Михаил Хрущов, Степан Шешковский и «преображенье» Тайной канцелярии в Тайную экспедицию (1762 – 1764 гг.) | Россия в XVIII – XIX вв. | «Новый исторический вестник»

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Новый исторический вестник Россия в XVIII – XIX вв. Михаил Хрущов, Степан Шешковский и «преображенье» Тайной канцелярии в Тайную экспедицию (1762 – 1764 гг.)  
Михаил Хрущов, Степан Шешковский и «преображенье» Тайной канцелярии в Тайную экспедицию (1762 – 1764 гг.)

С.В. Карпенко

Борьба российского государства со своими внутренними врагами – тема из вечных. Ибо власти меняются, у каждой – свои враги, а Россия стоит и стоять будет.

Карательное законодательство, методы сыска (от дыбы и кнута до «черных кабинетов», филеров и «агентов внутреннего осведомления»), персонажи палачей и жертв – самые излюбленные сюжеты историков всех времен. Однако сами учреждения политического сыска привлекали и привлекают куда меньше внимания. И если писали об их потаенном устройстве, то обычно походя и поверхностно, часто – вообще без разумения сути дела.

Причины понятны. Реальные их функции, структура, персональный состав, финансирование и расходы – материи, сугубо скучные для непосвященных. Да и для посвященных, историков-профессионалов, они не слишком привлекательны: изучение их требует куда более объемной источниковой базы, куда более тщательного поиска и анализа архивных документов – в общем, куда больших усилий. Потому-то научных трудов о развитии, совершенствовании организационного устройства учреждений политического сыска – что Канцелярии тайных розыскных дел, что III отделения Собственной Е.И.В. канцелярии, что их преемников – единицы. Между тем именно в «канцелярщине» – необходимые для понимания сути дела подробности и детали, в которых кроется истина.

Один из переломных, знаковых моментов в истории учреждений политического сыска России – реформа середины XVIII в. Начатая Петром III и доставшаяся Екатерине II вместе со всей «вдовьей частью». Но до сих пор – после двухсот с лишним лет изучения «эпохи дворцовых переворотов» – конкретно, в деталях так и не выяснено, каким же образом упраздненная Петром III Канцелярия тайных розыскных дел «преобразилась» в Тайную экспедицию при Екатерине II. Отсутствует эта организационная конкретика даже в многостраничных трудах самых известных нынешних специалистов по «осмнадцатому веку»   [1].

Зато присутствуют конъюнктурно налепленные ярлыки – «служба безопасности», «спецслужбы», «органы госбезопасности», «концепции госбезопасности». Порожденные совсем другой эпохой и другим мышлением. Вот посмеялся бы Николай Петрович Ерошкин, создатель целого раздела исторической науки – истории государственных учреждений России... И непременно, саркастически улыбаясь, изрек бы что-нибудь небезобидное.

С непреходящей благодарностью этому выдающемуся русскому историку приступаем к изложению результатов исследования, проведенного под его научным руководством немало уж лет назад – в середине 1970-х.

«Многия кровопролития, розыски и пытки чинились напрасно»

Одержимо утверждая свою абсолютную власть, преображая Россию и круто разворачивая ее, как военный корабль, форштевнем к передовой Европе, Петр I реорганизовал и центральный аппарат управления. В ходе этой реорганизации он положил начало центральным учреждениям тайного политического сыска.

После 2-го Азовского похода, в обстановке роста сопротивления противников преобразований, молодой царь сосредоточил расследование «злого умысла» против своей персоны, «измены и бунта» в Преображенском приказе. Главным судьей этого приказа, созданного в самом начале 1695 г., состоял его старший друг и преданный сподвижник – князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский. Помимо таких «государевых дел», приказ продолжал ведать и многими другими делами, прежде всего – формированием и снабжением полков гвардии, охраной порядка в Москве. Однако в сфере политического сыска его деятельность скоро распространилась на всю страну, а все центральные и местные учреждения были поставлены в подчиненное ему положение   [2].

В 1702 г., дабы раз и навсегда пресечь старую, еще сохранявшуюся кое-где практику первичного расследования по доносам о «государевых делах» другими приказами и воеводами, Петр I указал таких доносителей, «не распрашивая, присылать в Преображенский приказ к стольнику ко князю Федору Юрьевичу Ромодановскому»   [3].

После смерти князя-кесаря в 1717 г. царь передал, будто по наследству, Преображенский приказ его сыну – Ивану Федоровичу Ромодановскому.

В феврале 1718 г., в Москве же, специально для расследования дела царевича Алексея Петр I создал канцелярию во главе с Петром Андреевичем Толстым. В марте она вслед за царем перебралась в С.-Петербург. После завершения следствия и смерти сына Петр I не упразднил ее – напротив, из временной преобразовал в постоянную Канцелярию тайных розыскных дел, ибо в нее сразу же начали поступать арестованные за «продерзостные речи» о судьбе царевиче. Скоро ее название – и в разговорах, и в документах – упростилось до «Тайной канцелярии»   [4].

Прежде, в бытность в Москве, Петр I лично участвовал в расследовании отцом и сыном Ромодановскими самых важных дел. И теперь, в С.-Петербурге, он часто приезжал в Тайную канцелярию, размещенную в крепости, руководил следствиями, слушал доклады Толстого по делам, утверждал приговоры. Таким образом, он не только жестко контролировал Преображенский приказ и Тайную канцелярию, но нередко брал на себя непосредственное управление ими.

В июне 1719 г. в С.-Петербурге появилась Преображенская канцелярия.

О Преображенской канцелярии не просто стоит сказать – пора уже наконец «открыть» ее. Организована она была по царскому указу на время пребывания в северной столице Ромодановского-младшего. Под его личным руководством она расследовала дела, часть которых ей была передана из Тайной канцелярии. В сентябре он возвратился в Москву, а Преображенская канцелярия, как это нередко случалось, из временного учреждения превратилась в постоянное – в с.-петербургское отделение Преображенского приказа   [5].

Исследователи «осмнадцатого века» вот уже сто лет не могут выпутаться из путаницы с названиями, которую сами же и породили. До сих пор ошибочно считается, что упоминаемая в документах Преображенская канцелярия – тот же Преображенский приказ, невесть когда переименованный или по неведомой причине все чаще так называемый. И до сих пор, фактически толкуя о Преображенской канцелярии, ее величают приказом. И наоборот   [6]. Это то же самое, как считать С.-Петербург и Москву одним городом.

Тогда же и Тайная канцелярия обзавелась своим отделением в другой столице, Москве. Организовано оно было в составе Канцелярии рекрутного счета, возглавляемой Андреем Ивановичем Ушаковым, майором Преображенского полка. Он с самого начала принимал участие в следствии по делу царевича Алексея, а после перевода Тайной канцелярии в С.-Петербург, оставшись в подчинении у Толстого, расследовал и другие «важные царственные дела».

Между тем местные власти далеко не всегда спешили отправить донесшего о «государевом деле» в Преображенский приказ, быстро обретший страшную славу: подозревали, что доношение может и их самих каким-то боком касаться. Поэтому в феврале 1721 г. Петр I еще раз повелел «впредь таких людей», кто донес о преступлении против государя и его власти, «из всех губерний и провинций», «не розыскивая там по прежним государевым указам, отсылать в Преображенский приказ»   [7].

В апреле 1722 г. император сузил и четко определил сферу компетенции Преображенского приказа: «государственные дела», «крупные разбойные дела» и «полки гвардии чтоб ведомы были попрежнему». А все «посторонние» дела распорядился «отдать к своим местам». Другим указом он тогда же повелел всех обвиненных в государственных преступлениях, «заковав в ручныя и в ножныя железа, не разпрашивая, присылать в Тайную Канцелярию или в Преображенский Приказ за крепким караулом»   [8]. С этого момента оба учреждения заняли одинаковое положение в центральном аппарате управления как на равных, единственно и почти исключительно ведающие тайным политическим сыском на территории всей империи.

Так обострение борьбы группировок знати за самодержавный трон, массовое недовольство реформами и наличие двух столиц, старой и новой, заставили Петра I развернуть систему сдвоенного центра политического сыска: Преображенский приказ в Москве – Тайная канцелярия в С.-Петербурге (вдобавок они имели по отделению в другой столице). Направляя и подстегивая их, он превратил свои детища в беспощадное орудие изничтожения своих и самодержавия врагов всех мастей.

В итоге в России впервые возникли центральные учреждения тайного политического сыска. Они соединили в себе функции следствия и суда по государственным преступлениям. В сфере своей компетенции обрели всю полноту административных полномочий как в отношении центральных учреждений (коллегий и «принадлежащих к оным канцелярий и контор»), так и в отношении всех местных – губернских и провинциальных. Приговоры выносили, совершенно игнорируя Правительствующий Сенат как высший орган надзора за администрацией и судом   [9].

Именно петровские Преображенский приказ и Тайная канцелярия, в начале XVIII в., стали первым камнем, заложенным в фундамент будущего грандиозного здания политической полиции Российской империи. Именно от них ведут свою историю современные российские учреждения государственной безопасности. Есть, правда, и иное мнение: некоторые из нынешних «специсториков» тянут историю отечественных спецслужб чуть ли не от опричнины и Малюты Скуратова. Ну, с избытка служебного рвения потянуть можно и от воробьев княгини Ольги...

*  *  *

Петровские учреждения политического сыска, новые по организации, унаследовали от средневековья старые, варварские, методы сыска: донос как единственный источник сведений о «государственных противностях» и пытку как самый надежный метод расследования – «розыска».

Розыск начинался с доноса – «извета».

А извет – с громогласного объявления: «Ведаю слово и дело государево!» Объявить такое мог кто угодно и где угодно – хоть в каком учреждении, хоть в храме, хоть на базаре, хоть дома, – лишь бы в присутствии свидетелей. Мог и без всякого объявления подать любым властям письменный извет о «государевом слове и деле».

Под «государевым словом» или «государевым делом» простые русские люди тогда понимали сведения о «великих государевых делах», непременно требующих, чтобы о них узнал лично царь. Прежде всего – согласно народным представлениям о «милосердом царе-батюшке» – о произволе, казнокрадстве и взяточничестве местных властей. Однако в Соборном уложении 1649 г. под «государевым делом или словом» понимались в большей степени преступления, умыслом или делом, против государя. В итоге к началу XVIII в. объявление «слова и дела» стало преимущественно доносом, обвиняющим в совершении преступления против персоны государя и его власти.

Изветчика и взятого под караул по его извету обвиняемого – вместе со свидетелями, если таковые находились, – отправляли, куда было ближе: в Москву, в Преображенский приказ, или в С.-Петербург, в Тайную канцелярию. Там за розыск брались канцелярские служители и заплечные мастера. Начинались допросы и очные ставки, писались протоколы. Скоро доходило до дыбы и кнута...

«Слово и дело государево» – формулу доноса о политическом преступлении, окончательно утвердившуюся в петровское время, – иные из «специсториков» теперь величают не иначе как «системой государственной безопасности России».

*  *  *

Эффективность карательной деятельности петровского сдвоенного центра тайного политического сыска определялась несколькими факторами.

Первый – поощрение доносительства. Ибо доносы были тогда единственным доступным варварскому сыску источником сведений об умысле на государственное преступление либо совершении такового. Варварский сыск, можно сказать, жил на доносы. По Соборному уложению 1649 г., подавать изветы о «великих делах» могли даже крепостные и кабальные холопы, а умолчавших о них надлежало карать смертью.

Петр I и грозил смертной казнью тем, кто ведал о «слове и деле», но не донес, и взывал к «верным слугам своему государю и отечеству»: объявлять о таких преступлениях могут «всякого чина люди, от первых даже до земледельцов». В 1713 г. он своим указом ясно определил, о чем именно должно «сказывать за собою государево слово и дело»: о «государском здоровье», «высокомонаршеской чести» или о «бунте и измене». Два года спустя, в 1715 г., он обязал каждого подданного объявлять «слово и дело» по трем пунктам: 1) «злой умысел против персоны» государя или «измена», 2) «возмущение или бунт» и 3) «похищение казны». Еще три года спустя, в 1718 г., опять же велел «слово и дело сказывать по трем пунктам», однако изменил их «материи»: 1) «злой умысел на здравие» государя, 2) «о чести» государя, 3) «о бунте и измене». А «о похищении народных денег и о прочих делах доносить прямо судьям, кому надлежит, не сказывая за собою слова и дела»   [10]. Дела о «похищении казны» он тогда же передал в фискальное ведомство и Юстиц-коллегию. Так казнокрадство и мздоимство, быстро распространявшиеся по петровской России рука об руку с бюрократизацией управления, перестали считаться «великим государевым делом»   [11].

Вскоре после смерти Петра I «слово и дело» окончательно свелось к «первым двум пунктам»: 1) «злой умысел против персоны Е.И.В. и измена» и 2) «возмущение или бунт»   [12]. Наконец, в 1730 г. указ Анны Иоанновны внес важные уточнения в «материи первых двух пунктов»: 1) злоумышление на здоровье Е.И.В. и поношение чести Е.И.В. «злыми и вредительными словами» и 2) «бунт или измена против Е.И.В. или государства»   [13].

В своих указах Петр I уверял подданных, что нет в доносах по «слову и делу» никакой опасности. За «правые доносы» он сулил награду, указывая на примеры «показанной милости» и фискалов, «которые непрестанно доносят не точию на подлых, но и самыя знатныя лица». Крепостным крестьянам и кабальным холопам обещалось самое желанное – освобождение   [14].

Так для поощрения доносов создавалась иллюзия беспристрастности, справедливости розысков по «слову и делу».

Второй – личное руководство самодержцем учреждениями политического сыска. Петр I предпочитал получить донос лично, оценить его правдивость, дать ход следствию и утвердить приговор. Поэтому указами 1715 и 1718 гг. разрешил доносителям «без всякого сумнения» требовать представления самому государю   [15].

Так иллюзия справедливости расследований по «слову и делу» увязывалась с традиционной верой народных масс в царскую милость.

Третий и четвертый – строгая централизация и секретность следствия. Умысла на здоровье и честь государя, злых и хулительных слов в его адрес не должен был знать никто, кроме преступника, свидетелей и очень узкого круга служителей сыска. Петр I запрещал расспрашивать объявивших «слово и дело» на месте и требовал вместе с обвиненными и свидетелями отовсюду присылать в Преображенский приказ или в Тайную канцелярию   [16].

