соборе переубедить европейцев и оспорить взгляды римского папы Пия II на принадлежность Пруссии. В июле 1514 г. Лаский обратился за помощью историков. Материалы по истории ему прислали Б. Галл и М. Меховский. Исполнителя его заказов Г. Барыч отождествляет с Франциском Андроником (Tranquillus Andronicus Parthenius, ум. 1571). Согласно схеме Лаского и Андроника, прародина славян, подлинными потомками которых определены поляки, находится между Великим Новгородом и Москвой. Изначально польские князья были независимы от соседних народов, а Поморье, Кашубы и остальная часть Пруссии принадлежали польским князьям и передавались ими по наследству. Лаский направлял свою критику против римского папы, немецких и прусских хронистов, утверждая, что пруссы подняли бунт против поляков после того, как их крестил св. Войцех, а главой бунтарей был прус, который служил в польском войске. Орден был приглашен лишь для того, чтобы подавить восстание, но позднее пытался узурпировать власть над польскими территориями. Цель этого вымысла заключалась, прежде всего, в том, чтобы лишить крестоносцев славы первых крестителей края и оспорить их суверенитет над регионом[35].

Начало христианизации пруссов было трудноразрешимой проблемой для польских хронистов. Первой попыкой была миссия святого Войцеха, который был убит пруссами недалеко от Ромнове 23 апреля 999 г.[36] Польско-литовские православные также должны были ориентироваться на историю Войцеха, но с другими оценками. Согласно минейному житию Кирилла Философа, епископ Войцех организовал гонения на православие в Моравии, Чехии и Польше, а затем отправился в Пруссию: «Веру рускую, науку и писмо отвергне, латынскую ж веру и грамоту устави, а правоверные епископы и попы изсече, а иных розогна и иде у Прускую землю, хотя их у свою веру привести, и тамо вбиен быс»[37]. Польский святой предпринимает попытку обратить варварский народ в католицизм, перед тем разгромив православие. Истории польско-литовских католиков и православных сходились в одном. Смерть Войцеха от рук язычников в Пруссии означала, что там не было места ни московской власти, ни крестоносцам, ни русскому православию, а первые шаги в ее христианизации предпринимались католиками непосредственно из Рима.

М. Меховский, опубликовавший свою хронику при поддержке Лаского, ведет право Короны на Пруссию от похода Болеслава Храброго и передает версии о происхождении Пруссии от прутенов или брутенов, от короля азиатской Битинии по имени Prusse, правившего в древней «столице турецких королей» Бруссе. Он был современником Ганнибала, вел на его стороне войну против Рима, но был разгромлен и вместе с греками и азиатами ушел на север, где основал за 200 лет до Р.Х. Прусскую землю[38]. Еще один помощник и советник Лаского Бернард Ваповский поддержал идею о новгородской прародине славян и подверг сомнению существование Прусса. Вслед за Ваповским сомнения в достоверности Пруса прозвучали во втором издании «Хроники всего света» Марцина Бельского и в поэме «О началах» Матвея Стрыйковского.

М. Кромер со ссылкой на Птолемея и Штюлера помещает пруссов (борусков) в том краю, которым, «как думаю, в наше время владеют Ливония и Москва за рекой Хернишком по соседству с Рифеями». Он поддерживает Длугоша и предполагает, что пруссы – римляне, а их столица основана полководцем Помпея по имени Либон (Libo), от имени которого образованы названия Ливония (Livonia) и Литва (Litwania). Позднее пруссы переселились на юг и на запад, подчинили себе те земли, «на которых теперь живут ливонцы, жмудь, литва и пруссы, используя старинное название»[39].

Вслед за Длугошем, Меховским и Кромером М. Бельский помещает характеристику пруссов особым разделом в рассказе о правлении Болеслава Храброго. Среди кандидатов на их предков он называет бруэтеров (Эней Сильвий), борусов (Птолемей) и их предполагаемых основоположников – русов и короля Бориса, а также битинского короля Пруса, приплывшего по морю из греческой Малой Азии (со ссылкой на «наших старших хронистов»). Дальнейшая канва повествования основана на последней версии, хотя со ссылкой на прусские хроники приводится история правления короля-жреца Прутена, его брата короля Ведемунта, получившего светскую власть от Прутена, и потомков Ведемунта, разделивших между собой Пруссию на 12 частей. В других разделах своей хроники Бельский подчеркивает родство между пруссами и половцами, ятвягами, литовцами, жмудью, ливонцами, туровцами, цимбрами[40].

М. Стрыйковский, знавший мнения предшествующих польских историков и базельское издание книги Штюлера 1575 г., передавал этиологическую легенду о Прусе в поэтической форме: «Как от Леха – Лехи, от Чеха – Чехи, / Русь – от Руса, от Пруса названы Прусы»[41]. Поэтические задачи не затмевают сомнений, о которых поэт, превращаясь в историка, пишет в своем комментарии, утверждая, что древние пруссы “byli z Litwą jednego narodu” и когда новые пруссы, то есть крестоносцы, сражались с литвинами, древние пруссы были более склонны поддерживать литвинов, чем немцев. Пруссов и литвинов Стрыйковский производит от готов, часть которых под воздействием другого народа перепутала язык (“przez obcy naród zmylili język”) и еще сохранилась в нескольких десятках деревень за Кенигсбергом в сторону Литвы – их языка никто не понимает кроме них самих. Далее ключевой для аргументации личный опыт: Стрыйковский слышал их речь, когда бывал в Гданьске, и считал, что она похожа на речь литвинов-куров, живущих на Куронском заливе[42]. Когда первый великий князь литовский Рынгольт Альгимунтович готовил поход против немцев, границы против крестоносцев обороняли пруссы, литва и жмудь, и им почти удалось изгнать противника из Пруссии, но с польской помощью Орден был возрожден в Ливонии[43]. В поэме «О началах» на основе версии Штюлера создана концепция отношений между Пруссией и Литвой, решающая «прусский вопрос» в пользу Литвы и в ущерб сразу трем ее конкурентам – Польше, Империи и России. В «Хронике», вышедшей в 1582 г. в иных условиях, Стрыйковский меняет острие полемики: там нет упоминания о европейских легендах, но подвержена критике московская история о Прусе[44].

В европейской пропаганде с начала 1550-х годов распространялось убеждение в планах «Мосоха» захватить Пруссию. Потеря ее территории воспринималась в Польше как потенциальное начало решающего поражения в войне с Россией, которое может неминуемо привести к захвату всей республики. Когда 25 февраля 1563 г. в Петрков пришла весть о взятии царем Полоцка, канцлер от имени короля заявил собравшейся на сейме шляхте:

«А если Московский докажет, что он действительно беспрепятственно захватит то, куда, как говорят, он направляет войско, чтобы и Польше стало тесно, ибо он отрежет Корону от портов, когда захватит Ригу и Инфлянты [...] Так извольте, милостивые господа, согласитесь, ваши предки, зная, что литовское государство необходимо Польше, сражались за него, чтобы стать с ним одним народом, извольте же приложить усилия, чтобы его не утратить, а если утратим его, то и сами потом погибнем, ибо уже на кону Пруссия и Инфлянты, а следующая – Польша»[45].

Преувеличения польской пропаганды в прусском вопросе сопоставимы с тем, как отозвались в Короне и ВКЛ претензии Ивана Грозного на Галич в 1563 г.[46] В обоих случаях пропаганда обращалась к историческому мифотворчеству противника, чтобы показать, насколько страшна угроза нашествия варваров: hodie mihi cras tibi. Опасения за немецкие земли отразились на переизданных в 1567 г. на немецком языке Записках Герберштейна. Одно из дополнений, повествующее о войнах московитов с поляками, здесь гласит: «Вследствие столь многочисленных походов и славных деяний имя московитов ста­ло предметом великих страхов для всех соседних народов и даже в немецких землях, так что возникает опасение, что господь по великим нашим грехам и преступлениям, если не обратимся к нему с искренним раскаянием, подвергнет нас тяжким испытани­ям от московитов, турок или каких-либо других великих монархов и строго покарает нас»[47].

К началу 1560-х гг. Москва выдвинула уже множество однотипных историй о своих правах на пограничные земли. И каждый раз появление таких историй сопровождалось усилиями, направленными на их воплощение в жизнь: Казань с конца XV в. отождествлялась в Москве с Булгаром[48], черкасы в Воскресенской летописи представлены потомками черных клобуков[49], Астрахань сам царь в 1554 г. назвал переименованной Тмутараканью[50], в 1558 г. московская дипломатия объявила, что основав Юрьев, Ярослав Мудрый указал построить православные церкви в Юрьеве, Риге и Ревеле[51]. Умолчание о подобных исторических экскурсах угрожало превращением их в дипломатическую норму.

Отозвались ли московские имперские exempla за кулисами польско-литовской дипломатии? На Люблинском сейме звучало предложение по примеру Волыни, Брацлавщины и Подляшья обособить от Литвы Жмудь и присоединить ее к Пруссии. Помимо свертывания территории Литвы в границы Руси это могло теснее связать Пруссию с владениями Ягеллонов и ограничить московские притязания на восстановление целостной исторической всей Руси[52]. В отношениях с Москвой уверенности за вассальную Пруссию у короля было больше, чем за Литву. С другой стороны, польские хронисты увековечили недоговоренность из-за Жмуди между Короной и ВКЛ. Этот спор открывал одну из самых болезненных ран польско-литовской унии и давал повод для взаимных упреков. На Петрковский сейм 1459 г. шляхта Малой Польши прислала своих послов только для того, чтобы упрекнуть короля, что литвины ведут себя недостойно, «поскольку не только с нами не ездят на прусскую войну, вопреки своим обязанностям (к тому же они с нашей помощью получили от Пруссии жмудскую землю), но никогда нас даже не благодарили за наши службы им»[53]. Начиная с первых лет правления Василия III в Москве и Сигизмунда I Старого в Польше хронисты отмечают поддержку московитов со стороны Империи, Пруссии и Ливонии. Отмечали, например, что в 1516 г. оба магистра объединились против поляков и покусились на Эльблонг и Жмудь, «в то время как московит должен был бесчинствовать в Литве»[54]. Заговор Империи и Москвы с целью отнять у Ягеллонов Пруссию, Жмудь и Ливонию был общепризнан в Короне. На Люблинском сейме он бросал тень на литвинов. Позднее, в первые годы правления Стефана Батория он послужил королю мобилизационным ресурсом для подавления сторонников Империи.