Но у карательного законодательства, призванного по замыслу «мудрого преобразителя» обеспечить успешность работы центральных учреждений политического сыска, как у всякой палки, сразу же нашелся второй конец. Им оказались расследования по «ложному объявлению слова и дела». Так новая, петровская, организация политического сыска скоро пришла в противоречие с его архаичными, варварскими методами. Выразилось это противоречие прежде всего в бесконечном потоке «ложных доносителей», со всех городов и весей доставлявшихся под караулом в Преображенский приказ и Тайную канцелярию. Следствия по ложным доносам превратились для них в работу вхолостую, крайне обременительную и дорогостоящую.

*  *  *

Шли годы, сменялись императоры и императрицы. Сменяли друг друга и учреждения политического сыска.

При Екатерине I, в 1726 г., Верховный тайный совет упразднил Тайную канцелярию, а ее дела передал в Преображенскую канцелярию. В 1727 г., уже при Петре II, «верховники» упразднили Преображенскую канцелярию в С.-Петербурге, а ее незаконченные дела передали в Розыскную контору Сената, созданную еще в начале 1725 г. по указу Петра I. В 1729 г. они упразднили и Преображенский приказ. Наконец, в 1731 г., в Москве, Анна Иоанновна упразднила Розыскную контору Сената и учредила вместо нее Канцелярию тайных розыскных дел, назначив ее начальником Ушакова. При переводе ее в С.-Петербург, в 1732 г., оставила в Москве ее отделение – Контору тайных розыскных дел. В обиходе и даже в документах их скоро стали именовать по-петровски: «Тайная канцелярия» и «Тайная контора».

Но менялись, по сути, только названия – организационное устройство и варварские методы политического сыска оставались неизменными. И столь же неизменно, неуклонно росло число ложных доносов.

Нина Борисовна Голикова, изучавшая документы Преображенского приказа в конце 1940 – начале 1950-х гг., в бытность научным сотрудником ЦГАДА, оценила количество ложных изветов, поступивших в него в 1697–1709 гг., как «весьма значительное»   [17].

Приват-доцент Харьковского университета Василий Иванович Веретенников, наиболее серьезно и глубоко, на рубеже XIX–XX вв., копнувший историю учреждений политического сыска первой половины XVIII в., так определил долю дел по ложным доносам: в петровской Тайной канцелярии (1718–1726 гг.) – «ряд»   [18], а в Канцелярии тайных розыскных дел (1731–1762 гг.) – «около половины»   [19].

По подсчетам Е.В. Анисимова, Канцелярия тайных розыскных дел в 1732–1733 гг. из 395-ти приговоров 88 (22,3 %) вынесла за «ложное слово и дело»   [20].

А спустя почти три десятка лет, в 1761 г., как показывает произведенный нами подсчет по протоколам Канцелярии тайных розыскных дел, из 477-ми ее приговоров 448 были вынесены за «ложное объявление слова и дела»   [21]. Это – 94 % (!).

Вывод напрашивается один: за первые две трети XVIII в. число ложных доносов и следствий по ним многократно возросло. Все сильнее опустошая казну, политический сыск все больше работал вхолостую. То есть противоречие между петровской организацией политического сыска и его варварскими методами обострялось.

Н.Б. Голикова нашла, что особенно много ложных изветов поступало в Преображенский приказ на помещиков от угнетенных и зависимых, стремившихся любыми средствами добиться освобождения от крепостной зависимости, получить награду или отомстить за обиды   [22]. В.И. Веретенников заключил, что «слово и дело» часто объявлялось в «шумстве» (состоянии опьянения), а еще при желании «отбыть наказания» или «освободиться от чьих-либо притеснений (например, помещика)»   [23]. Наконец, в Канцелярию тайных розыскных дел поступало немало доносов крестьян на помещиков, фабричных – на хозяев фабрик, солдат – на офицеров   [24].

Протоколы Канцелярии за 1761 г. показывают весьма пеструю мозаику ложных доношений.

Из 448-ми 332 были «ложными объявлениями слова и дела за собой». Так служители сыска именовали случаи, когда объявившие «слово и дело» доставлялись в Канцелярию, а там уже в самом начале розыска выяснялось, что «за собой или за кем другим важных дел не ведают». Обычно это были крестьяне, дворовые, солдаты, посадские, мелкие церковные и канцелярские служители.

77 таких доносителей – колодников – поступило в 1761 г. из с.-петербургской Розыскной экспедиции. Мотив у всех один: «долговременное», до трех лет, содержание в тюрьме и «помирание голодной смертью», ибо деньги на «корм» не отпускались. Эти ложные «объявления слова и дела за собой» были, по сути, протестом против порядков тогдашнего уголовного сыска и судопроизводства.

14 человек, по усмотрению следователей, крикнули «слово и дело» от «безумства, меланхолии и горячки», трое – от «смертных побоев».

О мотивах остальных 238-ми «объявивших за собой» протоколы ясного представления не дают.

Очутившись в занимаемых Канцелярией «светлицах» С.-Петербургской крепости, «верные слуги Е.И.В.» отпирались от своих объявлений ссылками на «шумство» и временное «повреждение ума». Все 238 никак не списать на счет «не исправленных еще в народе нравов». В отпирательствах то смутно, то явно проступают социальные конфликты и протесты. Один крепостной объяснил свое желание попасть «в Тайную» тем, что «пришел к нему незнаемо от чего страх». А мелкий купец из Нежина возмутил следователей «продерзкими словами», чтоб Елизавета Петровна «изволила сама смотреть за судами и судьями», ибо «ныне судья суды производят неправедно»   [25].

116 ложных доносов по «первому и второму пунктам» были определены служителями сыска как «ложное объявление слова и дела за другими»: в них обвинялись конкретные лица. Почти все обвиненные были арестованы и доставлены в Канцелярию вместе с доносителем и свидетелями.

Из них 64 доноса поступило от «подлых» на людей равного с ними общественного положения: крестьянина на крестьянина, солдата на солдата и т.п.

6 доносов – «подлых» на непосредственных начальников. В одном случае – солдата на сержанта, избившего его палкой за «провинность». Мотивы остальных доносителей в протоколах не указаны.

33 доноса – людей «низкого звания» на своих хозяев и лиц, стоящих значительно выше них на социальной лестнице: крепостных крестьян и дворовых – на помещиков, солдат – на офицеров, крестьян – на купцов. Из них 20 было подано на дворян (9 – их крепостными), и в ходе розысков 14 дворян были арестованы (9 – по доносам их крепостных). Мотивы показательны: «незаконное» закрепощение, избиение «смертным боем», отдача в рекруты. Причем для «подлых» в таких случаях были характерны «весьма азартное и злобное выкрикивание слова и дела», утверждения, что ведают одновременно по «первому и второму пунктам» и требования представить лично императрице Елизавете Петровне   [26].

И, наконец, 9 доносов – «благородных» и купцов на лиц своего круга (трое дворян были арестованы) и 4 – на «подлых». О мотивах доносителей протоколы умалчивают.

Сколько и кому приговоров за «ложное объявление слова и дела за собой» вынесла в 1761 г. московская Контора тайных розыскных дел – не известно: протоколы самой Конторы не сохранились, а ее приговоры по этой категории дел в протоколы Канцелярии не записывались. В них заносились лишь краткие сведения о ее приговорах за «ложное объявление слова и дела за другими». Судя по ним, в 1761 г. Контора расследовала 11 доносов на дворян: 6 – колодников, солдат и мелких канцелярских служителей на офицеров, 5 – крепостных на своих помещиков. В ходе розысков 10 «благородных» подверглись аресту   [27].

Сравним с Преображенским приказом. За 1695, 1697–1709 гг. он привлек к следствию 106 дворян, из них 65 – по изветам крепостных крестьян и холопов   [28]. То есть в среднем 7–8 человек в год, из них 4–5 – по изветам крепостных и холопов. А за один только 1761 г. по делам Канцелярии тайных розыскных дел и ее московской Конторы были арестованы 27 дворян. Из них – 10 офицеров по доносам нижних чинов и 14 помещиков по доносам крепостных   [29].

Вывод очевиден: в конце XVII – первой половине XVIII вв. вместе с числом «ложных объявлений слова и дела за собой» год от года росло число «ложных объявлений слова и дела за другими», а среди них – доношений «подлых» на «благородных», в ходе следствия по которым учреждения политического сыска все чаще «брали и розыскивали» дворян.

Так насаждаемая законами, ради поощрения доносов, иллюзия справедливости розысков по «слову и делу», исконная вера в «милосердого царя», «от Бога пристава», отчаянная надежда найти у царского величества защиту от произвола помещиков и местных властей, упование получить вознаграждение, а то и обрести свободу – все это толкало крепостных крестьян и прочих «подлых» объявлять громогласно: «Ведаю слово и дело государево!». Прежде всего ради того, чтобы попасть единственно возможным прямым путем – через розыск о «первых двух пунктах» – в С.-Петербург или Москву, к «батюшке-царю» или «матушке-царице», и «найти правду». «Где царь, тут и правда», – верил народ.

 

*  *  *

 

Как же реагировали на ложные доносы верховная власть и учреждения политического сыска?

От «бунташного века» молодому царю Петру и его верному князю-кесарю досталась практика расследования изветов крепостных на дворян, основанная на нормах Соборного уложения 1649 г.

И когда Преображенский приказ начал вести следствия по «слову и делу», практика эта поначалу ничем не отличалась от той, что уже хорошо была опробована другими приказами в предыдущие годы. «Благородные» в ходе розысков щедро наделялись привилегиями: их не брали под арест и не напихивали, набив колодки, десятками в грязные и вонючие колодничьи казармы, а пристойно содержали дома «под честное слово»   [30]. Розыск начинался с «утверждения в извете» – доказательства доносителем правдивости своего извета – троекратным подъемом на дыбу и битьем кнутом (до семи ударов). Не вынесший мучений отказывался от извета и разом обращался в преступника: по Уложению, он подлежал наказанию, которого «довелся б тот, на кого он доводил». А если при «роспросах с пристрастием», то бишь пытках, твердо стоял на своем, то арестовывали опять-таки не обвиненного «благородного», а свидетелей – обычно его дворовых. Если те под пытками не подтверждали извета – доноситель опять же обращался в преступника. На долю же «благородного» не выпадало никаких других «огорчений», кроме страха ожидания   [31].

В 1696 г. Петр I круто поломал такую практику: запретил допрашивать свидетелей-крепостных без привлечения к следствию обвиненных дворян. И тем уже не удавалось миновать колодничьих казарм Преображенского   [32]. Не удавалось, как и прочим арестованным, избежать и застенка, где их ждали заплечный мастер, дыба и кнут. Если обвиняемый, в свою очередь, при «роспросах с пристрастием» отрицал свою вину и, трижды поднятый на дыбе и битый кнутом, показывал во время всех трех пыток одно и то же – только тогда его показания надлежало счесть правдивыми, а донос не него – ложным.

Крепостным, ложно донесшим на своих господ, Ромодановский-старший, ссылаясь на статью Уложения о «ворах», «затевающих на многих людей своим умышлением затейные дела», выносил смертные приговоры. Но Петр I не мог одновременно и утверждать их, и писать указы, взывающие к простонародью доносить на «самыя знатныя лица». Несколько случаев замены царем в 1700 г. смертной казни на битье кнутом и ссылку на каторгу стали авторитетным прецедентом для Преображенского приказа   [33].

За 1695, 1697–1709 гг. из 106 «благородных», арестованных по доносам лиц всех сословий, осуждено было не менее 36-ти, то есть по 2–3 «благородных» ежегодно. Не все дела Преображенского приказа за эти годы сохранились, а в 16-ти отсутствуют приговоры, так что, вероятно, дворян, осужденных на битье кнутом, ссылку, конфискации деревень и реже смертную казнь, было чуть больше   [34].

Между тем число «объявлений слова и дела» по самым разным поводам, не имеющим отношения к государственным преступлениям, год от года росло. И среди них – доношений «подлых» на «благородных». В 1714 г. Сенат попытался ввести этот поток в «регулярное» русло, а попутно, не заявляя об этом открыто, хотя бы отчасти оградить дворянство от доносов по «слову и делу». Своим указом Сенат повелел «государево слово или дело» всем «писать и сказывать в таких делах, кои касаютца о здравии царского величества, или к высокомонаршей чести или ведают какой бунт или измену; а о протчих делах, которые к вышеписанным не касаютца, доносить кому надлежит», и в доношениях писать и говорить «сущую правду». По смыслу указа, объявления «слова и дела», не касающиеся «здравия Ц.В.», «высокомонаршей чести», «бунта или измены» приравнивались к ложным, и подавших таковые повелевалось ссылать на каторгу   [35].

Хотя «биричи» и «кликали во всех городах» сенатский указ, Ромодановский объявителей «государева слова и дела», за которыми такового не явилось, по-прежнему приказывал бить кнутом и отпускать   [36]. Взгляд его на методы политического сыска был прост и практичен: без доноса и дыбы злодея не сыскать, и раз «явной вины» за обвиняемым нет, а «тайная его вина не ведома» – не следует доносчиков отваживать и дыбу с заплечными мастерами жалеть. Тем более не следует церемониться с теми, чья «тайная вина не ведома», будь они хоть самого знатного происхождения.

И сын его Иван Федорович, возглавив Преображенский приказ, верно и ревностно продолжил дело отца. Прямо ссылаясь на его приговоры, он приказывал доносителей, за кем «государева слова и дела не явилось», бить кнутом   [37]. А особой инструкцией, оставленной двум дьякам и комиссару приказа в 1719 г., «по отлучении от Москвы», предписывал: «Колодников в царственных и в государевых великих делах роспрашивать тайно на одине; а которые учнут говорить, что он скажет самому великому государю или ближнему стольнику князю Ивану Федоровичу Ромодановскому, и буде учнут упорно стоять, и таких в застенке роспрашивать с пристрастием, и на кого станут в тех великих делах говорить, кто б какой сам же ни был, имать и по тому ж роспрашивать и следовать»   [38].

Однако дыба и каторга не отваживали угнетенных и обозленных от доносов на своих помещиков и начальников. Лютая ненависть к «благородным» заставляла «подлых» выискивать в их словах и поступках малейший повод для объявления «слова и дела». Все чаще, перебарывая страх перед застенком и дыбой, они доносили «вымысля от себя». И выдерживали муки утверждения в доносе – не раз висели на дыбе под ударами кнута, но каждый раз подтверждали его, – полные отчаянной решимости отомстить угнетателям и обидчикам руками государевой власти, а то и обрести вожделенную свободу.

Больше всех Преображенскому приказу и Тайной канцелярии, а равно и местным властям, досаждали «колодники и каторжные невольники», объявлявшие «слово и дело» во время розысков, казней и на каторге. Во-первых, «казне чинился не малой расход» на ямские подводы, «ручныя и ножныя кайдалы» и «корм». Во-вторых, при дальних перевозках «многие воры бегали из-под караула в пути и такими утечками избывали смертныя казни и получали себе свободу, а караульных солдат приводили во многия страдания». В-третьих, «многия кровопролития, розыски и пытки чинились напрасно»   [39]. Вообще, руководители и служители политического сыска быстро осознали пагубную сторону многоверстных пересылок под караулом колодников с их делами: пересылки те чаще всего ничего не давали, кроме «убытка деньгам и турбации людем»   [40].

Поэтому в 1716 г. Федор Юрьевич Ромодановский разослал во все губернии грамоту, повелев: если «всяких чинов люди, пришед собою, или кто из колодников учнет сказывать за собою государево слово и дело», то их «роспрашивать в канцеляриях перед судьями опасно на одине, какое за ними слово и дело». И только в том случае если «за ними есть о здравии и о чести» государя или «о бунте и измене», «не роспрашивая, заковав им руки и ноги в кайдалы, присылать в Преображенский приказ за крепким караулом наспех». Однако ж «у посылки сказывать им, буде они оное слово и дело сказывали за собою, избывая по тем их делам розысков... им, ворам, за то учинена будет смертная казнь без пощады»   [41].

Следуя примеру отца, князь Иван Федорович в начале 1720-х гг. требовал от губернаторов и воевод «воров» и колодников, выкрикнувших «слово и дело» перед казнями, прежде чем посылать в Москву, лично расспрашивать «на одине опасно», знают ли те, «первой, второй и третий пункты в какой силе учинены». «И буде скажет, оное слово за ним есть по тем пунктам, и в какой силе оные пункты учинены, знает», – только тогда, «не роспрашивая о том подлинно и заковав ему руки и ноги в кайдалы, прислать за крепким караулом со многими солдаты в Преображенский приказ немедленно». Но «у посылки» предупредить: «ежели он сказал оное слово за собою, избывая смертныя казни, то и в Москве смертныя казни не избудет и кажнен будет жестокою смертию»   [42].

Доносители из «воров» и «подлых», очутившиеся в застенках Преображенского приказа и Тайной канцелярии, уже не трижды, а пять–шесть и более раз подвергались подъему на дыбе. И пока висели на ней, получали в общей сложности от десяти до сотни ударов   [43].

Народ русский поговаривал: «На деле прав, а на дыбе виноват». Служители варварского сыска рассуждали наоборот.

«И там люди, имеющие сердца человеческия»

За три с лишним десятка лет у «благородных» накопились немалые «обиды» на петровские учреждения политического сыска.

Первые требования дворян обеспечить для себя «справедливость», то есть привилегии, перед лицом «ужасного тайного судилища» прозвучали в проектах государственного устройства, поданных в Верховный тайный совет в феврале 1730 г., при воцарении Анны Иоанновны. Предлагалось: производить аресты в присутствии сенатора, обязанного следить за сохранностью имущества арестованного, а в учреждения, ведающие розыском по «первым двум пунктам», назначать двух сменяющихся через месяц дворян, «чтоб смотрели на справедливость»   [44]. Понимать надо так: чтобы не допускали пыток и осуждения «благородных» по доносам «подлых».

Анна Иоанновна на это предложение отозвалась указом от 10 апреля 1730 г. Текст его, по всему, написал Ушаков.

Доносы по «первым двум пунктам» объявлялись «в силе», если кто «подлинно за кем уведает и доказать может» и донес не позже чем через три дня, «как уведал». Губернаторам и воеводам разрешалось «роспрашивать секретно» всех объявивших «слово и дело», знают ли те «материи первого и второго пунктов» и могут ли доказать свой донос. Если выяснится, что знают и имеют свидетелей, – донесших по «первому пункту» (злоумышление на здоровье Е.И.В. и поношение чести Е.И.В. «злыми и вредительными словами») следовало отправлять в Сенат, в Москву, где на время осталась жить новая императрица. Дела по «второму пункту» («бунт или измена против Е.И.В. или государства») отныне должны были расследовать губернаторы и провинциальные воеводы, а «буде дойдет до пытки, то и пытать», однако о ходе и итогах следствия, «не опуская времени», рапортовать Сенату.

За ложный донос «со злости» надлежало «казнить смертью». За объявление «слова и дела», а потом оправдывание «пьяным обычаем» или «уходом от побоев» крестьян следовало бить кнутом и возвращать помещику (если не станет брать обратно – сдавать в рекруты или отсылать, вырвав ноздри, в Сибирь), а нижних служилых людей – бить шпицрутенами и освобождать.

Колодники должны были утвердиться в доносе с трех пыток.

Объявлению «слова и дела» при казнях верить запрещалось.

В традициях Уложения 1649 г. и петровских указов, тем, кто «ведал, мог доказать, а не донес», грозила смерть, а правдиво донесшим сулилась награда   [45].

Указ от 10 апреля 1730 г., таким образом, не предоставил дворянам тех привилегий в сфере политического сыска, которых они добивались.

Верховная власть пошла на уступку «благородным» иным путем. Отступив от буквы петровских установлений, но использовав богатый практический опыт Преображенского приказа и Тайной канцелярии, она допустила частичную децентрализацию и рассекречивание розысков по «слову и делу». Расчет был прост: губернские и провинциальные власти станут плотиной на пути ложных доносов, тем самым избавят столичные учреждения сыска от работы вхолостую, от «напрасных кровопролитий и пыток», а «благородных» – от привлечения к розыскам по ложным доносам «подлых».

Однако расчеты эти не оправдались. Губернаторы и воеводы, не имея права расспрашивать о «материи» доносов по «первому пункту», из желания перестраховаться почти всех доносителей отправляли в Москву, где они попадали в Розыскную контору Сената, а с 1731 г. – в Канцелярию тайных розыскных дел. А там многие из них «являлись ложными».

*  *  *

Все же указ от 10 апреля 1730 г. создал для Канцелярии тайных розыскных дел условия, позволяющие ей по своему усмотрению сбивать волну «ложных объявлений слова и дела».

С 1750-х гг. по ее распоряжениям местные власти стали «вступать в роспросы» объявивших «слово и дело» и рапортовать ей о результатах. Все чаще, когда становилось очевидно, что доноситель скорее всего лжет либо преступление совершено «без умысла» или «в пьянстве», она позволяла губернаторам самим довести следствие до конца. В 1761 г. за доказанную вину по «первому пункту» Тайная канцелярия вместе с Тайной конторой вынесли 84 приговора, из них 28 – по делам, расследованным губернаторами (Сибирским, Иркутским, Оренбургским, Новгородским и Киевским). Из 161-го розыска о «ложном объявлении слова и дела за другими» 25 также велись на местах, причем к 12-ти привлекались дворяне в качестве обвиненных или доносителей. Канцелярия стала благосклонно взирать даже на самовольство губернаторов, на нарушения ими указа от 10 апреля 1730 г., лишь изредка не очень грозно напоминая его «силу», а чаще поправляя не всегда умелые расследования. В документах заметно обоюдное стремление Тайной канцелярии и губернаторов избежать дальних пересылок дворян, расследовать их дела, так сказать, по месту жительства. Результаты взаимности таковы: в 1761 г. ни один дворянин – пусть он даже и содержался под арестом в губернаторской канцелярии – издалека в С.-Петербург (в Тайную канцелярию) или в Москву (Тайную контору) прислан не был   [46].

В 1750-х гг. арестовывать обвиненных дворян продолжали «без упущения», однако Канцелярия и Контора стали разборчивей. За секретарями той и другой осталось право «сыскивать и роспрашивать» «всякого чина людей, кроме знатных персон, а именно до полковника». А тем, кто «от полковника и выше», они могли лишь просить первоприсутствующего Сената или московской Сенатской конторы объявить, чтоб «никуда не отлучались» до распоряжения начальника Канцелярии тайных розыскных дел   [47].

Наконец, служители сыска стали постепенно отказываться от пыток – все шире прибегали к «душесловию», то бишь психологии. Не «твердость» доносителя и «запирательство» обвиняемого, испытываемые на дыбе, а оценка их личности («из каких чинов в службу определен, и сколько кому от роду лет, и не был ли кто в штрафах или каких наказаниях») и выяснение их отношений до доноса (сделан донос «по долгу присяги» или «от недоброжелательства, из злобы или другой какой страсти») все чаще определяли ход и итоги розыска   [48]. В 1761 г. такое душесловие заметно уже в каждом деле.

Наиболее последовательно оно применялось в делах, по которым проходили «благородные». Именно здесь оно было опробовано как средство избежать «напрасного кровопролития». Психологические методы позволяли следователям отделить от содержания доноса повод к нему и причину «злобы». Причиной «злобы» оказывались: «незаконное» закрепощение, физические издевательства, отдача в рекруты и т.п. Поводом к доносу – финансовые и служебные злоупотребления дворян, совершенные ими уголовные преступления, винокурение в «неуказном казане», их разговоры и поступки, которые можно было истолковать как «принадлежащие к первому и второму пунктам». Так «злоба» обращалась в «самую истину» и ставила под сомнение правдивость доноса. А подкрепленная «продерзостным состоянием» доносителей-крестьян (в оном следователи находили всех наказанных помещиками за «вины»), а также формальными резонами (отсутствие свидетелей или долгое промедление с доносом) – «злоба» становилась неопровержимым доказательством ложности доноса.

В 1761 г. в Канцелярии тайных розыскных дел и ее Конторе виновным не был признан ни один дворянин. Семерых отослали в различные учреждения для расследования «противных указам дел», показанных на них «подлыми», а 20 освободили   [49].

А вот доносителей из «подлых» за ложные и «ложноприбавочные» доносы «из злобы или другой какой страсти» с целью привести своих помещиков или начальников «в страх, сумнение и к напрасному под караулом содержанию» наказывали сурово. Крестьян – вечной ссылкой на Нерчинские серебряные заводы. Солдат – шпицрутенами через тысячу человек от 3-х до 7-ми раз. Такое кровопролитие не считалось «напрасным». Да еще предписывалось впредь их «объявлениям слова и дела» не верить и «оговоренных ими людей арестам не предавать»   [50].

В том же году шестерых дворян за ложное доносительство приговорили к штрафам, которые четырем теми же приговорами «оставили» «для здравия» Елизаветы Петровны и «для наступающего праздника Святые Пасхи»   [51].

Для «ложно объявивших слово и дело за собой» праздников не было. Солдат один раз наказывали шпицрутенами, а крестьян, по указу от 25 июня 1742 г., вместо кнута били нещадно плетьми, дабы, если их «помещик взять не похочет», они были бы еще годны к отдаче в рекруты. Негодных же ссылали в Нерчинск   [52].

Наказание смягчалось, если «ложное объявление слово и дела за собой» было выкрикнуто при «незаконном битье». Так, в 1761 г. отставного капитана, «претерпевшего безвинно смертельные побои» от разбушевавшейся компании десятских, отпустили, а солдату, на пару с ним пострадавшему и выкрикнувшему «слово и дело», шпицрутены заменили на батоги   [53].

*  *  *

«Благородные», похоже, всех этих смягчений в деятельности Тайной канцелярии не замечали. И ужаса перед ней у них не убавлялось. Скорее, наоборот. А ежели и понимал кто, что существует она для «целости и покоя государства», соображения эти утешали мало. Страх перед застенком и дыбой, возмущение арестами, даже домашними, на основании доносов «подлых» и конфискациями имений росли вместе с числом доносов. Вдобавок возмущение это подогревалось увеличением дворянских сословных привилегий.

Мысли и чувства дворян насчет «судилища подобного инквизиции» донес до нас известный мемуарист Андрей Тимофеевич Болотов. С 1761 г. он служил адъютантом с.-петербургского генерал-полицеймейстера, а посему отчасти был знаком с внешней стороной работы политического сыска. «Строгость по сему была так велика, что, как скоро закричит кто на кого “слово и дело”, то без всякого разбирательства – справедлив ли был донос или ложный, и преступление точно ли было такое, о каком сими словами доносить велено было, – как донощик, так и обвиняемый заковывались в железы и отправляемы были под стражею в Тайную канцелярию в Петербург, несмотря, какого кто звания, чина и достоинства ни был, и никто не дерзал о существе доноса и дела как доносителя, так и обвиняемого допрашивать, а само сие и подавало повод к ужасному злоупотреблению  слов сих и к тому, что многие тысячи разного звания людей претерпевали тогда совсем невинно неописанныя бедствия и напасти, и хотя после и освобождались из Тайной, но претерпев бесконечное множество зол и сделавшись иногда от испуга, отчаяния и претерпения нужды на век уродами»   [54].

Когда Болотову, молодому поручику, выпала судьба арестовать по приказу Канцелярии тайных розыскных дел «персону графского достоинства», он утешал почтенное семейство весьма характерными рассуждениями: «И там люди, имеющие сердца человеческия, а не варвары, и не всех определяют в ссылку в Сибирь, на кого от бездельников таких, как ваш бывший слуга, бывают доносы... из тысячи таких доносов бывает разве один только справедливый... оканчивается более тем, что их же канальев пересекут, а обвиняемые освобождаются без малейшего наказания...»   [55]

Стремление дворянства к «справедливости» ярко проявилась в проектах Комиссии по составлению Уложения, созданной в 1754 г. В ней подвизались генерал-рекетмейстер И.И. Дивов, вице-президент Юстиц-коллегии Ф.И. Эмме, обер-прокурор Сената А.И. Глебов, главный судья Сыскного приказа Н.С. Безобразов, главный судья Судного приказа А.И. Юшков, а с 1760 г. – еще и сенаторы Р.И. Воронцов и М.И. Шаховский.

Комиссия первым делом набросала план «материев», о которых предполагала рассудить собственными силами. Его разослали всем следственным и судебным учреждениям, включая Канцелярию тайных розыскных дел. По указу Сената, те должны были, не касаясь перечисленных в плане «материев», обобщить законы в рамках своих функций и с учетом текущих дел составить «один указ в пунктах». И тем дополнить рассуждения Комиссии   [56].

К тому моменту Тайной канцелярией уже седьмой год руководил 44-летний граф Александр Иванович Шувалов. Активный участник переворота в пользу Елизаветы Петровны, новой императрицей осыпанный милостями, в 1745 г. ее указом он был назначен в помощь престарелому генералу Ушакову «в Тайной канцелярии присутствие иметь». И в 1747 г., после смерти Ушакова, преемственно занял его должность. В отличие от предшественника, он был больше царедворцем, чем знатоком сыска: обязанности свои выполнял старательно, но не более того. Зато всемерно стремился усилить свое влияние при дворе за счет «веса» своей должности. И весьма в том преуспел: был прозван «генерал-инквизитором» и стал «грозою всего двора», а заодно всей столицы и всей империи.