Проекты Люблинского сейма были демонстрацией силы польского представительства, которое оказывало давление на литвинов правом пролитой крови. И не только за Жмудь. Прусский вопрос был связан с темой «Киевского наследства». Пруссия неоднократно упоминалась на сейме в одном ряду с Киевом и, в целом, Русской землей. Причем всякий раз эти территории упоминаются как достояние польских королей, подчинивших их силой своего оружия. Впервые эта мысль звучит уже на открытии сейма 10 января 1569 г. в речи маршалка С. Чарнковского, который прославлял древних польских королей, захвативших «всю Русь и многие части Германии». И вновь возвращаются к этому сенаторы 5 июня, когда приводят основания инкорпорации Киева в состав Короны Польской и говорят о том, что предки поляков «в течение стольких лет заявляли своим королям, что нужно завоевать Киев и покорить Пруссию»[55]. Пример Пруссии мог для польской стороны послужить основанием для инкорпорации Киева. Однако к началу июня король располагал уже аргументами в пользу включения Киева в состав Короны, и Пруссия среди них никак не упоминается. Нет ни слова о ней ни в латинской, ни польской версиях привилея о реституции Киева (6 июня 1569 г.). Появление в одном ряду Пруссии и Киева 10 января и 5 июня 1569 г., как представляется, свидетельствует в пользу того, что они были предметом беспокойства короля в связи с попытками Москвы выдвинуть «Сказание о князьях владимирских» для обоснования своих захватов[56].

Помимо Пруса и истоков польско-орденского противостояния за прусские земли на спорах о статусе Пруссии сказались усилия М. Кромера исторически обосновать пользу для Пруссии польской модели шляхетской демократии и в особенности прусских сеймиков, которые, по его версии, в XV в. поддержали вассальную зависимость от Короны вопреки воле великого магистра. В ответ на эти исторические построения на сейме 1572 г. прусские представители выступили с протестом против кандидатуры Кромера на должность коадьютора епископа варминского, обвиняя хрониста в неуважительном отношении к Пруссии[57]. Вскоре после этого, в первые же дни бескоролевья, прусская шляхта выступила с претензиями, что соседи ограничивают местные права и свободы, и потребовала рассмотреть эту жалобу на готовящемся сейме Речи Посполитой[58].

Кризис легитимности в Речи Посполитой вызвал подозрения польской элиты и шляхты в отношении Пруссии. Памфлетист и противник имперской кандидатуры Петр Мычельский 10 января 1573 г. отмечал, что Пруссия, Поморье и Ливония стремятся обособиться от Речи Посполитой и добиваются этого с помощью Империи, и только избрание на польский трон московского царя заставит их выполнять ленные обязательства[59]. Эта позиция – возможно, поддерживаемая частью шляхты – была отчасти смещением ориентиров Сигизмунда II в «прусском вопросе» под воздействием сепарационных настроений в самой Пруссии, отчасти же выступлением против имперской кандидатуры на польский трон. Обсуждалась также кандидатура Альбрехта Прусского. Среди ее положительных сторон называлось и то, что Альбрехт обезопасит Корону от претензий Империи на Пруссию, «которую наши предки с трудами кровью своей добыли»[60]. Тогда же условием избрания Ивана IV польский памфлетист считал только присоединение московской земли к Короне «навечно, так же, как присоединена прусская земля»[61].

На фоне растущего прусского сепаратизма и польско-литовских несогласий об административной принадлежности Пруссии угрожающе выглядели попытки Ивана Грозного с помощью принца Магнуса переманить Ливонию в состав России на прусском ленном праве[62]. Сторонники Генриха Валуа, развенчивая кандидатуру Ивана IV, направили основные усилия на то, чтобы дезавуировать территориальные посулы московита: «Обещал присоединить что-то, чтобы пожрать все»[63].

Стефан Баторий столкнулся с сопротивлением Королевской Пруссии, которая поддержала кандидатуру императора Максимилиана и вела переговоры с Империей, Данией и Россией[64]. Король вел подготовку к войне с Москвой. Однако первыми удары нанесли крымские татары и московиты. Свое превосходство в Ливонии Иван IV подкрепил литературным демаршем. Летом и осенью 1577 г. он отправил письма А.И. Полубенскому, А.М. Курбскому, Т.И. Тетерину, Я.И. Ходкевичу и Стефану Баторию[65]. В послании от 9 июля 1577 г., отправленном старосте вольмарскому и зегевольдскому кн. А.И. Полубенскому еще из Пскова, царь возвел свою власть к сотворению мира, а правление Цезаря Августа изобразил как спасительное для вселенной и прославленное Богом: «якоже божественным своим рожеством Августа кесаря прославив в его же кесарьство родитися благоизволи, и его и тем вспрослави и распространи его царство, дарова ему не токмо римскою властию, но и всею вселенною владети, и Готфы, и Савроматы, и Италия, вся Далматия и Натолия и Макидония и ино бо - Ази и Асия и Сирия и Междоречье и Египет и Еросалим, и даже до предел Перских. И сице обладающу Августу всею вселенною и посади брата своего Пруса во град глаголемый Малборок и Торун и Хвойницу и преславный Гданеск по реке глаголемую Неман, яже течет в море Варяжское. Господу же нашему Исусу Христу смотрения тайну совершившу, посла божественныя своя ученики в весь мир просветити вселенную»[66].

Римский император, по этой версии, получает всю вселенную в награду за то, что оказывается современником Рождества. Тем не менее ни царство Августа, ни царство Пруса не отличались благочестием. Новое качество имперской власти возникло, когда прекратились гонения на христиан. В Римской империи при Константине Флавии, в Российской земле в правление Владимира Святославича, «второго Павла», равного «великому Констянтину», занимающего 17-е «колено» от Пруса[67]. Кроме того, в легенде о Прусе возникала эффектная параллель родства Владимира и Пруса с родством царя Ивана и Владимира, так как в Степенной книге современное царство было воссоздано как 17-я степень от Владимира Крестителя[68]. По предположению Б.Н. Флори, рассуждения Ивана Грозного о развитии имперской власти в послании Полубенскому могли быть результатом чтения Иваном Лицевого летописного свода[69].

В январе 1578 г. посольству воеводы мазовецкого С. Крыйского были предъявлены ультимативные требования царя признать его титульное право на владение Смоленском, Полоцком и Ливонией вплоть до Пруссии[70]. Послы услышали, что Ивану IV «с ним, Степаном королем, быти в братстве непригоже, потому что его государство почен от Августа кесаря римского, также и от Пруса, обладавшего во граде Мальбурке и Торуни и Хвойнице и Гданцку по реку Немонт, что течет в море Варяжское. А от Пруса 14 колено прародитель его государъств князь великий Рюрик, что был в Великом Новеграде...»[71]. В дипломатической обстановке первого года правления Батория миф Пруса был сам по себе достаточным основанием для разрыва отношений между королем и царем. Во-первых, он послужил дискурсивным основанием для удара по авторитету короля. Образ Пруса унижал его по сравнению с предшественником на польском троне, лишал равенства с московским монархом. Во-вторых, этот образ мог быть использован оппозицией и в первую очередь – Габсбургами и поддержавшими их силами в Великом княжестве Литовском и Короне Польской. В-третьих, прусский сепаратизм вырастал в Речи Посполитой в угрозу, которая стала одной проблемой с угрозой нашествия царских войск после окончания перемирья. В-четвертых, московская дипломатия называет города, принадлежавшие предкам великого князя: Новгород, Киев, Переяславль Дунайский («иже есть ныне Ведна Бен»[72]). Признать эти регионы исконной «вотчиной» российских государей было для польско-литовской дипломатии неприемлемо.

Образ Пруса вырос в оружие пропаганды, грозившее Речи Посполитой потерей Ливонии и Пруссии. Осмеяние российской исторической заготовки перерастает в особый прием идеологической борьбы, позволявший представить царя в обличии беспринципного агрессора[73]. Ответ на письма Ивана IV из Ливонии прозвучал в Речи Посполитой публично. В инструкции послам на сеймики ВКЛ от 2 ноября 1577 г. было предписано обратить внимание на претензии противника в Ливонии:

«Потреба се и на то огледати, иж Московский з давных веков и продков своих менить мети право на землю Прускую, выводечи, якобы продъкове его Кгданск, Малборък, Хоиницу и иные места пруские заложыти мели, который вывод свой шыроко выписал князю Алекъсанъдру Полубеньскому, а он его королевской милости до рук одослал. А так не треба в том ничого вонтъпити, иж бы се тот неприятель, окрутенъством пануючы, и о землю Прускую за тою прылеглостью, которую опановал, певне кусить, нехай теперь того жаден не розумееть, абы ве Великое князство Литовъское тым способом, як перед тым без земли Лифлянтъское обыти и безпечъно быти мело. Иншый час был оного веку, кгды крыжаки сами толко в Ыфлянътех росказовали, которые будучы обычаев народом хрестьянским прывыклых иначей ся Великому князству Литовскому ставили и вечъным миром успокоены были и овым воины уставичъные ведучи з Московъским, немалую оборону от свое стороны Великому князству Литовъскому чынили»[74].