Прежде договорившись, несомненно, на этот счет с Шуваловым, Комиссия по составлению Уложения поручила подготовить «один указ в пунктах» по делам Канцелярии тайных розыскных дел обер-секретарю ее московской Конторы Хрущову.

40-летний Михаил Никитич Хрущов, выходец из захудалого дворянского рода, начал канцелярскую службу в 1727 г., в 13 лет, в Серпуховской воеводской канцелярии копиистом «у судных и розыскных дел». В 1732 г., в 18 лет, его взяли копиистом в Тайную контору. Как было заведено, ему зачитали указ и взяли подписку «с надлежащим крепким подтверждением»: «При допущении меня в Тайной канцелярии к делам, положенные на меня дела исправлять добропорядочно, по силе Генерального регламента и указов, с крайнею предосторожностию и радением. И о имеющихся в Тайной канцелярии секретных делах, в каковых они материях состоят, с родственниками, и свойственниками, и с посторонними людьми никогда никаких разговоров не иметь, и о тех делах никому ни чрез что не сообщать и содержать оныя дела в высшем секрете».

Почти сразу же Ушаков перевел его в С.-Петербург, в Тайную канцелярию. Работая не за страх, а за совесть, он овладевал методами розыска, набирался опыта под руководством Ушакова. И тот, оценив усердие и толковость подчиненного, быстро продвигал его по службе: в 1739 г. назначил подканцеляристом, в 1741 г. – канцеляристом, в 1743 г. – протоколистом. В 1749 г. уже Шувалов перевел Хрущова обратно в Москву, где указом Елизаветы Петровны он был назначен секретарем Тайной конторы.

В феврале 1754 г. (Тайная канцелярия «переместилась» тогда в Москву, а с.-петербургское отделение временно именовалось Тайной конторой) Шувалов обратился к Елизавете Петровне: «В Тайной канцелярии секретарь Михайло Хрущов из дворян немалое время находится. И с начала той его при оных важных делах бытности, как в Москве, так и С.-Петербурге, и во многих по делам Тайной канцелярии посылках бывал и должность свою исправлял и исправляет со всяким усердием добропорядочно». И попросил его «пожаловать в Тайной канцелярии обер-секретарем с рангом коллежского обер-секретаря». Императрица соизволила пожаловать   [57]. И в том же 1754 г. он был повышен в ранге до коллежского советника (VI класс)   [58].

Итак, за плечами Хрущова был более чем 20-летний опыт службы в политическом сыске, притом в обеих столицах. Из всех своих сотоварищей по Тайной канцелярии и ее Конторе он один дослужился до наивысшей должности – обер-секретарь – и имел самый высокий чин, равный чину армейского полковника.

Ознакомившись с планом Комиссии, Хрущов нашел 15 статей, касающихся политического сыска. Главные из них – «о оскорблении Величества», «о бунте и измене», «о ложных доносителях», «о пытке». Тут нашли на него «сумнения». Поспешил поделиться ими с секретарем Тайной канцелярии Василием Прокофьевым – послал с почтовым курьером письмо в С.-Петербург.

Во-первых, писал Хрущов, в сенатском указе «точно сказано, что нам сочинять только о том, что в том плане не будет предписано», но ведь «какие в том во всем по делам нашей канцелярии сумнительства, недостатки и излишки есть... не только комиссии знать не можно, но и Правительствующему Сенату нипочем не известно, следовательно... рассуждениев... и законов положить им будет не с чего». Во-вторых, «таким ли образом сочинять, как и протчия... в публику выданные указы сочиняются, и ежели так сочинять, то уже все законы и рассуждение канцелярское... во оных изъяснены быть не должны». К примеру, о ненаказании выкрикнувших «слово и дело» во время «незаконного битья», которое нужно «положить особо при канцелярии, а не публично».

«Сумнения» Хрущова красноречивы и многозначительны. По ним судя, в сознании уже второго поколения служителей учреждений политического сыска прочно укоренилось представление о своем «особливом» положении во властном механизме империи. О том, что особливость эта сама собой проистекает из «материев» тех «тайности подлежащих» «важных Е.И.В. дел», которые они «исправляют». О своем праве служить и жить по своим внутренним «законам и рассуждениям», кои определяются «важностью Е.И.В. дел» и интересами «персоны Е.И.В.». Отчасти и из этих представлений рядовых служителей сыска произрастало стремление Тайной канцелярии, как и всех ее близких и дальних «родственников», к максимально возможной самостоятельности и бесконтрольности – к положению «государства в государстве».

За разрешением своих «сумнений» Хрущов попросил Прокофьева обратиться к начальнику Канцелярии графу Шувалову. А также «пристойным образом спросить или ково в комиссии ис присутствующих», или обер-секретаря Сената И. Ермолаева   [59].

И еще одна просьба была у Хрущова: «И в комиссии пристойным образом секретненько наведатьца, каким маниром они зачинают делать»   [60]. И эта его логика понятна: дескать, ежели Канцелярия наша есть установление тайное, особливое – то нам вполне пристойно секретненько сунуть нос в чужие секреты и разнюхать, что там думают себе главные составители проекта нового Уложения.

Ответ из С.-Петербурга нам обнаружить не удалось. Однако нашлись черновые наброски Хрущова «одного указа в пунктах»   [61].

Согласно им, все дела по политическим преступлениям подлежали передаче Канцелярии тайных розыскных дел. А местным властям вменялось в обязанность по ее указаниям сыскивать «изменников», просматривать заграничную корреспонденцию всех «подозрительных» и, обнаружив что-либо «к ущербу России», сообщать в Канцелярию. Освобождались от наказания «ложно объявившие слово и дело» «в бреду, горячке и временном безумстве», а также «незаконно» битые и мучимые, пожелавшие таким способом избавиться от мучений. Местная администрация могла расследовать преступления, совершенные «зря, без умысла, в пьянстве или неосторожности», то есть «продерзости», не относящиеся к «важным» делам «яко не суть вредныя». А именно: называние себя государем, «изодрание указа» или сквернословие при его чтении. Нельзя было ставить в вину: бросание печати или монеты с императорским портретом «просто, а не из злобы», ошибки в написании титула, «ибо всяк, кто много пишет, однакож описаться может», а также отказ пить за высочайшее здоровье, так как «здравья лишняго в больших напитках, кроме вреда, не бывает»   [62].

Эти наброски убеждают: Шувалов поручил Хрущову, не оглядываясь на Сенат и Комиссию, сочинить проект по всем «материям» Тайной канцелярии, обобщить в нем многолетний практический опыт учреждений политического сыска. Имея, вероятно, в виду, что какие-то пункты будут поданы в Комиссию, дополнят ее рассуждения и войдут затем в новое Уложение, а все прочие составят секретную инструкцию сугубо для внутреннего, служебного пользования.

Выполнена была просьба Хрущова «секретненько наведатьца, каким маниром» взялась за дело Комиссия, нет ли – не известно. Мы же имеем сейчас возможность открыто ознакомиться с составленным ей уже в 1755 г. проектом, куда вошли статьи о деятельности политического сыска. Ознакомиться и оценить «манир» авторов.

В главе 3-ей сформулировано: «До доносов не допускаются... крестьяне и другие люди на тех, у кого они служат или за кем живут, кроме важнейших по первым двум пунктам дел, и то с явным и крепким свидетельством и уликою, а буде люди и крестьяне на помещиков своих без всякого свидетельства и улики станут доказывать в тех делах одними пытками, и тому их показанию не верить, понеже одна пытка без всякого свидетельства и улики не доказательство, дабы подлые люди в той надежде, что они вытерпеть пытки могут, безвинно оклеветанных ими к погибели приводить не могли»   [63].

В главе 22-й о «ложном сказывании слова и дела» к указу Анны Иоанновны от 10 апреля 1730 г. сделано важное дополнение. Установив принадлежность доноса к «первому пункту», губернаторы и воеводы могли арестовать обвиненного и вместе с доносителем отправить в Канцелярию тайных розыскных дел только в том случае, если оба они «равного или подобного» звания. «Буде же из подлых людей станут доносить на знатных дворян или находящихся в первых осьми классах... то таковых доносителей по первому пункту, сковав, отсылать в Тайную канцелярию... под крепким караулом, а тех, на кого показывать станут... содержать в доме их под честным арестом, приставя караул, чтоб никуда от домов своих не отлучались, пока резолюция об оных в Тайной канцелярии последует, в таком рассуждении, чтобы по доносам подлых людей знатным и почтенным людем напрасного огорчения, а оставшим его жене и детям безвременно от прилучившейся чрез то печали смерть не последовала, а особливо, когда в отдаленных местах такия объявления от подлых последуют»   [64].

Итак, Комиссия по составлению Уложения в 1755 г. намеревалась устранить нормы работы политического сыска, которые вызывали у «первенствующего» сословия наибольшие «огорчения» и «печали».

Понять можно. Екатерина II позже писала, что при Елизавете Петровне Тайная канцелярия «наводила ужас и трепет на всю Россию»   [65]. На почве этого ужаса и трепета распространился особый вид давления на недруга – угроза донести по «слову и делу». Во второй трети XVIII в. Канцелярия тайных розыскных дел и ее московская Контора ежегодно наказывали по несколько человек «низкого звания» за то, что они угрожали кому-то «объявить слово и дело». В 1761 г. – пятерых   [66]. Хрущов, одним из пунктов, угрозу донести в Тайную канцелярию приравнял к ложному доносу и предложил установить наказание – плети   [67].

Новое Уложение еще не было принято, когда смерть прервала царствование Елизаветы Петровны.

«Канцелярию тайных розыскных дел уничтожить и отныне оной не быть»

Вместе с троном Петр III унаследовал ритуальную обязанность продемонстрировать милосердие – помиловать осужденных в предыдущее царствование «благородных» особ. Да еще достались ему в наследство смутные слухи о намерении Елизаветы Петровны, обнаруженном якобы после восшествия ее на престол, упразднить Тайную канцелярию «ввиду слишком прискорбных последствий, которые явились от ее учреждения»   [68].

Были у него и личные мотивы искоренить «адское судилище». В 1745 г. Канцелярия арестовала и сослала близкого ему человека, давнего его камердинера Г. Румберга   [69]. Вскоре Елизавета Петровна приставила к нему и его супруге, великой княгине Екатерине, камергера Н.Н. Чоглокова – для присмотра и за ними, и за их окружением. Каждого, кому начинал симпатизировать наследник престола, отсылали в «дальний гарнизон». Участь та постигла друга молодой четы А. Чернышова, камердинера великой княгини Т. Евреинова и четырех пажей   [70]. После смерти Чоглокова место соглядатая занял сам начальник Тайной канцелярии граф Шувалов   [71].

В 1748 г. в Москве, во время охоты, егеря представили наследнику подпоручика Ширванского полка Иоасафа Батурина. Подпоручик запальчиво уверял, что только его, великого князя Петра Федоровича, он признает императором, «весь полк с ним заодно», и сам он готов выполнить любой его приказ. Вскоре великий князь узнал об аресте Батурина и егерей, устроивших им встречу. Две-три недели в «чрезвычайном страхе» ждал своей участи... Между тем из показаний егерей, данных на допросе в Тайной канцелярии, Елизавета Петровна убедилась в отсутствии у великого князя решительных намерений. И ограничилась тем, что через третьих лиц пригрозила ему заточением в С.-Петербургскую крепость и напомнила, «что случилось с сыном Петра Великого по причине его неповиновения»   [72].

Угроза заточения в крепость, одно название которой (просторечное – «Петропавловская») повергало всех в ужас, и прозрачный намек на повторение страшной судьбы царевича Алексея не могли, конечно, взрастить в Петре Федоровиче теплых чувств к «судилищу подобному инквизиции». Да вдобавок рядом изо дня в день маячила сведенная нервной судорогой физиономия «генерала-инквизитора» Шувалова... По уверениям «ординарного профессора элоквенции и поэзии» Я.Я. Штелина, учителя великого князя, тот не раз говорил, что упразднит Тайную канцелярию, когда взойдет на российский престол   [73].

Царствование Петр III начал с помилований.

В Канцелярию тайных розыскных дел посыпались именные указы. 26 декабря – возвратить из Устюга Великого И. Лестока с женой, из Оренбурга – Г. Румберга с женой и детьми, из Казанского гарнизона – поручика Т. Евреинова, из Оренбургского – поручика А. Чернышева и сержанта В. Стрижева, из Архангелогородского – поручика В. Неелова. 27 декабря – освободить из С.-Петербургской крепости полковника Горта, ливенского воеводу И. Щепеткова и генерал-майора Тотлебена. 12 января – освободить содержащегося под караулом в Кенигсберге архимандрита Ефрема. 3 февраля – вернуть с полдороги сосланных в Сибирь пруссаков майора Ремера и капитана Ламберга. 6 февраля – возвратить из Казани итальянского кондитера Д. Алипранди с женой и детьми (прибывший в Россию в голштинской свите Петра Федоровича в 1747 г., тот сразу был арестован по подозрению в намерении отравить Елизавету Петровну)   [74].

Не всем дано было вкусить от милости нового императора. Остался под охраной в можайском имении Горетово бывший канцлер А.П. Бестужев-Рюмин, намеревавшийся в свое время отстранить великого князя Петра Федоровича от наследования престола   [75]. 19 января Шувалов доложил Петру III о подпоручике Батурине, содержащемся в одиночной камере Шлиссельбургской крепости. Особо отметил: еще до ареста за разговор о намерении возвести Петра Федоровича на престол, Батурин был арестован своим полковым командиром за неподчинение, после чего ложно объявил за тем «слово и дело». Император, в понятиях которого воинская дисциплина была превыше всего, велел оставить Батурина в заключении, однако же «улучшить корм»   [76].

7 февраля 1762 г., в пасмурный и снежный «четверток», поторапливаемый своим ближайшим окружением, Петр III приехал в 10 часов утра в Сенат. И там объявил свою державную волю: «Канцелярию тайных розыскных дел уничтожить и отныне оной не быть, а учредить при Сенате особую экспедицию на таком основании, как было при государе императоре Петре Втором, о чем, учиня со обстоятельством публичному указу формуляр, поднесть к высочайшей... конфирмации».

Воодушевившись, господа сенаторы со столь важным делом тянуть не стали – сразу же решили: «Учиня о том из указов выписку, предложить к рассуждению немедленно»   [77].

*  *  *

Этот указ Петра III, данный Сенату 7 февраля, пребывал в неизвестности почти две сотни лет.

Долго гадали историки, кто именно – Петр III или Екатерина II – когда и каким указом учредил(а) Тайную экспедицию вместо Канцелярии тайных розыскных дел. Про указ, данный Петром III Сенату 7 февраля, было известно: о нем упомянуто в Манифесте об упразднении Канцелярии тайных розыскных дел, подписанном императором позже – 16 февраля. И именно в тексте того указа, полагали они, содержится разгадка: повелел Петр III создать вместо нее Тайную экспедицию или нет.