В окружной королевской грамоте Панам рад ВКЛ в апреле 1578 г. на дипломатичеких отношениях с Москвой был поставлен крест, прозвучал призыв готовиться к войне: великий князь, по словам короля, без всяких оснований нащывает Ливонию своей «и замки наши и княжати Курляньского с княжством собе привлащаючи, вже границу по землю Прускую замеряет»[75]. На гродненских переговорах декабря 1578 г. король отказался вставать с трона и спрашивать о здоровье царя, когда было произнесено имя Ивана IV. Это был ответ на аналогичное оскорбление со стороны Москвы. Послы вступили в спор, и отказались продолжать церемонию. Как показывает переписка О.Б. Воловича с М.Ю. Радзивиллом, для Панов Рад ВКЛ было очевидно, что нарушение посольского обычая связано, с одной стороны, с борьбой Ивана Грозного за царский титул и, с другой стороны, с московскими притязаниями на Ливонию с последующей угрозой Пруссии:

«...А потому ясно, что на то [московские послы. – К.Е.] имели особое поручение, что когда у него были первые послы короля его милости Грудзенский и Буховецкий, он говорил Буховецкому, что потому не встал, спрашивая о здоровье короля его милости, что он не назвал его царем, добавив, чтобы и на обращении «брат» он не настаивал, если бы был почтен от короля его милости этим титулом. Что, милостивый господин, его королевская милость принимает во внимание и считает немалой причиной отречения от присяги послов его королевской милости. А так как послы его милости короля все же присягали только о границах Великого княжества Литовского и дали именно такой лист, никак не упоминая земли Инфлянтской, а он описал в своем листе, упоминая также земли Инфлянтскую, Курляндскую с Псковской, Смоленскую и Полоцкую землю даже до жмудских и прусских границ и города Риги и князя Курляндского, и чтобы его королевская милость никого не принимал с земли Инфлянтской в подданство и при присяге особенно намекнул, будто господа послы показывают, что защищают Инфлянтскую землю. А насколько это было бы безопасно не только для Великого княжества Литовского, но и для земли Прусской – ваша милость как господин мудрый сами понимаете»[76].

Пруссия, хотела того Москва или нет, была воспринята и представлена противниками как сфера притязаний России. Угроза подкреплялась реляциями из Ливонии, показывающими, как разрушительны для республики могут быть последствия московской экспансии. Письмо Ивана Грозного кн. А.И. Полубенскому и заявления царской дипломатии конца 1577 – середины 1579 г. были тому наглядным примером и служили основой для исторических разоблачений. В письме Стефана Батория, отправленном царю с В. Лопатинским, легенда об Августе и Прусе была впервые подвержена разоблачению на дипломатической арене[77]. Король напоминает, что отправил к царю посольство, чтобы заключить мир, а московские войска в это время уже вели боевые действия во владениях Речи Посполитой:

«Когда [королевские послы. – К.Е.] приехали туда к тебе и дошло до переговоров между ними и тобой в лице твоих бояр, ты слишком надменно и высокомерно им наказывал о заключении мира в земле Инфлянтской. И говоришь, что не хотел, однако же на наши земли и на величество наше ты набрасывался словами и письмом, не только для христианского правителя, но и для человека учтивого неприличным, выводя какое-то свое право на Корону Польскую и Великое княжество Литовское, начиная от Прусса, брата Цесаря Римского Августа, потомком которого ты назвал себя в четырнадцатом колене. А ведь Прусса этого, который был бы Братом Августа, отродясь не было на свете, да и не было у Августа никакого брата»[78].

Прус, любой другой «брат Августа», родство царя с этим братом в 14-м колене – не более чем овеществленное притязание, желаемое «право» московской власти на Корону Польскую и Великое княжество Литовское. Московская историческая легенда получила в восприятии короля Стефана и его окружения дополнительный смысл, воплощая не имперскую идею как таковую, а имперские амбиции обрести «право» на польско-литовский престол. Российская имперская идея воспринята как прикрытое историческим флером покушение на Польско-Литовское государство. Пруссия была единым узлом соединена с Жмудью:

«А еще, не считаясь со всеми сведениями о прежних делах, доводишь в своем письме границу до Прусской и Жмудской земли, наш замок Дюнабург называя своим, и видно, об этом плохо знаешь, так как замок Дюнабургский далеко отстоит от земли Прусской и Жмудской и нигде своими границами к тем землям не подступает. Но если захочешь лучше в этом разобраться, поищешь и найдешь в своих и своих предков записях далеко от границ Прусских и Жмудских, ближе к Москве за Смоленском и иными замками границы с Великим княжеством Литовским границы установленные и на вечность утвержденные присягами твоими и нашими предками. А кто то нарушил и преступил, можешь легко увидеть, так как для всех окружающих народов это не тайна, а мы и сами видим по всем твоим поступкам к христианскому нашему достоинству и маестату нашему малое уважение, ибо новые и никогда небывалые вещи с твоей стороны совершаются высокомерно, непристойно и не по обычаю. Из чего следует, что мысли твои направляют тебя только на пролитие крови христианской и на желание овладеть государством, тебе не принадлежащим. А хочешь добиться этого, как говорил ты перед теми нашими послами, производя народ свой от Пруса и называя его братом Цезаря Августа. Плохо ты в этом разбираешься, так как у Цезаря Августа не было ни брата, ни потомства. И Прус, если и упоминается в каких-то записях как брат Августа, то это вымысел. Об этом нет необходимости далее распространяться»[79].

Прусский и жмудский вопросы давно решены, чего нельзя сказать о ливонском. Жмудский вопрос был неотрывным от ливонского. Царь убежден, что его право на Ливонию не касается не только Пруссии, но и Жмуди. В московском посольском делопроизводстве право Стефана Батория на Пруссию и Жмудь признавалось самим фактом включения в его титул определений «Пруский, Жемоицкий», следующих после «Руского» и перед «Мазовецким». Определение «Инфлянтский» царская дипломатия по традиции не включала в титул короля, на что королевская дипломатия платила взаимным и также традиционным непризнанием за царем определения «Лифлянский». Никаких изменений в отношении царя к прусскому и жмудскому титулу не произошло и когда в июне 1581 г. он поднял вопрос о взаимном признании за собой и польским королем ливонского титула[80].

Документы в руках московских послов призваны были доказать только права Москвы на Ливонию. На удостоверение в Речь Посполитую после московских переговоров с посольством Крыйского были отправлены списки договоров Василия II и Ивана III с Ливонией и список с договора 1503 г. Позднее, в июне 1581 г., царь предписывал послам О.М. Пушкину «со товарищи» ссылаться на списки грамот «ливонских немець» «с ноугороцкими и псковскими наместники» «да список з грамоты пруского князя Олбрехта». В Москве были готовы к тому, чтобы отвечать на недоверчивое отношение к двум грамотам, которые могли быть расценены как признак суверенитета Ливонии в отношении с Москвой. На это готовился ответ, что будто бы в правление Василия III «добили челом Юрьевская держава» псковскому наместнику московского государя и псковским посадникам, а псковские посадники приехали с челобитьем к его новгородским наместникам, уверяя в соблюдении старины и выплате «даней и залогов государей наших прежних на Лифлянской земле». Послы в 1581 г. должны были сослаться на установление даннических отношений Ливонии – при посредничестве Пскова и Новгорода – с предком Ивана Грозного Ярославом Мудрым 581 год назад, то есть в 1000 году, когда Ярослав Владимирович был на княжении в Новгороде и, согласно московским выкладкам, «в свое имя» поставил в Ливонии город Юрьев[81]. Договорная грамота Василия III с магистром, архиепископом рижским и епископами должна была таже служить для обоснования прав Москвы, причем только тем, что требовали на дипломатическом уровне, чтобы «маистр ливонской, и арцыбискуп рижской, и бискупы, и вся земля Лифлянская от литовского короля отстали, и вперед им от государя нашего отчин к великому князю литовскому не приставати никоторою хитростию по их крестному целованю». Логика была такова: Ливонии были прощены проступки перед Иваном III «что были пристали к литовскому королю», а поскольку они били челом о прощении и обещали, что «вперед им х королю не приставать никоторыми обычаи», следовательно, были вотчиной московских государей до того «за много лет»[82]. Для Ивана Грозного фактом становилось любое высказывание, осененное его предшественниками, традицией и самим дипломатическим ритуалом[83]. Однако аргументы звучали крайне шатко. Доказать исконное подданство Ливонии Москве, имея в руках договоры, в которых факт челобитья не был очевиден, было невозможно.

При этом московско-ливонские договоры не были связаны в посланиях царя с легендой о происхождении русских государей от Пруса. Легитимность власти Москвы в обоих случаях имела несходные обоснования, и можно полагать, несходные цели. В отношении Ливонии речь шла о территориальной экспансии, тогда как Прус был лишь обоснованием имперского происхождения московских государей.

Попытка противопоставить Пруссию Ливонии была последним усилием, которое предпринял Иван Грозный, чтобы перетянуть прошлое на свою сторону. Однако исторические экскурсы Москвы были беспомощны: противник не признавал ни спорных титулов Ивана Грозного, ни древних прав московских государей, ни легендарных царственных предков великих князей, – и оценивал все подобные темы как затягивание переговоров. 15 июля 1581 г. королевский дворянин К. Держек принес королю в Полоцк письмо от Ивана Грозного, которое в своем ответе король называл «быстрым, фалшивым и непристойным». В ответ 2 августа 1581 г. было закончено и через месяц доставлено в Москву М. Проворским королевское послание[84], в котором исторические знания великого князя были подвержены бескомпромиссной оценке:

«...каждый подданый повинен есть пану своему, а в тых листех, которые еси нам послал, того нет. Оказуешся за того, ж не толко псалмы пилно чтеш, але и летописцы чтеш правдивых летописцов, а не тверди басен бахорев своих, або того себе не змышляй, чего в речи николи не было, яко еси смыслил о Прусе брате своем Августовом, в чом дурное змышлене твое. Вжо есть явно всему хрестьянству за казаньем в том легкомысльности и фалшу твоего. Але тым листом так слабым, с которым еси послал, ещо нет сполна лет ста»[85].

Правдивые летописцы помещены здесь в оппозицию «басням бахорев» именно в том значении, в котором басни (fabula) противостоят правдивым рассказам в исторических трактатах М. Кромера или А.М. Курбского[86]. Европейской дипломатии конструкции, сходные с московской генеалогической легендой, были хорошо известны еще со времен средневековья, и все же «О даре Константина» Лоренцо Валла или современные Баторию исследования Карло Сигонио, предлагали средство для разоблачения «фалшу» и «дурного змышленя». Король продолжал обвинять Ивана IV, что тот в перемирной грамоте, на которой присягало посольство Крыйского,

«приписал, ижо мы тобе за тое застановене до трех лет позволяем всее Лифлянские земли з Рыгою и с Курлянскою землею аж до земли Пруское, ижь хотя б еси ее под моч свою подбивати хотел, не мели есмо ее ратовати, и хотя б ся который з Ынфлянт до нас втекал, не мели есмя его до себе приимовати. В чом тебе так велми земли Ифлянское хтивость ослепила! Чи не видел еси, же межи Лифлянскою землею и межи Прускою заходит часть земли Жомоицкое?»[87].

Стефан Баторий и его окружение объединили две нити в претензиях Москвы, которые в текстах противника прямо между собой не были связаны. Развенчание легенды о происхождении русских великих князей от Пруса в королевском послании сопровождается разоблачением программы захвата Короны и ВКЛ. Пруссия и Жмудь представлены королем в качестве синекдох этих территорий, соответственно Короны и ВКЛ. Ливонский, Прусский и Хелминский вопросы решались королем в одной связке и со ссылкой на право, полученное крестоносцами впервые от Конрада Мазовецкого на занятие, помимо Ливонии, «земли Хелменское и Прусское»[88]. Сравнение польских прав на Пруссию с московскими правами на Ливонию обращено в конечном счете против Москвы, так как царь не мог предъявить никаких документов, которые бы подтверждали «обовязки» Ливонии перед его предками[89]. Московские князья и не могли претендовать на эти земли, поскольку всего столетие назад не имели с ними общей границы, Новгород и Псков были самостоятельными государствами, которые были, согласно королевскому посланию, предательски захвачены Москвой, когда Казимир IV был занят войной с Пруссией. Местные правосланые испытали от Ивана III такие страдания и притеснения, которых можно было ожидать не от единоверцев, а от язычников или татар: «Зовешся быти народу греческого – не толко Пруса брата цесаря Августа, але естьли еси пошол з греков, певне еси пошол з тые с татырана [sic]»[90]. И, наконец, один из самых болезненных выпадов со стороны Москвы, нацеленный в происхождение и избранный статус Стефана Батория, парируется со ссылкой на то, что Иван IV сын дочери королевского изменника, плохо знает европейские традиции избрания монархов и кичится своими вымышленными предками: «А нижли бы есмо мели ся так вродить, яко ся ты вродил, который, подобно, на вроженю том своем не реставаеш же. Албо для лакомства, албо для пыхи до Пруса якогось фалшивого а николи на свете небывалого брата цесара Августа род свой выводиш»[91]. Прус, продолжают авторы письма свою ироничную отповедь, нужен царю, чтобы добиться власти «на полночи» и присвоить себе титул царя Северной земли, стать властелином трех концов света и оставить Богу один только юг. Эта ирония – свидетельство того, какой резонанс вызывали амбиции царя расширить и украсить свой титул. Эмигранты из Москвы также ссылались на то, что приехали из владений северного царя. Для польско-литовских политиков эти амбиции были неприемлемы, и не в последнюю очередь поскольку они увязывались с мифом Пруса и содержали угрозу территориальной целостности Речи Посполитой.

Разоблачение мифа о Прусе, преднамеренной ошибки московитов в географии Жмуди и Пруссии, ложных прав на Ливонию, жестокости, религиозной нетерпимости, алчности и кичливости царя и его предков звучали в единой эпистолярной композиции. В атмосфере Московских походов окружение короля как в Короне, так и в ВКЛ добивалось большего резонанса от антимосковской пропаганды, опровергая исторические аргументы Ивана IV и показывая их угрожающую подоплеку.

На это последовал протест Посольского приказа, построенный на территориально-географических основаниях. В послании Ивана IV королю от сентября 1581 г. впервые московская власть реагирует на демифологизаторские усилия противника. Царь предпринимает попытку развести вопрос происхождения московских государей от Пруса и вопрос о принадлежности Пруссии: «А что пишет о Прусе, будто мы то не гараздо пишем, что он не был, и Стефан бы корол то нам указал, коли уж Пруса на сем свете не было, почему ныне называетца Прусская земля, от ково она то прозвище взяла? А мы то писали для своего государства, извещая откудова наше государство пошло. А под ним Прусские земли не подискиваем»[92]. От претензий на Прусскую землю царь демонстративно отказывался, как если бы их с русской стороны никогда не было, но историю о крестоносцах в Ливонии разоблачал как не имеющую отношения к Речи Посполитой. Грозному кажется удачным приведенный в письме короля пример войны короля Казимира Ягеллончика с Пруссией, поскольку это была такая же война короля за свою вотчину, как и война царя за Ливонию[93]. Захват Ливонии Сигизмундом II Августом рассматривался в ответе Ивана Грозного как предательское вторжение в опустошенную русскими войсками землю. Король Стефан продолжил, по его мнению, несправедливую захватническую войну:

«Да с нами по ся места Литва кровопролитство ведет, да в своей ж грамоте писал, что крыжацы болши полчетверста лет в той земле Лифлянской. И он бы то указал, которой корол полской или княз велики Литовской в ту полчетвертаста лет владел Лифлянскою землею. А что писал он о Кондрате брата короля полского Владислава и о короле Жигимонте Олбрехте з дому Брандемборского, сестренец его княжатем есть постановен в Прусской земле и ему голдовник есть. Ино и мы то ведаем, что он ему голдовник и Прусская земля под его голдом. И мы вь его голдовника и в Прусскую землю не вступаемся. А что он нам велит указати, чтоб потому ж из Лифлянской земли к нашим прародителем и к нам приходили мистры и князцы, как к нему приходят прусские, ино б он указал то, кь его предком х которым мистры и князцы лифлянские так прихаживали. И мы тогды ему то укажем»[94].

Пример Альбрехта Гогенцоллерна, племянника короля Сигизмунда I Старого по сестре («сестренца»), призван был показать, что Пруссия действительно подчиняется Речи Посполитой, в отличие от Ливонии, из которой магистры и князья к прежним польским королям не «прихаживали». При этом «забвению» в послании Ивана Грозного предана война 1519–1521 гг. между Альбрехтом Прусским и Сигизмундом Старым, вызванная отказом магистра признавать Торуньский договор 1466 г. о «голде» Пруссии польскому королю. Война формально закончилась «прусским голдом» Альбрехта польскому королю и Краковским трактатом 1525 г. Три десятилетия спустя Альбрехт принял участие в разжигании Ливонской войны. В 1552–1553 гг. он вел секретные переговоры с Сигизмундом II Августом о создании условий для присоединения Ордена к Польше. С датским королем Христианом III он обсуждал возвращение Дании Харрина, Вирланда и Ревеля. Поводом для вмешательства Сигизмунда II в ливонские дела стали условия не вступать ни в какие соглашения с польским королем, выдвинутые ливонскими сословиями протеже Альбрехта герцогу Кристоферу Мекленбургскому при его избрании на должность коадьютора рижского архиепископа. Степень осведомленности Ивана IV об этих планах остается загадкой. Продление перемирия с ВКЛ в 1556 г., возможно, сопровождалось обсуждением мирного раздела Ливонии между Россией и Польско-Литовской унией[95].

В историческую память европейцев вошла неудача российских историков в одном из самых насущных вопросов реннессансной «посольской» историографии, организующем историко-географические права и имперскую легитимацию правящей династии. По словам Р. Гейденштейна, в письме к королю царь «выводил свой род от какого-то Прусса, брата Августа Цезаря, никому раньше неизвестного, о котором он утверждал, будто бы он управлял в Хойнице и Мариенбурге и на обширном пространстве в остальной Пруссии, для того, чтобы тем заявить притязание на господство до самых границ Пруссии»[96]. Отношение к московским претензиям и вымыслам, звучавшим на переговорах Крыского в Москве, передал М. Стрыйковский. Царь, по словам хрониста,

«не дал им даже упомянуть о Лифлянтской земле и, более того, еще вспоминал всю Курляндскую землю и краев иных поморских даже до Пруссии, заявляя, что имеет наследственное право не только на это, но и на всю Пруссию и на Польское и Литовское государства по брату цесаря Октавиана Пруссу, которого отродясь не было на свете и которого он лживо, основываясь на лживых баснях, бесстыдно называл себя потомком в четырнадцатом колене»[97].