Доступа к документам учреждений политического сыска у историков не было: те за семью печатями хранились в Государственном архиве Российской империи. Поэтому не было и возможности даже приступить к поискам указа от 7 февраля и разгадать наконец эту интригующую историческую загадку. И к концу XIX в. многие просто сошлись во мнении: раз при Петре III упразднили Тайную канцелярию, то, стало быть, Тайную экспедицию учредили при Екатерине II.

Согласия не достигли лишь по самому деликатному вопросу: о личной причастности «просвещенной» императрицы к возрождению «судилища подобного инквизиции».

Известный живописатель застеночных кошмаров А.В. Арсеньев категорически утверждал, что учредила Тайную экспедицию именно Екатерина II   [78]. И Василий Осипович Ключевский не менее уверенно указал, что учреждение этой «тайной полиции» – дело рук Екатерины II   [79].

Попав поэтому в явное затруднение, биограф-панегирист русских монархов Н.К. Шильдер представил дело совершенно фантастическим образом: дескать, Тайная экспедиция сама собой учредилась «без всякого указа при Сенате»   [80]. И другие авторы, у кого пиетет перед выдающейся вдовой венценосного мужа-недоумка перевешивал профессиональное здравомыслие историка, отрицали какую либо роль Екатерины II в учреждении Тайной экспедиции. Формулировками разной степени туманности они перекладывали ответственность на Сенат   [81].

В начале XX в., когда документы учреждений политического сыска XVIII в. стали наконец доступны историкам, Василий Иванович Веретенников и приват-доцент Томского университета Николай Яковлевич Новомбергский приложили много сил, чтобы найти указ Петра III от 7 февраля 1762 г. или какой-либо иной акт об учреждении Тайной экспедиции. Удача не сопутствовала ни тому, ни другому. Но множество документов, выявленных и опубликованных ими, приоткрыли главную интригу этого исторического сюжета: упразднение Тайной канцелярии и учреждение Тайной экспедиции происходили одновременно при Петре III, а Екатерина II именно (и исключительно!) по этой части с убиенным супругом согласилась   [82].

Найти указ Петра III от 7 февраля 1762 г. удалось советскому исследователю В.И. Самойлову, преподавателю Историко-архивного института. В 1948 г. он привел его текст в небольшой заметке. Описав в общих чертах возникновение Тайной экспедиции при Сенате, он пришел к верному заключению: при Петре III созданная им Тайная экспедиция «юридически и фактически» подчинялась Сенату, а Екатерина II «постепенно обособила» ее от Сената и подчинила лично себе через генерал-прокурора   [83].

Однако В.И. Самойлов никак не объяснил, что означала эта содержащаяся в тексте указа историческая параллель: «как было при государе императоре Петре Втором». Остался без ответа и не менее важный вопрос: при каких обстоятельствах, как именно и за какой срок Екатерина II сумела «постепенно обособить» Тайную экспедицию от Сената?

Чтобы понять, «как было при государе императоре Петре Втором», вернемся к концу царствования Петра Великого.

В январе 1724 г., посчитав, что сопротивление его противников подавлено, «мудрый преобразитель» распорядился «следующиеся в Тайной розыскной канцелярии дела важные решить», новых «подобно прежде бывшим, колодников и дел присылаемых ни откуда не принимать», а «оставшиеся за решением дела» вместе со служителями отослать в Сенат, где «учинить для тайных розыскных дел контору». Судя по записям императорских указов в Сенате и в Тайной канцелярии, Петр I вознамерился упразднить Тайную канцелярию с ее отделением в Москве и передать Сенату маловажные дела о политических преступлениях, а также дела, по которым в «похищении казны» обвинялись высшие сановники. И для этого в здании Сената «учинить особливую палату», то есть помещение, отделенное от других и оборудованное всем необходимым для розысков. А расследование важных государственных дел сосредоточить в Преображенском приказе и его с.-петербургском отделении – Преображенской канцелярии     [84].

Намерения императора дополнялись сильным желанием 80-летнего Петра Андреевича Толстого «скорейше от той тягости освободиться»: и хвори его одолевали, и маловажные дела, что сыпались в Тайную канцелярию, изрядно докучали. Однако доносители продолжали объявлять «слово и дело», колодников по-прежнему присылали, в том числе и от самого Петра I, а потому Тайная канцелярия и возглавляемое Ушаковым ее московское отделение, в составе Канцелярии рекрутного счета, продолжали работать. Все же маловажные дела и Толстой, и Ушаков, ссылаясь на указ императора, теперь передавали, соответственно, в Преображенскую канцелярию и Преображенский приказ   [85].

Сенаторы же – и в С.-Петербурге, и в Москве – ввиду маловажности дел, подлежавших передаче им, и не желая «напрасно утруждаться», как могли, тянули с их принятием. И тоже пересылали доставленных к ним колодников в Преображенскую канцелярию и Преображенский приказ. Лишь в феврале 1725 г. к прочим сенатским конторам в С.-Петербурге прибавилась Розыскная контора в составе всего двух служителей   [86]. Дела расследовались под руководством одного–двух сенаторов, периодически сменяющихся, а приговоры выносились общим собранием Сената.

Смерть Петра Великого круто изменила судьбу созданных им учреждений тайного политического сыска.

Толстой, одаренный в день коронования Екатерины I графским титулом, хотя и старался по-прежнему избавляться от маловажных дел, перестал добиваться упразднения Тайной канцелярии. Понятно: охоты вникать в «кухню» политического сыска у императрицы не было, и он стал полновластным вершителем дел Канцелярии и в С.-Петербурге, и в Москве. Да к тому же руководство ею повышало шансы сохранить и высокое положение при дворе, и нажитые имения.

Более того, Толстой постарался вывести Тайную канцелярию из-под контроля Сената. В 1725 г. в нее поступил сенатский указ о разрешении генерал-фискалу Сената требовать из Канцелярии к себе на рассмотрение «дела по фискальским и доносительным доношениям», даже если они «невершеные». Однако новоиспеченный граф согласился отдавать дела сугубо «интересные», то есть о «корыстных» преступлениях против «казенного интереса» (хищениях казенных денег и имущества). Причем только «вершеные». Относительно же прочих твердо ответил отказом: «Понеже в Канцелярии тайных розыскных дел имеются, кроме интересных дел по доношениям фискальским и доносителевым, государственныя важныя секретныя вершеныя дела, приличныя к первым двум пунктам, и таковых вершенных и невершеных дел к генералу фискалу Тайная канцелярия отдавать не смеет, понеже о секрете и о важности оных многим ведать не подлежит, отчего, по мнению оной канцелярии, может не без вредности государственной быть»   [87]. Так Толстой начал добиваться особого положения Тайной канцелярии – выше и вне центрального аппарата управления.

Образовавшийся в феврале 1926 г. Верховный тайный совет взял в свое ведение «дела особенной важности», подлежащие «собственному решению Ея И.В.». И все учреждения, имеющие такие дела, были обязаны докладывать о них на его заседаниях, где по ним и принимались решения. Естественно, среди них оказались и следствия по «слову и делу». Казалось бы, Толстой как член Верховного тайного совета получил верную возможность поставить Тайную канцелярию выше не только всех центральных учреждений, но и самого Сената. Однако конфликт его князем А.Д. Меньшиковым обернулся для нее плачевно: уже в мае Меньшиков уговорил Екатерину I подписать указ о присоединении ее к Преображенской канцелярии. На деле это привело к упразднению Тайной канцелярии и сосредоточению политического сыска в руках куда менее влиятельного Ивана Федоровича Ромодановского.

После смерти Петра I Ромодановский подолгу жил в С.-Петербурге и Преображенской канцелярией руководил самолично. Теперь о важных, по собственному его усмотрению, розысках он докладывал на заседаниях Верховного тайного совета, представляя краткие выписки из дел как Преображенской канцелярии, так и Преображенского приказа (последние регулярно присылались из Москвы). «Верховники» не ограничивались вынесением приговоров – часто давали ему указания, как вести следствие.

Однако Ромодановский болел все чаще и тяжелее, и в декабре 1726 г. они разрешили ему вернуться в Москву. Именным указом Екатерины I ведать Преображенской канцелярией было поручено Ушакову, о чем, несомненно, порадел Толстой. На заседаниях Совета Ушаков стал докладывать по ее делам, а заодно, на основании получаемых из Москвы экстрактов, и по делам Преображенского приказа   [88].

Тем самым «верховники» поставили себя в положение, по сути, коллективного начальника учреждений политического сыска.

В мае 1927 г. – сразу после смерти Екатерины I, уже при 11-летнем Петре II – Толстой был сослан на Соловки. Одновременно «верховники» удалили из С.-Петербурга Ушакова: отправили генерала дослуживать в Ревель. Никому другому в ведение Преображенскую канцелярию они не передали, а тут же упразднили ее, тем самым заодно сведя почти к нулю влияние чуждого им Ромодановского. По их решению, дела о «злом умышлении на здоровье Его И.В.», «измене» и «бунте» из С.-Петербурга и ближних к нему Новгородской, Лифляндской и Эстляндской губерний теперь следовало вместе с колодниками присылать в Сенат, а из дальних губерний и провинций – в Москву, в Преображенский приказ.

Так Розыскная контора Сената осталась единственным в С.-Петербурге учреждением политического сыска. Работы у нее прибавилось, поэтому штат ее увеличили до восьми человек и пополнили бывшими служителями Тайной и Преображенской канцелярий. При этом «верховники» повелели Сенату о важных делах докладывать Совету, а не решать самому. Теперь и из Сената стали подаваться в Совет выписки, экстракты и доношения по делам, которые вела Розыскная контора. Более того, «верховники» сами взялись вести расследования особо важных дел   [89].

Наконец, в марте 1729 г., когда «зело больной подагрою и хирагрою» Ромодановский попросился в отставку, «верховники» тут же уволили его, а заодно упразднили и сам Преображенский приказ – детище и опору Петра Великого, один из важнейших инструментов и символов его реформ. И Розыскная контора Сената осталась единственным центральным учреждением политического сыска в империи   [90].

В итоге политический сыск был централизован и формально отдан в ведение Сената. На деле, однако, его полностью прибрали к рукам «верховники», поскольку они уже подмяли под себя Сенат, превратив его в «орган исполнения распоряжений Верховного тайного совета»   [91]. И тут же они распорядились: дела по «первым двум пунктам» подавать в Верховный тайный совет, а «прочие, в которых меньше важности», – в Сенат. Теперь доношения с колодниками стали поступать в канцелярию Верховного тайного совета, и его «министры» на своих заседаниях все чаще рассматривали доношения, допрашивали обвиняемых, выносили приговоры   [92].

Так Петр II, по молодости лет и неискушенности уступив «верховникам», позволил им не только перехватить руководство политическим сыском, но и ликвидировать учреждения, созданные Петром Великим для розысков по «слову и делу».

Спустя всего лишь год, в марте 1730 г., взошедшая на престол Анна Иоанновна упразднила Верховный тайный совет. Находившиеся в его канцелярии и вновь поступающие дела по «первым двум пунктам» поначалу были переданы Сенату. Однако для укрепления своего положения новая императрица остро нуждалась в учреждении политического сыска, подконтрольном исключительно ей. И еще через год, в марте 1731 г., ее указом Розыскная контора Сената была упразднена, а вместо нее – учреждена в Москве Канцелярия тайных розыскных дел. Во главе ее она поставила 60-летнего генерала Андрея Ивановича Ушакова, и «отныне все важные дела отовсюду» надлежало отсылать к нему   [93]. Выбор императрицы был закономерен: Ушаков наглядно доказал ей свою преданность, да к тому же – после смерти сначала Толстого в Соловецком монастыре в 1729 г., а потом и Ромодановского в своем московском доме в 1730 г. – он остался самым опытным по части руководства розысками по «слову и делу».

Наконец, после отъезда в конце 1731 г. вместе с двором в С.-Петербург, Анна Иоанновна в августе 1732 г. повелела Ушакову перевести в северную столицу и Канцелярию тайных розыскных дел, а в Москве оставить ее отделение – Контору тайных розыскных дел   [94].

Это было не просто восстановление петровской системы сдвоенного центра учреждений политического сыска, но ликвидация присущего ей параллелизма, доведение ее до предельной централизации и стройности: одно центральное учреждение в новой столице – одно его отделение в старой.

Ушаков удержался во главе Канцелярии тайных розыскных дел и при «бироновщине», и после падения Э.-И. Бирона, и при воцарении Елизаветы Петровны. Умудренный опытом знаток сыска, умеющий благоразумно оставаться вне придворных «партий» и, когда надо, держаться в тени, он продолжил дело Толстого: ссылаясь на тайность «Ея И.В. важных» дел, расследуемых Канцелярией, неспешно, но верно превращал ее в учреждение, подконтрольное исключительно императрице, стоящее выше и вне центрального аппарата управления. В 1742 г. он добился от Елизаветы Петровны «изустного указа»: «Отныне впредь ни о каких имеющихся в Тайной канцелярии и той канцелярии в конторе делах известий и справок, как в Кабинет ее императорского величества, так и в Святейший Синод, и в Правительствующий Сенат, и ни в какие места без именного ее императорского величества за подписанием собственной ее императорского величества руки указа не давать»   [95].

Итак, историческая параллель Петра III, озвученная в Сенате 7 февраля 1762 г., была не совсем полной, но все же многозначительной. Она умалчивала об одной «частности»: непосредственном руководстве Верховного тайного совета учреждениями политического сыска. Но и без нее подразумевала в общем нечто совершенно отличное от централизованной и засекреченной системы, созданной Петром Великим и укрепленной при Анне Иоанновне и Елизавете Петровне. Первое – организацию автономного по своим функциям и компетенции структурного подразделения в составе сенатской канцелярии. Второе – установление порядка руководства им на основе смены сенаторов. Третье – наделение общего собрания Сената полномочиями выносить решение по итогам следствия. Все вместе означало, по сути, передачу политического сыска под руководство и контроль бюрократической аристократии.

Выходит, окружение Петра III подтолкнуло его к тому, чтобы он сам выпустил из своих рук контроль над политическим сыском, передав его Сенату.

Новоучрежденный орган назвали «экспедицией». Еще в 1742 г. разбухшую сенатскую канцелярию с конторами разделили на три экспедиции, возглавляемые обер-секретарями. Их в свою очередь разделили на две–три экспедиции, возглавляемые секретарями. Каждая секретарская экспедиция готовила к решению в общем собрании Сената вопросы по определенному кругу учреждений. В частности, во 2-ю экспедицию обер-секретаря И. Ермолаева входила Секретная экспедиция секретаря Б. Сахарова, готовившая к слушанию вопросы, касавшиеся Коллегии иностранных дел, пограничных комиссий и Канцелярии тайных розыскных дел   [96].