Слова “który jako żywo nie był na świecie” почти буквально совпадают с текстом королевского послания Ивану IV 1579 г. С дипломатическим противостоянием России и Речи Посполитой по вопросу о правах на Пруссию может быть связано то, что Стрыйковский, обсуждавший легенду о возникновении Пруссии в поэме «О началах», не включил ее в свою хронику[98]. Отличает хронику от письма короля Стефана упоминание у Стрыйковского “wszystkich Prus”, помимо Короны и ВКЛ, в претензиях Ивана IV. Слова о «четырнадцатом колене» основаны либо непосредственно на списке «Сказания о князьях владимирских», либо на тексте, сходном с тем же посланием Стефана Батория Ивану IV 1579 г. К этой теме обратится затем и Ян Кохановский в своей поэме “Jazda do Moskwy” (1583): «Четырнадцатый потомок римского императора / Августа! Где он взял такого хрониста?»[99]. А. Поссевино с иронией пишет в «Московии» (1586) о том, как Иван Васильевич присваивал себе громкие титулы, и предлагает свою версию происхождения мифа о Прусе, созвучную германским летучим листкам и польской королевской пропаганде времен Ливонской войны: «И, конечно, после того, как он стал домогаться Ливонии и устремлять взоры на Пруссию, он стал говорить, что ведет происхождение от человека по имени «Прусс», который якобы был братом цезаря Августа. Из того, что он захотел, по-видимому, укрепить дружбу с Карлом V, его братом Фердинандом и сыном последнего Максимилианом, можно понять, что в душе он лелеял мысль о дальнейшем продвижении в Германию и на Запад»[100]. Память о противостоянии исторических моделей в пропаганде России и Речи Посполитой сохранялась у европейцев после смерти Ивана IV и Стефана Батория. По словам Петра Петрея, свое происхождение «от брата славного римского императора Августа, по имени Прусса», царь «ничем не мог доказать»[101].

В самой России династический кризис рубежа XVI–XVII вв. не разрушил идеи об имперских истоках московской власти. Показатель скорой и глубокой инфильтрации мифа в народные низы – астраханский самозванец, выступивший под именем Август и называвший себя сыном Ивана IV. На фоне других претендентов, сына царевича Ивана по имени Осиновик и сына царя Федора Ивановича по имени Лавер-Лаврентий, отправившихся в Тушинский лагерь к Лжедмитрию II, это был человек, решившийся, помимо политического, еще и на ономастический эксперимент. Впрочем, тушинский царь Дмитрий нуждался в этих самозванцах, чтобы казнями ложных претендентов создать вокруг себя ореол подлинности, и как результат – все претенденты были повешены, Осиновик казаками на Волге, а Август и Лаврентий «в Тушине по Московской дороге»[102]. «Повесть князя Катырева-Ростовского» вменяет Борису Годунову, что он обрубил царский род, предав смерти царевича Дмитрия: «Понеже влеченни быша от великаго самодержца Августа кесаря, обладающаго всею вселенною, – ты же сих прекрати и царскый престол себе поручи, ему же недостоин был еси!»[103]. Выход из кризиса виделся людям начала XVII в. в обретении подлинной власти, произрастающей из имперского корня.

Критика в самой России в адрес доктрины имперского наследства прозвучала, видимо, впервые в «Политике» Ю. Крижанича, составленной в 1663–1666 гг. Его экстравагантная концепция предполагала, что светская власть не имеет божественного происхождения, русская власть не зависит от римской, русские правители никогда не имели власти в Риме и, наоборот, римские императоры никогда не правили в Русской земле, никто из римлян не правил в Пруссии, у Цезаря Августа не было ни сына, ни брата, а после Нерона и до царя Ивана IV не было ни одного правителя, который считал бы себя родичем Августа, царский титул в России неуместен и должен быть заменен на королевский, а от «даров и регалий Мономаха и остальных даров данайцев» следует отказаться[104]. Возможно, к своему выводу Крижанич пришел самостоятельно, но его концепция переустройства российской власти построена на тех же основаниях, которые были разработаны в полемике польско-литовских интеллектуалов с Иваном Грозным.

Впервые опубл.: Ерусалимский К.Ю. Прус и «Прусский вопрос» в дипломатических отношениях России и Речи Посполитой 1560-х – начала 1580-х гг. / К.Ю. Ерусалимский // Хорошие дни: Памяти Александра Степановича Хорошева. Великий Новгород; СПб.; М., 2009. С. 276–293.

Примечания


[1] Забелин И.Е., Щепкин В.Н. Трон, или царское место Грозного в Московском Успенском соборе. М., 1909; Соколова И.М. Царское место первого русского царя: замысел и форма // Россия и христианский Восток. М., 1997. Вып. 1. С. 135–146; Флайер М. К семиотическому анализу Золотой палаты Московского Кремля // Древнерусское искусство. Русское искусство позднего средневековья: XVI век. СПб., 2003. С. 178-187; Роуленд Д. Две культуры - один Тронный зал // Там же. С. 188-201.

[2] Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. А.И. Малеина и А.В. Назаренко. М., 1988. С. 60.

[3] Дмитриева Р.П. Сказание о князьях Владимирских. М.; Л., 1955. С. 87–90, 103–104. А.А. Зимин передатировал «Послание» и «Сказание» и связывал их возникновение с венчанием на великое княжение Дмитрия Ивановича (1498): Зимин А.А. Рец. на кн. Дмитриева Р.П. Сказание... // Исторический архив. 1956. № 3. С. 236–237; Он же. Россия на рубеже XV–XVI столетий: (Очерки социально-политической истории). М., 1982. С. 148–159 (здесь же ответ А.Л. Гольдбергу на его критику); Он же. Россия на пороге нового времени: (Очерки политической истории России первой трети XVI в.). М., 1972. С. 137–139. Точка зрения Зимина вызвала убедительную, на наш взгляд, критику: Гольдберг А.Л. К истории рассказа о потомках Августа и о дарах Мономаха // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. 30. С. 204 – 216; Он же. К предыстории идеи «Москва – третий Рим» //  Культурное наследие Древней Руси. Истоки. Становление. Традиции. М., 1976. С. 111–116. Тезис А.А. Зимина поддержан в кн.: Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998. С. 285.

[4] Здесь и далее, обращаясь к реалиям «Сказания» и польских хроник, мы опускаем в своих описаниях необходимую частицу «якобы». Она и ей подобные вводятся только в тех случаях, когда речь идет о достоверности их сведений.

[5] Гольдберг А.Л. К истории... С. 208; Синицына Н.В. Третий Рим: Истоки и эволюция русской средневековой концепции. (XV–XVI вв.). М., 1998. С. 197–198.

[6] Граля И. Иван Михайлов Висковатый: Карьера государственного деятеля в России XVI в. М., 1994. С. 65, 154. Прим. 50.

[7] Хорошкевич А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века. М., 2003. С. 202–203.

[8] Ерусалимский К.Ю. История на посольской службе: дипломатия и память в России XVI века // История и память: Историческая культура Европы до начала нового времени. М., 2006. С. 686–701.

[9] Исследователь пишет: «По словам Спиридона-Саввы, придя к власти, Август «начят ряд покладати на вселенную», назначив правителей в разные земли империи. В том числе он послал Пруса «в Вислы реки в град, глаголимый Морборк, и Торун, и Хвоиница, и пресловы Гданеск, и иных многих градов по реку, глаголемую Немон, впадшую в море». И далее: «И вселися ту Прус многими времены лет, пожит же до четвертаго рода по колену племена своего; и до сего часа по имени его зовешеся Пруская земля» (Дмитриева 1955, с. 159–162). Правда, Спиридон-Савва не указал, кем Прус приходился Августу. Это «упущение» автора «Послания» было исправлено теми, кто на его основе создал первую (до 1533) и вторую (между 1557–1561) редакции «Сказания о князьях владимирских» (Там же, с. 109, 123). Здесь Прус был назван «сродником» Августа. В том же качестве поименован Прус и в статье из повести об Августе с многозначительным заголовком «Начало царема римски и всем православным великым князем» (Там же, с. 175, 188, 196). Позднее слово «сродник» в этой легенде иногда толковалось как «брат», что, впрочем, спорно» (Мыльников А.С. Мифологемы «Кесарь Август» и «Москва – третий Рим», или Московская страница в истории европейского измерения славянского мира // Славяне и их соседи. Славянский мир между Римом и Константинополем. М., 2004. Вып. 11. С. 184–208, здесь с. 194. Сноски на издание: Дмитриева Р.П. Сказание...).

[10] Герберштейн С. Записки... С. 163. Подробнее см.: Frötschner R. Ugrier – Ungarn – Hunnen. Herberstein über ein Motiv der Moskauer politischen Mythologie // 450 Jahre Sigismund von Herbersteins Rerum Moscoviticarum Commentarii 1549–1999. Wiesbaden, 2002. S. 203–213. В ином контексте идея родства московитов и гуннов была возрождена в первой трети XIX в., чтобы быть немедленно отвергнутой. Мысль о славянском происхождении Аттилы, заявленная в книги Ю. Гуца-Ванелина «Древние и нынешние болгаре в политическом, народописном, историческом и религиозном их отношении к Россиянам» 1829 г., была названа рецензентом книги Ванелина Н.А. Полевым «литературным чудовищем» (цит. по: Лаптева Л.П. История славяноведения в России в XIX веке. М., 2005. С. 80–81).