*  *  *

Уже 8 февраля через Секретную экспедицию секретаря Сахарова в Канцелярию тайных розыскных дел поступила копия сенатского протокола, в котором излагался указ Петра III, данный им накануне Сенату.

Служители Канцелярии сразу начали готовить потребованную Сенатом «из указов выписку». Просматривали старые дела, искали и выписывали указы о «слове и деле», о Преображенском приказе и Тайной канцелярии с 1702 г. Выписка выходила обширной   [97]. Граф Шувалов торопил их. Ловкий царедворец, в последние месяцы жизни тяжело больной Елизаветы Петровны он исхитрился втереться в доверие к наследнику. И Петр III, взойдя на престол, произвел его в генерал-фельдмаршалы и пожаловал 2 тысячи крепостных. Теперь Шувалова вдохновляла надежда: упразднение возглавляемой им Тайной канцелярии не означает немилости к нему самому. Возможно также, кто-то из окружения императора укрепил эту надежду, дав ему понять, что его будущее зависит от скорейшего изничтожения Тайной канцелярии. Так или иначе, надежда эта изрядно умножила рвение, с каким Шувалов взялся за исполнение императорского указа.

А сам Петр III в тот день выехал, во главе разнаряженной вереницы приглашенных, в Царское Село: праздновать свой день рождения – 10 февраля   [98]. 13-го вернулись, и император после парадов, концертов и фейерверков опять обратился к «ломке по всем частям управления», как он сам называл свои реформы   [99].

Возможно, в расчеты его и его близкого окружения не входило конфирмовать Сенатом «учиненный публичному указу формуляр», а возможно – просто не хватило терпения дождаться, когда сенаторы рассудят и учинят таковой «со обстоятельством». Как бы то ни было, сочинение манифеста об упразднении «судилища подобного инквизиции» было поручено тайному секретарю Дмитрию Васильевичу Волкову   [100].

Мастер гладко и выразительно излагать на бумаге самые сумбурные речи и самые затаенные помыслы правителей, искусный составитель и публичных указов, и тайных договоров, Волков пользовался особым доверием Петра III. И, похоже, – еще большим доверием близкого окружения нового императора, в которое входил и он сам. Именно из-под его пера вышли манифесты и важнейшие указы, под которыми стоит подпись Петра III.

16 февраля «легкое нездоровье» лишило Петра III излюбленной забавы – личного развода на Дворцовой площади гвардейского караула, марширующего в милых его сердцу коротких прусских кафтанах. Весь день не выходил он из нового Зимнего дворца: говел, расселял по комнатам приближенных, занимался бумагами   [101]. В 10 часов подписал указ о включении монастырских вотчин в общий состав государственных земель и указы о направлении российского флота на войну против Дании за его родную Голштинию. А чуть позже, в числе прочих бумаг, Волков дал императору на подпись сочиненный им Манифест об упразднении Канцелярии тайных розыскных дел. И на следующий же день Волков сам отнес подписанный Манифест в Сенат   [102].

Начинался Манифест с экскурса в прошлое: «К учреждению тайных розыскных канцелярий, сколько разных имен им не было, побудили... Петра Великого... тогдашних времен обстоятельства и не исправленные еще в народе нравы». И с осуждения главного ее порока: «Злым, подлым и бездельным людям подавала способ или ложными затеями протягивать вдаль заслуженные ими казни и наказания, или же злостнейшими клеветами обносить своих начальников и неприятелей».

Далее (с упоминанием императорского указа, данного 7 февраля Сенату) торжественно объявлялось об уничтожении Канцелярии тайных розыскных дел, о передаче ее дел в Сенатский архив «к вечному забвению» и о запрещении употреблять «ненавистное изражение, а именно: слово и дело», которое «не долженствует отныне значить ничего».

Но дабы «не показалось бы бесстрашно составлять... умыслы противу... здравия, персоны и чести... Величества... завести бунт или сделать измену», Манифест предлагал имеющим «действительно и по самой правде донести о умысле по первому или второму пункту» доносить в ближайшее судебное учреждение или воинскому начальнику «со всяким благочинием». «Ворам и колодникам» доносить запрещалось.

Обстоятельно разъяснялось, как поступать на местах с доносителями. Если «подлые, злые и бездельные люди... кои ни во что или в мало ставя собственное себе наказание, попустятся... лжею, клеветою и всякими коварными вымышлениями обносить или под какой суд или несчастье подводить своих начальников, господ или неприятелей и для того станут являться... с доносами по... двум пунктам», сначала выяснять, ведают ли их «прямую силу». Затем выспрашивать «прямое содержание» доноса и требовать доказательств: свидетелей или «достоверное на письме». Для «подлых», не имеющих доказательств, устанавливался порядок «увещевания» – уговоров по-доброму сознаться, «не напрасно ли доносят»: увещевание первое – сидение под караулом без пищи и питья двое суток – увещевание второе. При увещевании рекомендовалось обходиться, «сколь можно», без пыток.

Если «подлые», не имеющие доказательств, на увещевании в своем доносе утвердятся – только тогда их следовало посылать в ближайшую губернскую канцелярию, Сенат или московскую Сенатскую контору. При этом, однако, обвиненных ими «под караул не брать» и «подозрительными не почитать», «пока дело в высшем месте надлежаще рассмотрено будет». А доносителей из «подлых», имеющих доказательства, вместе с обвиненными «забрать под крепкий караул», рапортовать в Сенат и ждать указа.

Доносителям из дворян, офицеров и знатного купечества, не имеющим доказательств, полагалось верить на слово и безо всяких увещеваний отсылать в Сенат, однако до указа оттуда и по их доносам никого не арестовывать.

Наказание донесшим ложно устанавливалось в зависимости от того, на какой стадии увещевания и следствия они «покаялись».

Государственные преступления могли расследоваться в Сенате, Сенатской конторе и губернских канцеляриях. Доказавших свою правдивость доносителей, вместе с арестованными обвиняемыми и свидетелями, следовало присылать для расследования в губернские канцелярии. А в Сенат и его контору – только из близких мест.

Кроме следственных и судебных функций на Сенат возлагались: снабжение судебных учреждений, «а паче отделенных городов мест», подробными инструкциями по установлению ложности доносов «подлых», контроль за следствиями в губернских канцеляриях, разработка мер, «к тому служащих, чтоб несправедливые доносы пресечь, невинных не допустить ни до малейшего претерпения, а преступников открывать и изобличать кратким и надежным образом без кровопролитья».

Наконец, Манифест объявлял, что император взял на себя расследование дел в своей резиденции, «дабы показать и в том пример, как можно и надлежит кротостию исследования, а не кровопролитием... прямую истину разделить от клеветы и коварства». Для приема на его имя доносов назначались «доверенностью удостоенные» генерал-поручики Л.А. Нарышкин и А.П. Мельгунов, а также секретарь Д.В. Волков. В этом случае «виновные... смотря по делу, или нарочно учреждаемою на то время комиссиею, или же каким учрежденным уже судебным местом по сущей правде и справедливости судимы будут», а доносителей за справедливый донос достойно наградят   [103].

Если сравнить Манифест от 16 февраля 1762 г. с проектом Комиссии по составлению Уложения 1755 г., нетрудно заметить, что они полностью совпадают по части предоставления дворянам привилегий: их могли арестовать только с санкции Сената («высшего места»), а многоступенчатая проверка доносов «подлых» местными властями гарантированно избавляла их от «клеветы» и «огорчений» ареста и розыска.

Волков ни словом не обмолвился в манифесте об учреждаемой при Сенате «особой экспедиции». Намерения понятны: объявить, что одиозное, наводящее страх учреждение упразднено, а на самом деле упрятать его в недрах Сената так, чтобы не только его деятельность, но даже месторасположение его в государственном аппарате стало тайной.

Так были изъяты из обращения самые ужасные и ненавистные внешние атрибуты сыска – Тайная канцелярия и формула «слово и дело». Карательное законодательство было решительно повернуто «лицом к дворянству»: все дворянство, а особенно его аристократическая и бюрократическая верхушка, получило дополнительные сословные привилегии в сфере деятельности учреждений политического сыска.

Ради этого была проведена децентрализация политического сыска: к расследованию умысла против здравия, персоны и чести Е.И.В. или «завести бунт или сделать измену» подключили губернские канцелярии, а к проверке доносов «подлых» – практически всю местную гражданскую и военную администрацию. Ради этого же было проведено частичное рассекречивание следствия: для проверки доносов «подлых» местным властям позволено было выспрашивать содержание доносов. И в том, и в другом упраздненная Канцелярия тайных розыскных дел уже имела опыт, накопленный за 1750-е гг.

Ради этого же политический сыск был передан в ведение Сената, под контроль бюрократической аристократии, верхушки дворянства.

В целом эта реформа тайного политического сыска стала существенным, хотя внешне и малозаметным, дополнением к тем «вольностям», которые были дарованы дворянству Манифестом от 18 февраля 1762 г.

И последнее. Инициаторы реформы явно предвидели вероятность возникновения острой нужды в чрезвычайном органе политического сыска, подконтрольном только императору, – для упрочения его положения на троне. Однако в тексте Манифеста от 16 февраля орган этот – «нарочно учреждаемая комиссия» – будто бы намеренно прописан совершенно невнятно. Быть может, не все в окружении Петра III хотели, чтобы он задержался на троне?

* * *

На следующий же день после подписания манифеста, 17 февраля, хотя это было воскресенье, Шувалов приехал в С.-Петербургскую крепость – в те «палаты», где размещалась Канцелярия тайных розыскных дел. С его слов протоколист Матвей Зотов занес в книгу соизволение императора «чтоб Тайной канцелярии не быть» и последнее определение начальника: «Присылающихся из разных мест колодников принимать и об оных... решения чинить не можно», доставленных в канцелярию 15 человек, «оказавшихся... в сказывании слова и дела... ложно», вернуть «местам» для битья плетьми, доставленные из московской Конторы тайных розыскных дел доношения и экстракты о 7-ми колодниках вернуть ей, а арестантов оставить под караулом в крепостях, где они содержатся, «до воспоследования об оных... резолюции»   [104].

19 февраля сенаторы в общем собрании заслушали Манифест от 16 февраля и велели напечатать его и разослать. И к тому же, для «снабжения всех судебных, а паче отдаленных городов мест», – сочинить и представить к апробации «достаточную инструкцию»   [105].

Сенатская типографии, отставив все работы, в первую очередь отпечатала Манифест от 18 февраля «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству». А уж за ним – 21 февраля – более ранний, от 16 февраля, Манифест об упразднении Канцелярии тайных розыскных дел   [106]. «Для известия и непременного исполнения» его рассылали в губернские канцелярии по 50–100 экземпляров, в воеводские – по 10–30, в гарнизонные – по 50, в центральные учреждения – коллегии, канцелярии и конторы – по 10–30   [107].

Сенаторов явно охватило желание как можно скорее прибрать к рукам политический сыск. Они старались всемерно ускорить реформу, сделать ее необратимой. А потому действовали и поспешно, и единогласно. И сенатский канцелярский аппарат вдруг заработал с редким рвением. В результате дворянская и чиновная Россия очень скоро узнала об упразднении Тайной канцелярии, о передаче политического сыска в ведение Сената, о новом порядке розыска по делам об «умысле против здравия, персоны и чести Е.И.В», «бунте» и «измене».

Прав был Болотов, поставивший упразднение Канцелярии тайных розыскных дел в один ряд с дарованием дворянству «совершенной вольности». Отражая безмерную признательность всех «благородных» императору Петру III, он вспоминал: «Другое и не менее важное благотворительство состояло в том, что он уничтожил прежнюю нашу и толь великий страх на всех наводившую... Тайную канцелярию и запретил всем кричать по-прежнему «слово и дело» и подвергать через то бесчисленное множество невинных людей в несчастья и напасти. Превеликое удовольствие учинено было... всем россиянам, и все они благословляли его за сие дело»   [108]. А вот тут Андрей Тимофеевич от избытка чувств изрядно преувеличил: не все, конечно, россияне испытали «превеликое удовольствие» и не все благословляли Петра III.

«Учрежденная при Сенате Экспедиция тайных дел»

Граф Шувалов тем временем спешно готовил дела Канцелярии тайных розыскных дел к передаче Сенату. В Москву, обер-секретарю Конторы тайных розыскных дел Хрущову, отправил с курьерской почтой приказ поскорее сдать дела московской Сенатской конторе.

24 февраля сочинял доношения Сенату. Не самолично, конечно, – с помощью секретаря Тайной канцелярии Шешковского.

34-х лет от роду, сын сенатского канцеляриста, уроженец С.-Петербурга, Степан Иванович Шешковский уже без малого 20 лет трудился на ниве политического сыска. Как и многим его сослуживцам, ему довелось вести розыски и в Москве, и в С.-Петербурге, и в Тайной канцелярии, и в ее Конторе. Отличаясь особенно «добрым состоянием» (прежде всего трезвостью) и «ревностным радением», он сумел прочно завоевать расположение начальства – сначала престарелого Ушакова, а затем «генерал-инквизитора» Шувалова. А посему быстро поднимался по служебной лестнице. В 1754 г. «по удостоинству» его Шуваловым – «при важных делах находится не малое время безпорочно и состояния доброго и в исправлении важных дел поступает добропорядочно и ревностно» – архивариуса Шешковского Сенат повысил до протоколиста   [109]. В 1757 г. указом Елизаветы Петровны он был назначен секретарем Тайной канцелярии, а в 1761 г. – пожалован рангом коллежского асессора (VIII класс)   [110].

В первом доношении Сенату, сочиненном Шуваловым на пару с Шешковским, говорилось: пока Манифест от 16 февраля «был не обнародован», в Канцелярию поступили арестанты, коих допросили, но приговоров по их делам не вынесли. К сему они приложили ведомость на 11 человек по 8-ми делам (последний доставлен 20 февраля). Во втором доношении предлагалось «за благо рассудить», куда определить служителей Канцелярии и ее Конторы. К сему приложили штатный список. А в особой ведомости перечислили 6 арестантов, содержащихся в С.-Петербургской и Шлиссельбургской крепостях и в Никольском Корельском монастыре   [111].

Без промедления, уже 25 февраля, сенаторы заслушали доношения Шувалова. За новое дело они взялись с редким энтузиазмом, опять проявив и поспешность, и единогласие.

Перво-наперво вынесли приговоры арестантам.