[11] Р.П. Дмитриева датировала Послание Спиридона-Саввы, предположительно положенное в основу «Сказания о князьях владимирских», периодом между 1511 и 1521 гг. (Дмитриева Р.П. Сказание о князьях владимирских. М.; Л., 1955. С. 73).

[12] Лурье Я.С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV – начала XVI века. М.; Л., 1960. С. 384–386; Зимин А.А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М., 1982. С. 150–151.

[13] Синицына Н.В. О происхождении понятия «шапка Мономаха». (К вопросу о концепциях римско-византийского преемства в русской обзественно-политической мысли XV–XVI вв.) // Из истории русской культуры. Т. II. Кн. 1. Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 642–648; Она же. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции. (XV–XVI вв.). М., 1998. С. 125–132.

[14] Мыльников А.С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы: Представления об этнической номинации и этничности XVI – начала XVII века. СПб., 1999. С. 54.

[15]

[16] Русина О.В. Украïна пiд татарами i Литвою. Киïв, 1998. С. 89–90.

[17] Идея Рима в Москве XV–XVI века. Источники по истории русской общественной мысли. Предварительное издание. М., 1989 (далее: ИРМ). С. 14.

[18] ИРМ. С. 35.

[19] ИРМ. С. 41–42.

[20] ИРМ. С. 25.

[21] ИРМ. С. 25–28.

[22] ИРМ. С. 49.

[23] Полное собрание русских летописей. М., 2001. Т. 7. С. 268; Левина С.А. К изучению Воскресенской летописи // ТОДРЛ. М.; Л., 1957. Т. 13. С. 702; Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII веков. М., 1980. С. 178–180, 190.

[24] Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам: Тексты и комментарии: В 3 т. Т. 1. Житие св. княгини Ольги. Степени I–X. М., 2007. С. 151, 221–222.

[25] Российский государственный архив древних актов. Ф. 196 (Ф.Ф. Мазурин). Оп. 1. Д. 240. Л. 17 об.–24 об.; Сиренов А.В. Степенная книга: история текста. М., 2007. С. 376–385, 446–448.

[26] Kultura Wielkiego Księstwa Litewskiego. Kraków, 2006. S. 162–182.

[27] А.С. Мыльников связывает возникновение легенды об Августе с литовским периодом жизни низложенного митрополита Спиридона-Саввы, приходившимся на 1476–1482 гг.: «Литовский эпизод в биографии Спиридона свидетельствовал в пользу того, что, скорее всего, именно тогда он познакомился с легендой о римском происхождении литовцев» (Мыльников А.С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Этногенетические легенды, догадки, протогипотезы XVI – начала XVIII в. СПб., 1996. С. 213–216, цит. со с. 215). Эта гипотеза упирается в вопрос авторства текстов «Послания» и «Сказания». Он дискутировался между Р.П. Дмитриевой и А.Л. Гольдбергом. Первая считала митрополита Спиридона причастным к их сочинению, тогода как второй доказывал, что они составлены кем-то из московских дипломатов или придворных, однако оппонента не убедил (Гольдберг А.Л. К истории... С. 210–211; Дмитриева Р.П. О текстологической зависимости между разными видами рассказа о потомках Августа и о дарах Мономаха // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. 30. С. 217–230).

[28] ИРМ. С. 51.

[29] ИРМ. С. 55; Хорошкевич А.Л. Россия... С. 366–389.

[30] Makiłła D. Kwestia pruska w polityce polskiej XVI–XVIII w. Próba bilansu // Między Zachodem a Wschodem. Studia z dziejów Rzeczypospolitej w epoce nowożytnej. Toruń, 2002. S. 97–98. Przyp. 8.

[31] ИРМ. С. 56.

[32] Biblioteka Czartoryskich w Krakowie (далее: BCz). Teki Naruszewicza. Rkps 81. S. 332–333.

[33] Жданов И.Н. Повести о Вавилоне и «Сказание о князех владимирских». СПб., 1891. С. 60–61; Дмитриева Р.П. Сказание... С. 129; Мыльников А.С. Мифологемы «Кесарь Август»... С. 196.

[34] Ioannis Dlugossii. Annales seu Cronicae incliti regni Poloniae. Lib. I­–II. Varsaviae, 1964. P. 215–216, 394. Этот вывод опирается на традицию, берущую начало в хронике Петра Дюсбургского конца XIII и начала XIV в. См., напр.: Merzyński A. Romowe. Poznań, 1900; Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. СПб., 2004. С. 44.

[35] Подробнее см.: Barycz H. Szlakami dziejopisarstwa staropolskiego. Studia nad historiografią w. XVI–XVIII. Wrocław etc., 1981. S. 23–34.

[36] Ioannis Dlugossii. Annales... Lib. I­–II. P. 224–226; Miechowita M. Chronica Polonorum. Cracoviae, 1521. P. XXXII–XXXIII; Bielski M. Kronika Polska. Sanok, 1856. S. 72–73 и др.

[37] Цит. по: Щавинская Л. Литературная культура белорусов Подляшья XV–XIX вв.: Книжные собрания Супрасльского Благовещенского монастыря. Минск, 1998. С. 45. Как отмечает Л.Л. Щавинская, этот отрывок жития вызвал несогласие супрасльских базилиан после Брестской унии.

[38] Miechowita M. Chronica Polonorum. P. XXXII; Bielski M. Kronika Polska. S. 91; Stryjkowski M. O początkach... S. 73 и др.

[39] Kromer M. Kronika Polska. Sanok, 1857. S. 126–130.

[40] Bielski M. Kronika Polska. S. 86, 90–95, 251–252.

[41] Stryjkowski M. O początkach... S. 56: “Jak od Lecha – Lechowie, od Czecha – Czechowie, / Ruś – od Rusa, od Prusa nazwani Prusowie”. Длугош известен Стрыйковскому в пересказе Кромера, в изданиях 1558 и 1568 гг. – См.: Ibid. S. 14–15.

[42] Stryjkowski M. O początkach... S. 74: “To ci Kurowie jednego narodu z starymi Prusy są. A wyszli z zamorskich krain, gdzie dziś Norwegija. Przeto, gdy nowi Prusacy, Krzyżacy z Litwą walczyli, tedy zawżdy starzy Prusowie przychylniejszy byli Litwie niż Niemcom i barzo je pochodzili, aż gdy się Litwa pochrzciła, też od nich byli wzgardzeni”. Далее обсуждается также версия финского происхождения литвинов и пруссов, отождествление прусской земли с родиной массагетов, происхождение Литвы от подданных алана-литвина и прусского короля Литалана.

[43] Stryjkowski M. O początkach... S. 188 и сл.

[44] Wojtkowiak Z. “Starodawny historyk”, “stary komentarzyk” – zapoznane źródła Stryjkowskiego // Mente et litteris. O kulturze i społeczeństwie wieków średnich. Poznań, 1984. S. 349–356; Ерусалимский К.Ю. Идеология истории Ивана Грозного: Взгляд из Речи Посполитой // Диалоги со временем: Память о прошлом в контексте истории. М., 2008. С. 589–635.

[45] Źrzódłopisma do dziejów unii Korony Polskiej i Wielkiego Księstwa Litewskiego. Poznań, 1856. Cz. II. S. 102: “A jeśliżby Moskiewski dowiodł, aby miał wolno opanować, do którego powiadają, żeby ciągnąć miał, żeby i Polsce ciasno być musiało, bo i porty by odciął Koronie, gdyby Rygi i Inflantów dostał [...] A tak raczcie to W. M. dobrze uważyć, że ci przodkowie wasi znająć być potrzebne państwo litewskie Polszcze, starli się o nie, by z nimi jeden lud był, raczcie się starać, abyście go nie utracili, które zgubiwszy i sami potem zginiemy, bo jużci i o Prussy i o Inflanty – a potem o Polskę gra szła”; цит. в: Dubas-Urwanowicz E. Stosunek Korony do unii z Litwą w latach 1562–1574 // Studia Podlaskie. Białystok, 1995. T. V. S. 7–8.

[46] Janicki M.A. Tłumaczenie listu Iwana Groźnego do Zygmunta Augusta i jego rola w agitacji przed sejmem warszawskim 1563 r. // Polska kancelaria królewska czasów nowożytnych między władzą a społeczeństwem. Materiały konferencji naukowej. Kraków, 14 kwietnia 2004. Kraków, 2006. Cz. 2. S. 76–78.

[47] Герберштейн С. Записки... С. 78. Далее ссылка на историю московитов в изложении П. Йовия и М. Кромера.

[48] Pelenski J. Russia and Kazan. Conquest and Imperial Ideology (1438-1560s). The Hague; Paris, 1974. P. 97–103; Клосс Б.М. Никоновский свод... С. 101; Кучкин В.А. Происхождение русского двуглавого орла. М., 1999. С. 21.

[49] Hrushevsky M. History of Ukraine-Rus’. Vol. 7. The Cossack Age to 1625 / Transl. by B. Struminski. Edmonton, 1999. P. 54.

[50] Зайцев И. Астраханское ханство. М., 2004. С. 9.

[51] Angermann N. Studien zur Livlandpolitik Ivan Groznyjs. Marburg; Lahn, 1972. S. 7–10.

[52] AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 2044. S. 17 (Я.И. Ходкевич М.Ю. Радзивиллу, 31 мая 1569 г.); Археографичейский сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси. Вильна, 1870. Т. 7. С. 38–39; Ferenc M. Mikołaj Radziwiłł “Rudy” (ok. 1515–1584). Działalność polityczna i wojskowa. Kraków, 2008. S. 338. Ходкевич, впрочем, не видит в угрозе перехода Жмуди к Пруссии никакого геополитического замысла и отмечает, что это возможное наказание за упорство литвинов в подписании унии: “Zmoidz – te tez Prussom oddacz chczą, gdzij bijszmij rebus infectis o Unyą stądh rosijechacz mijelij”.

[53] Bielski M. Kronika Polska. S. 762: “Tak barzo są niebaczni (Litwini), iż nietylko z nami ku potrzebie pruskiej nie bywają według powinności swej (gdyż przez naszą pomoc też dostali pod Prusy żmudzkiej ziemie), ale ani nam kiedy podziękowali za posługi nasze”.

[54] Ibid. S. 993: “Potem oba mistrzowie, tak pruski jako inflantski, spisawszy ludzi umyślili do Elbląga i do Żmudzi ciągnąć, kiedyby co w Litwie Moskwicin broił”.

[55] Działyński A.T. Źródłopisma do dziejów Unii Korony Polskiej i W.X. Litewskiego. T. III: Diariusz Lubelskiego Sejmu Unii. Rok 1569. Poznań, 1856. S. 8–15; Дневник Люблинского Сейма 1569 года: Соединение Великого Княжества Литовского с Королевством Польским. СПб., 1869. С. 404: “Recitata virtus et constantia maiorum nostrorum, qui in expugnanda Kiiovia, subjuganda Prussia regibus suis per tot annos declararunt”. Цит. в: Pelenski J. The Contest for the Legacy of Kievan Rus’. New York, 1998. P. 166–167.

[56] Мнение о присоединении Киева к Короне как ответе на московскую агрессию высказал Я. Пеленский, однако он не учитывал упоминаний Пруссии и не проводил параллели между сферой польского политического влияния, очерченной в речах польских сенаторов, и «Сказанием». Можно предположить, что и суждения польских послов сейма о стремлении царя захватить «бывшую столицу Руси Киев» были вызваны не столько военной ситуацией, сколько знакомством с московской официальной доктриной, основанной на тексте «Сказания». См.: Pelenski J. The Contest... P. 171–172.

[57] Barycz H. Szlakami... S. 88.

[58] AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 2627 (воевода мальборский Ахаций Чема М.Ю. Радзивиллу, 13 августа 1572 г.).

[59] Czubek J. Pisma polityczne... S. 396; Флоря Б.Н. Русско-польские отношения... С. 72–73.

[60] Czubek J. Pisma polityczne... S. 403: “A jeśliże to książę pruskie weźmiemy sobie za pana, będziem przezpieczniejszy i tą ziemią pruską, o którą zawsze poselstwa od Rzeszej miewamy, której przodkowie naszy z trudnością krwią swoją dobyli”.

[61] Ibid: “iżby Iwan moskiewski ziemię swą ku Koronie polskiej przyłączył wiecznemi czasy, jako i ziemia pruska przylączona jest”.

[62] Гейденштейн Р. Записки... С. 3. С другой стороны, это могло внушить сторонникам Ивана IV надежду на то, что царь в случае своего избрания на польский и литовский трон гарантирует ленную зависимость северных провинций от Речи Посполитой ценой установления такой же зависимости Ливонии от России.

[63] BCz. Teki Naruszewicza. Rkps 82. S. 478: “Ademptorum saltem promittit ut totum devoret”.

[64] Lepszy C. Gdańsk et la Pologne à l’épogue de Batory // Etienne Batory roi de Pologne prince de Transylvanie. Cracovie, 1935. P. 215.

[65] Форстен Г.В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях: (1544-1648). Т. I. Борьба из-за Ливонии. СПб., 1893. С. 131; Филюшкин А.И. Дискурсы Ливонской войны // Ab Imperio. 2001. № 4. С. 48, 51.

[66] Послания Ивана Грозного / Подг. текста Д.С. Лихачева, Я.С. Лурье; Перев. и коммент. Я.С. Лурье; Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1951 (далее: ПИГ). С. 200.

[67] Там же. С. 201.

[68] О связи Степенной книги с российской идеологией и политическими проектами Ивана Грозного см.: Покровский Н.Н. Исторические постулаты Степенной книги царского родословия // Исторические источники и литературные памятники XVI – ХХ вв.: Развитие традиций. Новосибирск, 2004. С. 3–36; Сиренов А.В. Формирование идеологии русской монархии в XVI в. и Степенная книга // Cahiers du Monde russe. 2005. T. 46. № 1–2. P. 337–344; Усачев А.С. Образ Владимира Святославича в Степенной книге: Как работал русский книжник середины XVI в.? // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. М., 2005. Вып. 14. С. 66–105; Ленхофф Г.Д. Степенная книга: замысел идеология, адресация // Степенная книга царского родословия по древнейшим спискам. М., 2007. Т. 1. С. 120–144.

[69] Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 2003. С. 341–342.

[70] Lulewicz H. Gniewów o unię ciąg dalszy. Stosunki polsko-litewskie w latach 1569–1588. Warszawa, 2002. S. 311–312. О результатах переговоров см.: Гейденштейн Р. Записки... С. 16.

[71] ИРМ. С. 58.

[72] ИРМ. С. 58.

[73] Lulewicz H. Gniewów... S. 312–313.

[74] РГАДА. Ф. 389. Оп. 1. Д. 60. Л. 140–140 об.; Pawiński A. Początki Panowania Stefana Batorego. Warszawa, 1877. T. IV. № 140; Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. М., 1844. Т. II. С. 27 (инструкция гонцу Мартину Полуяну, июль 1577 г.).

[75] Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1848. Т. 3. С. 225.

[76] AGAD. AR. Dz. V. Sygn. 17959/III. S. 58 (О.Б. Волович М.Ю. Радзивиллу, 9 декабря 1578 г.): “A stądze się znaczy iz tho w osobliwem poruczeniu mieli, jakoss kiedy pierwssy poslance cro iego mscz Grudzienski i Buchowieczki u niego byli, thoss to do Buchowieckiego mowił, isz dla tego zdrowia crola iego mscz nie powstawssy pytal, ze go czarem nie mianował, dokladaiąc żeby i o imie brathstwa nie thrwał gdzieby thym thytulem od cro iego m byl pothczon. Czo tesz uwazaiąc mczwy panie baczy iego cro mcz za iednę niemalą prziczinę wyzwolenia przisięgi poslow cro iego mci. Gdyss iednak poslowie crola iego mczi przisięgali thelko o granice W-o X-wa L-o y liszt takowy dali nie wspominaiąc nic ziemie Inflianczskiei, a on w swem liscie opisał zarowno kładąc ziemie Iflianczską, Kurliandską s Pskowską, Smolenską i Poloczką ziemią asz po Pruską i Zmodzką granice i Rygi miasta i xiązecia Kurliandskiego i nikogo z ziemie Ifliantskiei aby iego cro m w poddanstwo nie przymowal y ossobliwie przi przisiędze tho wspominał iako panowie poslowie daią sprawę bronić ziemie Iflianthskiei. Czo iakoby bylo bespieczno nie iedno Wielkiemu X L, ale i ziemi Pruskiey tho w mc iako pan mądry obaczić może”.

[77] Книга посольская метрики Великого княжества Литовского. М., 1844. Т. II. С. 42; Зимин А.А. В канун грозных потрясений: Предпосылки первой крестьянской войны в России. М., 1986. С. 55. Письмо, присланное с Лопатинским, упомянуто: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 51 об., 280. Письмо датировано 26 июня 1579 г. В собрании библиотеки Чарторыйских польский список данного послания “Listh Je-o Kro: Mczi do Wielkie-o Kniazia Moskiewskie-o pissany w Wilnie Mense Maio in Anno Domini 1579 poslany przez Lopaczinskiego” отнесен к маю того же года, однако на поле перед заглавием указано, что в Москву было отправлено иное послание: “Nie ten list poslany iest, ale inszy vide infra signo ##” (BCz. Rkps 1664. S. 95). Это верно хотя бы потому, что в данной копии содержится только отрывок письма, начиная со слов: “Posłałeś do nas gończa szwego Andrzeia Thynofieiowa syna Michaiłowa...”. Он начинается с протокольных разделов, характерных для дипломатической переписки того времени. Составление письма началось еще в мае 1579 г., отправлено, а отправлено 26 июня, за считанные дни до начала похода Батория. В заглавии Курницкого списка и эсхатоколе указано, что послание относится к 6 июля: “List do Moskiewskiego z Wilna dnia szostego miesiąca lipca roku 1579 przes Lopacinskiego posłany... Pisan w Wilnie lata Bozego Narodzenia 1579. Miesiąca Julia. Dnia 6” (BK. Rkps 982. S. 71, 79). Это, видимо, выполненный post factum, не ранее 1582 г., перевод даты «26 июня» Юлианского календаря в ту же дату Григорианского календаря.

[78] BCz. Rkps. 1664. S. 97–98: “Tham gdy przyachali do cziebie y do namow miedzy nimi a thobą prześ Boiary thwoie przyszlo, thy dosycz hardzie y wywyszenie ie mesz szie sthawil o zasthanawięnie [pokoiu] w ziemi Inflandzkiei y mowisz iz nie chczial na naszesz szie y na Maiestat nasz slowy y pismem nie thelko Panu Chrzesczianskiemu alie y Czlowiekowi bacznemu nieprzysthoinem pusczal, prawo szwe iakieś do Corony Polskiey y Wielkiego Xa Lithewskiego wywodząncz, począwszy od Prussa Bratha Augusta Czessarza Rzimskiego, kthoregoś szie bydz czthernasthem pothomkiem mianowal. Ano Prussa thego kthoryby bel Augustowem Brathem iako zywo nie belo na szwieczie, ani August mial zadnego bratha”. Слово “pokoiu” вписано над строкой. Курсивом – подчеркнуто в источнике. Речь идет о посольстве воеводы мазовецкого старосты плоцкого и добрынского С. Крыского, воеводы минского М.П. Сапеги и подскарбия дворного ВКЛ Ф. Скумина Тишковича.