Башкирского муллу Батыршу, которому уже выдрали ноздри после битья кнутом, за «пашквильное» письмо и «собирание народа» для «учинения бунта» приговорили к ссылке на Нерчинские заводы, повелев держать его там в «крепких кандалах». К ссылке в Сибирь приговорили подпоручика Батурина и капитана П. Владимирова, «ложно объявившего слово и дело» на самого графа Шувалова и «всю Тайную канцелярию».

Все приговоры отдали на конфирмацию императора.

О поступивших после 16 февраля колодниках велели доложить «от учрежденной по оным делам при Сенате экспедиции, и для того... находящимся ныне при Канцелярии тайных розыскных дел и оной конторе канцелярским служителем... до будущего указа, пока дела отданы и о наличных колодниках рассмотрено быть имеет, быть на том же жалованье, какое они ныне получают... здешним при Сенате, а московским при Сенатской канторе». И тут сенаторы – видимо, не без подсказки Шувалова – сделали исключение: «Однако ж из них асессора Шешковского, переименовав того ж ранга сенатским секретарем, ныне же действительно и определить во учреждаемую для того при Сенате экспедицию».

Этим решением Сенат обеспечил кадровую преемственность между упраздненным учреждением политического сыска и созданным ему на замену. Вместе с тем этот, выражаясь по-современному, «перевод» сенаторы рассматривали как временный – «до будущего указа». По всему, они предполагали сократить штат Экспедиции соответственно уменьшению числа поступающих в нее дел.

Шешковский, уже в новом качестве, получил распоряжение Сената «учинить ведомость» об оставшихся «бывшей Тайной канцелярии деньгах» и доложить. О денежных суммах, оставшихся в московской Тайной конторе, сенаторы повелели отчитаться Хрущову.

Проявив предусмотрительность, сенаторы учли отдаленность многих городов и вероятность присылки оттуда новых арестованных: приказали караулу, состоявшему при упраздненной Канцелярии, оставаться на месте – в крепости, – «доколе о наличных и вновь таковых присланных колодниках разсмотрено и решено будет».

Все свои решения Сенат оформил определением в «Экспедицию тайных дел»   [112].

12 марта сенаторы распорядились перевести Манифест от 16 февраля на немецкий язык и разослать по «остзейским землям»   [113]. Тем самым и тамошнее юнкерство приобщалось к благам, дарованным российскому дворянству.

В тот же день Секретная экспедиция Сахарова подала в канцелярию генерал-прокурора список служителей Канцелярии тайных розыскных дел и ее московской Конторы   [114]. 15 марта их судьбу решали генерал-прокурор Александр Иванович Глебов и обер-прокурор Петр Никитич Трубецкой, поставленные на эти должности Петром III сразу после восшествия на престол. Решили здраво: Шешковского и прочих служителей упраздненной Канцелярии зачислить «в учреждаемую при Сенате экспедицию до будущего указа, пока дела отданы и о наличных колодниках рассмотрено быть имеет»   [115].

В «учреждаемую при Сенате экспедицию» были зачислены 10 служителей и все – с прежним годовым жалованьем. Сенатский секретарь Степан Шешковский (в службе с 1739 г.) – 500 руб. «Штап-лекарь» Христофор Геннер – 450 руб. Протоколист Матвей Зотов (в службе с 1730 г.) – 300 руб. Регистратор Илья Емельянов (с 1741 г.) – 250 руб. Канцелярист Илья Зряхов (с 1750 г.) – 150 руб. Подканцеляристы Петр Иванов (с 1735 г.), Иван Соколов (с 1739 г.) и Артемий Шмагин (с 1742 г.) – по 80 руб. Копиисты Никита Козин (с 1753 г.) и Дмитрий Войлоков (с 1754 г.) – по 50 руб.   [116] Таким образом, новоучрежденная Экспедиция тайных дел полностью, количественно и персонально, унаследовала штатный состав упраздненной Тайной канцелярии.

В качестве автономного структурного подразделения, содержащегося на «особливой сумме», ее формально присоединили к Секретной экспедиции Сахарова. И получилось, что свежеиспеченный сенатский секретарь Шешковский докладывал сенаторам по «тайным» делам «от Секретной экспедиции». При том что он сам и его подчиненные по-прежнему трудились в своих «светлицах» в С.-Петербургской крепости. Оттуда он возил на Сенатскую площадь экстракты. А порой – и колодников, которым нанимал извозчика   [117].

Уже к началу апреля «Экспедицию тайных дел» простоты ради, привычно, как и упраздненную Канцелярию, стали именовать «Тайной». И словесно, и в бумагах   [118]. Иногда, впрочем, оговаривались – называли «Секретной»   [119].

 

* * *

 

2 марта почтовый курьер из С.-Петербурга доставил Хрущову приказ Шувалова: по причине упразднения Канцелярии тайных розыскных дел подать в Сенатскую контору список служителей, ведомости о колодниках, казне и прочем   [120].

В тот же день московские сенаторы граф И.И. Воронцов, И.И. Юшков и Н.Г. Жеребцов получили Манифест от 16 февраля, доставленный тем же курьером. И пока Хрущов сочинял бумаги, взялись за новое дело с не меньшим энтузиазмом, чем их с.-петербургские коллеги   [121].

Прежде всего озаботились пристойным и удобным помещением: в Преображенское ездить было далековато. Прекрасно зная, что по «первым двум пунктам» «произвождение дел надлежит иметь во всегдашнем секрете и от прочих публичных дел в особливом месте», а такового свободного у них нет, рассудили: «Способнее и ближе к Сенатской канторе имеющимся во апартаментах Сенатской канторы Московской губернской межевой канцелярии покоев отыскать негде». Межевой канцелярии пришлось срочно сниматься с насиженного места   [122].

Уже 4 марта сенаторы Воронцов и Жеребцов приступили к розыскам по «важным» делам. «Роспросы» и протоколы назначали писать сенатского секретаря И. Лафина с пятью служителями   [123].

Хрущов же, проявив исключительную исполнительность, всего за пять дней – с 4 по 8 марта – подготовил и подал сенаторам все требуемые бумаги: список служителей упраздненной Конторы тайных розыскных дел; список содержащихся при ней арестантов (25 человек по 20-ти делам, последнего доставили 1 марта); реестр 11-ти присланных с мест доношений об арестах по доносам; приходно-расходную ведомость; список 33-х отправленных в монастыри «сумазбродных»; описи дома и имущества графа Е. Рагузинского   [124]. Все это он снабдил пространным доношением, которое завершил двумя самыми важными, по его разумению, вопросами. Поставил он их перед сенаторами безо всяких околичностей: что делать, если колодники «отовсюду в Тайную кантору почти ежедневно присылались и ныне присылаются», а контора «в следствие вступать не должна»? что чинить по представлениям местных властей и монастырей о доносах и арестантах?   [125]

Странно, но отсылка из С.-Петербурга в Москву определения Сената от 25 февраля – об учреждении при Сенате Экспедиции тайных дел – задержалась до 7 марта   [126]. Не иначе, при всей поспешности сенаторов канцелярская волокита – то ли в самой сенатской канцелярии, то ли уже на столичном почтамте – свое взяла.

Почта еще везла это определение вместе с прочими казенными бумагами в Москву, когда 9 марта московские сенаторы рассмотрели документы, поданные Хрущовым. День был воскресный, неприсутственный, но ради столь важного дела они собрались в Кремле.

Рассудили так: о колодниках, затворенных в монастыри «сумазбродных» и имуществе графа Рагузинского «сообщить на главное рассмотрение в Правительствующий Сенат», требовать от Сената определения о служителях, делах и деньгах «бывшей Тайной конторы», пока же оставить все на своих местах, но присылаемые в Контору представления с колодниками отдавать им согласно Манифесту от 16 февраля   [127].

Между тем сенаторы Воронцов и Жеребцов с 4 до 13 марта допросили 33-х арестантов, присланных при 13-ти доношениях с мест в «бывшую Тайную контору». Сенатский секретарь Лафин и пять служителей, оставив привычную работу, усердно осваивали новую – писали «роспросы» и протоколы   [128]. И потому сразу же в Сенатской конторе от поступления такого более чем «довольного» числа следственных дел в производстве других дел «учинилась остановка»   [129].

18 марта почта наконец-то доставила в Москву определение Сената от 25 февраля. Усмотрев из него, что в Сенате «для секретных дел экспедиция учреждается», московские сенаторы тут же приказали: всем служителям «бывшей Тайной конторы» «быть при Сенатской канторе у исправления о присылаемых по важности колодниках и представлениях дел в прежних же должностях особою экспедицию и те дела им исправлять в покоях, где Межевая канцелярия находилась», а караулу в Преображенском, охраняющему колодничьи казармы, оставаться на месте   [130].

20 марта почта доставила из Москвы в С.-Петербург документы, касающиеся упраздненной Конторы тайных розыскных дел. Уже на следующий день, 21-го, Сенат рассмотрел их и вынес определение. И опять сенаторы проявили поспешность и единогласие.

Семью муллы Батырши – Зюльхару Асанову с дочерью – приказали по-прежнему содержать в Преображенском в «особливой казарме» под усиленным караулом. Семерых арестантов приговорили к ссылке в Сибирь, девятерых – к битью кнутом или плетьми, а четверых освободили.

В заключение решили: «В протчем же, что принадлежит до присланных в бывшую Тайную кантору из разных городов и присутственных мест о содержащихся в оных местах колодниках доношений и протчих представлений... также и о безумных колодниках, содержащихся в разных монастырях, надлежащие рассмотрении и решении, не описываясь в Правительствующий Сенат, чинить Сенатской канторе» по Манифесту от 16 февраля   [131].

*  *  *

17 апреля московские сенаторы отпустили обер-секретаря Хрущова «для крайних собственных нужд» в С.-Петербург. Вместо него «важные дела исправлять и о бывшей Тайной конторе во всем смотрение иметь» поручили ее секретарю, коллежскому асессору Василию Прокофьеву   [132].

В северной столице у Хрущова вполне могли проживать члены семьи, оставшиеся там после перевода его в Москву. Но, вероятно, помимо личных, были и служебные «крайние нужды», да вдобавок – общие с московскими сенаторами. Как и его, их наверняка все сильнее беспокоило, каким будет обещанный Сенатом «будущий указ» об организации и штатах сенатской экспедиции, ведающей розысками по «важным» делам. Тем сильнее, что они получили право самостоятельно выносить решение по тем делам, «не описываясь» в Сенат. Похоже, именно поэтому сенаторы отпустили Хрущова в С.-Петербург, хотя в Сенатскую контору поступали новые доношения и колодники. И теперь ему представилась возможность самому «секретненько наведатьца, каким маниром» организуется при Сенате Экспедиция тайных дел и что следует ожидать от «будущего указа».

В отсутствие Хрущова Прокофьев «безпорочно» справлялся с делами, сенаторы были им довольны. Однако через месяц из столицы пришел приказ о переводе Прокофьева в учреждаемую Коллегию экономии   [133].

Этот неожиданный перевод самого опытного из оставшихся в Москве служителей сыска сильно озаботил московских сенаторов. С одной стороны, в Сенатской конторе и так «нерешенных всяких дел имеется немало в упущении», а тут еще «по важным делам колодники и представлении присылаются». С другой же – обещанный Сенатом «будущий указ» мог запросто лишить их оставшихся 11-ти служителей упраздненной Тайной конторы. Рассудив, нашли выход: попросили Сенат всех их зачислить «ко оным секретным делам» в Сенатскую контору вместе с обер-секретарем Хрущовым, и «хотя по штату в Сенатской канторе обер-секретарю быть не положено, но прежде... были». А чтобы не сделать штату «конфузии», предложили оставить их на жалованной сумме, отпускавшейся из Штатс-конторы в Контору тайных розыскных дел до 1762 г.   [134]

Сенат сразу же ответил согласием. Резонов возражать не было: ведь в С.-Петербурге именно так уже и поступили согласно отданному 15 марта приказу генерал-прокурора Глебова и обер-прокурора Трубецкого. И в июне все бывшие служители упраздненной Тайной конторы были зачислены в московскую Сенатскую контору с прежним годовым жалованьем. Опять же, выражаясь по-современному, «переводом».

Михаил Хрущов (в службе с 1727 г.) занял должность сенатского обер-секретаря (по рангу остался в VI классе), и получал те же 800 руб. Секретарь Василий Прокофьев (с 1724 г.) – 300 руб. Лекарь Кондратий Юлиус – 250 руб. Протоколист Михаил Поплавский – ветеран петровского сыска, с 1718 г. служивший «безпорочно» и «добропорядочно», – получал прежние 200 руб., хотя от тягот розысков его избавили, поручив описывать старые дела Преображенского приказа и Конторы тайных розыскных дел. Регистратор Василий Травкин (в службе с 1736 г.) – 100 руб. Канцеляристы Михаил Чередин (с 1733 г.), Александр Мартынов (с 1733 г.) и Сергей Федоров (с 1748 г.) – по 80 руб. Подканцеляристы Иван Кононов (с 1744 г.) и Василий Михайлов (с 1750 г.) – соответственно 50 и 40 руб. Копиисты Осип Иванов (с 1751 г.) и Алексей Егоров (с 1753 г.) – по 30 руб., а копиисты Алексей Чередин (с 1753 г.) и Василий Федоров (с 1756 г.) – по 25 руб.   [135]

Московская Экспедиция «по секретным делам» разместилась в сенатских покоях в Кремле, освобожденных Межевой канцелярией. Арестантов держали на кремлевской гауптвахте и в Преображенском. Караул от лейб-гвардии Московского батальона продолжал охранять в Преображенском казармы и «каменную архиву», а нанятые мастеровые приводили в исправность заливные пожарные трубы, ибо наступало «время теплое и жаркое»   [136].

Таким образом, в С.-Петербурге Тайная экспедиция при Сенате была учреждена 25 февраля 1762 г., а 15 марта, с зачислением всех ее служителей в штат канцелярии Сената, она формально стала ее структурным подразделением. Аналогичная экспедиция в Москве – «по секретным делам» при Сенатской конторе – была учреждена 18 марта, а структурным подразделением Сенатской конторы стала в июне. Трехнедельную разницу в их учреждении определило то обстоятельство, что лишь 18 марта московские сенаторы узнали, из полученного определения Сената от 25 февраля, об «учрежденной при Сенате Экспедиции тайных дел».

Какое-то время сохранялась и разница в названии: свою экспедицию московские сенаторы чаще называли «Секретной», чем «Тайной». Вероятно потому, что им так и не довелось ознакомиться с указом Петра III, данным Сенату 7 февраля.