[79] BK. Rkps 982. S. 74–75: “A iescze nad wszytką wiadomość dawnych spraw granicę po Pruską y Zmoydzką zięmię zamku naszemu Dyunoburgu mianuiąc go swym w tymze liscie swym zamierzasz czego znać niepewnieś wiadom gdysz Dyunomborski zamek od Pruskiey y Zmoidzkiey ziemie daleko odległ y nigdzie granicami do tych ziem nie przychodzi. Ale gdy będziesz chcieć w tho pilnie weyrzeć, porozumiesz y naydziesz w swym y przodkow twych pismie daleko od granic Pruskich y Zmoydzkich, a blizey ku Moskwie za Smolenskiem y inszymi zamkami granice z Wielkim Kniastwem Lith. połozone y wiecznie zaprzysięgnione przes twe y nasze prodki. Wedsze od kogo się tho naruszeło y złamało łacno obaczyć tho mozesz, gdysz wszytkim narodom postronnym nie iest tho tayno, y bacząc my ze wszytkich takowych postępkow twych przystoyności krzescianskiey y maiestatu naszego lekkie uwazenie, bo nowe y nigdy niebywałe rzeczy z strony twey podaią się z wywyzszoną myslą nad przystoyność y zwykły obyczay. Z czego się znaczy ysz umysł twoy ni do czego się nie skłania, telko do rozlicia krwie krzescianskiej z poządliwym posiągnieniem Panstwa tobie nienalezącego. A czym tego dochodzić chcesz, iako przed tymi Posły naszymi od ciebie wspomniano, narod twoy wyliczaiąc od Prusa, mianuiąc iego bratem Augusta Cesarza. W tym niepewną wiadomość masz gdysz August Cesar brata y potomstwa nie miał. Y Prus iesli iest w iakim pismie, tedy zmyslonym bratem Augustowi opiszan. Czego mała potrzeba szerszym pisanim wspominać”.

[80] РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 102 об., 108, 113, 125–125 об., 239 об.

[81] В грамоте, посланной тогда же от бояр литовской раде, еще раз изложена эта версия вступления Ливонии в подданство «государя нашего» 581 год назад и указан год – 6508 от Сотворения мира. При этом начавшаяся в правление Ивана IV война объявлена результатом «израды» ливонских немцев. См.: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1.  Кн. 13. Л. 133–134.

[82] РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 118–122.

[83] В послании, датированном 29 июня 1581 г., царь отказывается развивать тему прав Стефана Батория на Ливонию: «А то опроче кровопролитства оправдания у тебя нет никоторого. А чего в писме нет, и то которое дело рушити: ано его и не бывало. И чего не бывало, и то что рушити?» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 65 об.)

[84] Латинский список королевского ответа находится в Курницкой рукописи, без эсхатокола, заканчивается словами: “non dubitamus, quin Deus nobis affuturus sit, qui iustitiam veritatemque tecum suum obtinere sinet, eaque o-ia quae inter nos gesta sunt, et deinceps gerentur, ut nobis ad finem optatum, ita tibi ad interitum tuum perducet” (BK. Rkps 982. S. 103–154). Польская копия этой же рукописи обрывается на словах “przybiegł do nas gonczyk twoy z listem twoieim” (BK. Rkps 982. S. 44–54, ср. в латинск. тексте на с. 113: “accurrit tabellarius tuus cum lr-is tuis”).

[85] РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 299–299 об.; Сборник Муханова. Изд. 2, доп. СПб., 1866. С. 413. Лат. текст – BK. Rkps 982. S. 122: “quae neminem non subditorum contra principis sui hostes ex fide ferre oportet, de hoc vero subditi officio, tuis illis in l-ris verbum omnino nullum. Das operam, ut non tantum psalmos, verum etiam hystorias videare diligentius legisse sac legas veriores hystorias, omissis nugatorum tuorum fabellis, aut desine tute pro consuetudine tua vanissima comminisci, qua et illud commentus es, de Prusso Augusti Caesaris fratre, quod quidem tuum commentum iam universo orbi christiano cognitum est. Verum istae tuae lr-ae quarum exemplum nobis misisti, quando quoque ante annos scriptae ac datae Livonibus fuere? Anni sczt non omnino centum sunt”.

[86] Ср. выше в королевском послании: «але однак сховал еси себе перепис того так долгого бахорства твоего» (РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 269). Во время переговоров августа – сентября 1580 г. королевские представители отказались идти к королю с предложениями московитов, услышав, как те за свои требования предлагают от имени царя поступиться уже принадлежащими королю Стефану ливонскими замками, Усвятом и Велижем: “Bo my ani do Króla J. M. Pana swego z tym poydziem, ani sami na tych basniach z nimi siedzieć nie będziemy” (BJ. Rkps 107. S. 364).

[87] РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 273 об.–274; СМ. С. 403. См. также о покушениях Ивана IV на Ливонию с частью Жмуди и «аж по Прускую землю»: РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 278–278 об., 279. Польский и латинский тексты см.: BK. Rkps 982. S. 48 (“isz my tobie za to zastanowienie do trzech lath pozwalamy wszystki Inflanckiey ziemie z Rygą y z Curlandzką ziemią asz do ziemie Pruski, także choćbyś sam ie chciał pod moc pobdiiać, nie mielibyzmy ich ratować, choćby się ktory z Ifląth do nas uciekał, nie mielibyzmy go do siebie przymować. W czym cię tak barzo ziemie Iflanckiej chciwość oslepieła? Zaś nie widział że miedzy Iflancką ziemią a miedzy Pruską zachodzi część ziemie Zmodzkiej?”); 107 (“ut l-ris tuis illis adscriberes, nos proca conuentione induciarum tibi Riga, tibi Curlandia, tibi omni Livonia ad ipsos usque Prussiae fines decedere, neque nos cum tu Livoniam bello oppugnares, ullo subsidy genere ipsis ad futuros, aut quenquam, qui ex Livonia ad nos peruenisset recepturos esse. Quid est quaesumus, quod tuam cupiditatem in Livoniam occa-caret tantopere, ut inter Livoniam et Prussiam partem Samogitiae intercedere ignorares?”).

[88] РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 299 об., 307 об.–309.

[89] РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 301 об., 304 об.–305.

[90] РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 306; ср.: СМ. С. 416. П.А. Муханов разделяет на слова невразумительно «ста тырана». Игра слов в русской версии королевского письма, составленной одновременно с латинской, заключается в соединении слов «татарина» и «тирана». Похожая игра прозвучит в сентябрьском послании Стефана Батория, где вместо слов «всея Руси» будет нарочитое «своея Руси».

[91] РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Кн. 13. Л. 343–343 об.

[92] РГАДА. Ф. 78. Оп. 1. Кн. 1. Л. 281; Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. СПб., 1871. Т. X. Стб. 231.

[93] РГАДА. Ф. 78. Оп. 1. Кн. 1. Л. 270 об.; ПДС. Т. X. Стб. 222.

[94] РГАДА. Ф. 78. Оп. 1. Кн. 1. Л. 264–264 об.; ПДС. Т. X. Стб. 216–217.

[95] Tiberg E. Zur Vorgeschichte des Livländischen Krieges. Die Beziehungen zwischen Moskau und Litauen 1549–1562. Uppsala, 1984. S. 92–95; Kirby D. Northern Europe in the Early Modern Period. The Baltic World 1492–1772. New York, 1990. P. 69–70, 73, 86–88, 109.

[96] Гейденштейн Р. Записки о московской войне. СПб., 1889. С. 5.

[97] Stryjkowski M. Kronika polska, litewska, żmodzka i wszystkiej Rusi. Warszawa, 1846. T. II. S. 426: “nie dał im ani wzmianki czynić o liflantskiej ziemi i owszem się jeszcze upominał wszytkiej kurlandskiej ziemie, i krain innych pomorskich, aż do Prus, twierdząc się mieć prawo dziedziczne nie tylko na to, ale i na wszytkie Prusy i na polskie i litewskie państwa, po Prussie bracie Octaviusa cesarza, który jako żywo nie był na świecie, od którego się on, według zmyślonych baśni czwartymnastym pokoleniem bez wstydu być zmyślnie mienił”.

[98] Radziszewska J. Maciej Stryjkowski i jego dzieło // Stryjkowski M. O początkach... S. 21.

[99] “Czwartynasty potomek rzymskiego cesarza / Augusta; któż wie, gdzie wziął tego kronikarza!” (Kochanowski J. Dzieła polskie. Warszawa, 1976. T. 2. S. 137; цит. в: Pelenski J. The Contest... P. 128. n. 8; Русина О.В. Украïна... С. 171).

[100] Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. («Московия», «Ливония» и др.). М., 1983. С. 62.

[101] О начале войн и смут в Московии: Исаак Масса. Петр Петрей. М., 1997. С. 219, см. также с. 238; Алпатов М. А. Русская историческая мысль... М., 1976. С. 59; Мыльников А.С. Картина славянского мира... СПб., 1996. С. 215–216.

[102] ПСРЛ. М., 2000. Т. 14. С. 89.

[103] РИБ. СПб., 1909. Т. 13. Стб. 654–655.

[104] Крижанич Ю. Политика. М., 1997. С. 380, 385; Юрганов А.Л. Категории... С. 284–287.

 

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.