В отличие от Канцелярии тайных розыскных дел и ее московской конторы, Тайные экспедиции в С.-Петербурге, при Сенате, и в Москве, при Сенатской конторе, были учреждены как совершенно автономные друг от друга. Проще говоря, московская не являлась отделением с.-петербургской. Так и не разобравшись в этом, историки уже более двух столетий либо трактуют о Тайной экспедиции в единственном числе   [137], либо считают, что московская была «филиалом», «конторой» с.-петербургской   [138].

Сенаторы, похоже, предполагали, что новоучрежденным экспедициям отчасти уготована судьба временных ликвидационных комиссий. То есть какое-то время их служители будут заняты расследованием старых дел. Еще какое-то время у них уйдет на расследование немногих новых: колодников, конечно, будут еще доставлять, пока не заработает в полную силу губернский механизм политического сыска, наспех сколоченный и запущенный Манифестом от 16 февраля. А потом они погрузятся в рассмотрение доношений из губернских канцелярий о проведенных расследованиях и в подготовку вынесенных теми приговоров к апробации сенаторами. Ну, от случая к случаю, конечно, им и розыски вести придется: когда немногие доказавшие свою правоту доносители, вместе с обвиняемыми и свидетелями, будут присылаться или в Сенат, или в московскую Сенатскую контору из ближних мест. Но на эти случаи еще предстоит в будущем учинить указ об организации и штатах сенатских экспедиций, ведающих в С.-Петербурге и в Москве розысками по «важным» делам. В частности, штаты их сократить соответственно уменьшению числа поступающих дел.

А возможно, в оговорку эту – «до будущего указа» – сенаторы скоро стали вкладывать гораздо больший смысл. Кто знает, с какими возможными в будущем событиями связывали они на самом деле этот «будущий указ». Быть может, они допускали, что Петр III переменит свое решение о передаче Сенату «важных» дел, по которым вела розыски упраздненная Тайная канцелярия. А быть может, они допускали и вероятность иных перемен. Ведь не случайно их охватило столь сильное желание как можно скорее взять в свои руки политический сыск.

Удивительный, заметим, контраст с годом 1724-м. Тогда, при Петре Великом, сенаторы, как могли, тянули с принятием дел о политических преступлениях, прямо-таки отпихивались от них.

Теперь же, при Петре III, они проявили не только редкую поспешность, но и не частое единогласие. Видимо, все они опасались непредсказуемости и импульсивности нового императора, его склонности к «перетасовке» сановников. Проще – его сумасбродства. Быть может, предчувствовали – а иные еще и предвидели все яснее, – что царствование его будет недолгим и закончится очередным дворцовым переворотом. Но переворота им следовало опасаться не меньше, чем самого императора, ведь вопрос о его наследнике бесспорных и бескровных решений не сулил. Новый император – или императрица – и его (ее) «конфиденты» могли оказаться еще более опасными и еще менее предсказуемыми, чем свергнутый Петр III. И переворот грозил – в худшем случае – новой «смутой». Конечно, на этот случай руководство политическим сыском было весьма и весьма кстати: оно давало сенаторам хоть какую-то уверенность в собственном завтрашнем дне – и в личной своей безопасности, и в сохранности своего благоприобретенного имущества.

*  *  *

Насколько же оправдались предположения и предчувствия Сената? Как сенаторы распорядились нежданно-негаданно свалившимся на их головы начальством над тайным политическим сыском?

Манифест от 16 февраля обязал Сенат снабдить все судебные учреждения, «а паче отделенных городов места», инструкцией по проверке доносов «подлых» на ложность. Не удалось выяснить, когда она прошла сенатскую апробацию, но в марте 1762 г. инструкция эта уже распространялась по всей России – рассылалась губернаторам, воеводам, «во все судебные места главным командирам и управителям»   [139].

Инструкция подробно растолковала некоторые пункты Манифеста от 16 февраля. А в некоторых – заметно отклонилась от текста Волкова.

Первое. Манифест запретил до указа из Сената арестовывать и «подозрительными почитать» тех, на кого донесли «подлые». Инструкция пошла дальше, предписав «стараться... чтоб... неповинно оговоренной... о том, что на него есть донос, и сведать не мог». Понятно: чтобы «благородным» не огорчаться раньше времени.

Второе. По Манифесту, не имеющих доказательств доносителей из «подлых» следовало увещевать, потом сажать под арест на двое суток без пищи и воды, а потом увещевать вторично. Инструкция же потребовала, не дожидаясь результатов увещеваний, «ис того места, где доносители служили или жили, собрать верныя известия... не были ли... в каковых публичных пред тем наказаниях или штрафах». И как «по взятым известиям окажется, что они... продерзостного состояния», то хотя бы даже на увещеваниях утверждались и на свидетелей ссылались, «облича тем первым их преступлением, отставлять и объявлять, что за их худым состоянием доносу их о важном деле верить не можно». Так что немногие крепостные и прочие «подлые» могли теперь подкрепить свои доносы добрым состоянием – тем, что никогда не наказывались своими помещиками и начальниками.

Третье. Согласно Манифесту, из всех мест доказавшие правдивость своего доноса, вместе с обвиняемыми и свидетелями, должны были присылаться для расследования в губернские канцелярии, а в Сенат и его контору – только из близких. Инструкция же потребовала: если будут усмотрены не просто «продерзости», а «точное умышление и оскорбление Величества» или «действительно бунт и измена», – отовсюду обязательно доставлять всех в Сенат или его контору   [140].

Сенат, таким образом, заполучив в свои руки тайный политический сыск, вознамерился, во-первых, еще более поднять свою роль следственно-судебного центра и, во-вторых, предоставить дворянам еще более надежные, защищенные привилегии в сфере деятельности политического сыска.

Только 21 марта у императора нашлось наконец время начертать «Быть по сему. Петр» на первых приговорах, вынесенных с.-петербургскими сенаторами 25 февраля, и нескольких последующих.

Шешковский уже сочинил указ Ямской канцелярии дать подводы «до Сибири» для Батырши, подпоручика Батурина и капитана Владимирова, а также для осужденных за военный шпионаж в пользу Пруссии гусарского вахмистра Келлера и инженера-поручика Ф. Теша. Однако на следующий день Петр III отменил всем ссылку и велел оставить в крепостях «впредь до указа». Таковой последовал 28 марта: Келлера и Теша «отпустить в отечество». Судьбы остальных осужденных его, похоже, не интересовали   [141].

6 марта Шешковский впервые предстал перед общим собранием Сената с экстрактами по восьми делам, оставшимся от упраздненной Канцелярии, и двумя доношениями с мест, полученными после 16 февраля (при одном был доставлен доноситель). В экстрактах подробно расписывался ход следствия, особо выделялись «продерзкие» и «хулительные» речи обвиняемых, от которых прежде благородный слух сенаторов тщательно оберегался. Так, старательно и жирно были выведены слова, сказанные якобы солдатом своим товарищам: «Вы присягаете говну». А также справедливое замечание одного наблюдательного поручика: «Его И.В. на Ея И.В. окрысился». По шести делам сенаторы вынесли приговоры, два вернули на доследование, велев посадить солдат-доносителей на двое суток без пищи и воды – утверждаться   [142].

11 марта Шешковский предстал перед собранием сенаторов уже не один – вместе с четырьмя арестантами. Проходили они по двум затянувшимся делам: солдаты-доносители и обвиненные ими, тоже солдаты, в упорстве друг другу не уступили. Дабы «не приступать к истязаниям», сенаторы одно дело «за неважностью» «следствием оставили». По второму же – послали указ в гарнизонную канцелярию: найти и допросить свидетелей. А еще вынесли приговоры по четырем доношениям с мест   [143].

В марте сенаторы вынесли приговор по доследованному солдатскому делу и еще четыре приговора по доношениям, присланным в «бывшую Тайную канцелярию». В апреле – по двум. В мае – по одному, при котором были доставлены доноситель и обвиняемый. До конца июня доношения и арестанты больше не поступали   [144].

За то же время по экстрактам из Москвы вынесли приговоры по 31-му делу «бывшей Тайной конторы»   [145].

Приговоры, вынесенные сенаторами, исполнялись без «конфирмации» Петра III.

5 апреля Сенат поинтересовался у императора: что учинить с числящимися за Тайной экспедицией узниками? В С.-Петербургской крепости содержались «прусские шпионы» ксендз Ганшковский, дезертир капитан Ключевский и некий Гаудекер, а в Шлиссельбургской – Батурин, Владимиров и Батырша. Петр III повелел графу Шувалову отдать узников «на попечение» генерал-поручиков Нарышкина и Мельгунова с секретарем Волковым: именно они, по Манифесту от 16 февраля, были его доверенностью удостоены принимать доносы в резиденции императора и вести по ним следствие   [146].

Волкову сразу начали поступать из С.-Петербургской крепости рапорты караульных офицеров. А штаб-лекарь Тайной экспедиции Христофор Геннер, которому не давали покоя немецкая добросовестность и опасение потерять важную должность и хорошее жалованье, подал ему прошение: «Приказные служители и я... числимся при Сенате впредь до указа... в крепости содержатся некоторые Ведомства Вашего... арестанты, то иногда в случае нужды для оных не потребен ли я остаться в команде Вашего Превосходительства?»   [147].

Каким ответом удостоил его Волков – не известно. Но одно очевидно: «попечение» Тайной экспедиции о трех прусских шпионах закончилось.

19 апреля Шешковский, подробно перечислив все расходы, доложил сенаторам, что из оставшихся к 16 февраля 1 753 руб. 98 коп. на «корм» колодникам, перевозки и почту, свечи и бумагу употреблено 31 руб. 92 коп. Сенаторы приказали «впредь как содержащимся в Шлиссельбургской крепости, так естьли будут и в С.-Петербургской по экспедиции Секретной колодники, то кормовых денег производить по толикому ж числу, как в бывшей Тайной канцелярии обыкновенно производили» из тех же денег. Рассудив, что «в бывшей Тайной канцелярии и в Секретной экспедиции по делам арестантов в задержании в С.-Петербургской крепости никого не имеется, почему уже в той крепости гвардии офицеру и команде тритцати одному человеку редовым быть нужды не предвидится», приказали их «с караула спустить в полки, а только для караула архива и оставшей денежной казны, доколе дела описаны будут, оставить капрала одного и солдат шесть человек»   [148].

«Разбор» упраздненного «судилища подобного инквизиции» завершился 17 мая приказом генерал-прокурора Глебова: «Находившагося при бывшей Тайной канцелярии заплечного мастера Василия Могучева по неимению в нем надобности, выдав ему заслуженное... жалованье... отослать для определения в Санкт-Петербургскую губернскую канцелярию»   [149].

Найди этот приказ кто из «дворянско-буржуазных» авторов – вписали бы его золотыми буквами в историю Российской империи. Впрочем, до наших времен буквы эти не сохранились бы: в 1937-м их бы вырубили без следа...

В тот же день, 17 мая, сенатскому секретарю Шешковскому временно,  до приезда назначенного на это место Д. Соболева, генерал-прокурор Глебов поручил дела по Синоду, Приказному столу и нескольким канцеляриям   [150]. Чтобы баклуши не бил. А остальные служители Тайной экспедиции целыми днями приводили в порядок, подшивали и описывали старые дела «бывшей Тайной канцелярии».

Однако Михаил Хрущов – по каким-то неведомым причинам он все еще задерживался в С.-Петербурге, – а равно Степан Шешковский и наиболее опытные из их сотрудников уже почуяли скорую перемену своей судьбы. Перемену к лучшему – возврат к старому, привычному: недолго осталось им «числиться при Сенате впредь до указу». За многие годы розысков по «слову и делу» они неизбежно обрели обостренный верхний нюх, чутье, «откуда и куда ветер дует». И еще – глубокое внутреннее осознание своего особого предназначения, затаенную гордость не высокими чинами и большим жалованьем, а причастностью к «важным Е.И.В. делам» и «важной государевой тайне», своей надобностью лично «персоне Е.И.В.». Столь явственно почуяли, что в июне по собственной инициативе прикупили дополнительно 20 пар новых «ножных желез с замками» «для сковывания колодников»   [151].

Тем временем московская Тайная (Секретная) экспедиция при Сенатской конторе закончила следствием 20 дел, оставшихся от «бывшей Тайной конторы», по которым на кремлевской гауптвахте и в казармах Преображенского содержались 25 арестантов. А также рассмотрела 11 доношений из разных судебных мест, поступивших до 2 марта. Хотя и по Манифесту от 16 февраля, и по определению Сената от 21 марта московские сенаторы имели право сами выносить приговоры, они предпочли отправить экстракты в С.-Петербург. Как уже говорилось, Сенат в марте–апреле по этому 31-му делу вынес приговоры. К маю они были приведены в исполнение   [152].

С 18 по 31 марта московская Экспедиция завершила 12 дел. Из них 9 расследовала сама: по ним при доношениях из ближних мест в Преображенское привезли под конвоем 28 доносителей, обвиняемых и свидетелей. По двум – «о ложном сказывании» – приговоры вынесли на основании доношений из воеводских канцелярий, где они были расследованы и где содержались под арестом доносители, ожидая сенатского указа. И одно дело – московское: привели доносителя, чей донос тоже оказался ложным   [153].

За весь апрель московская Экспедиция расследовала только одно дело, по которому доставили четырех колодников. За май – три: два – по присланным «роспросам» и одно московское (один арестант). За июнь – четыре: два – по присланным экстрактам и два вела сама. Из этих двух – одно московское (один арестант), а второе – по доношению губернской канцелярии, при котором доставили колодника   [154].

Как и в С.-Петербурге, московские служители сыска больше занимались разбором старых, еще с петровских времен, бумаг. Тем временем некоторых, к вящему их огорчению, стали уже определять к другим делам – рассовывать по экспедициям Сенатской конторы   [155]. При этом, как было заведено, с них бралась подписка: «Не токмо о делах Тайной канцелярии и той Канцелярии Конторы, в какой они материи состоят, но и о окрестностях тех дел и кто по тем делам были и ныне содержатся арестанты, никогда нигде ни с кем разговоров и рассуждений отнюдь не иметь и никому о том ни чрез что ни под каким видом не разглашать, а содержать то все до кончины живота своего в высшем секрете, под опасением за неисполнение того смертной казни».

Таким образом, за март–июнь 1762 г. произошло резкое сокращение числа дел, поступающих в центральные учреждения политического сыска, и объема работы по ним, а также дорогостоящих перевозок арестантов и их «утечек» при перевозках. Если в Канцелярию тайных розыскных дел (без учета ее Конторы) в 1761 г. ежемесячно поступало в среднем 42 дела, то теперь, весной – в начале лета 1762 г., в обе Тайные экспедиции – всего 4 дела   [156]. Столь зримое, резкое сокращение произошло за счет исключения следствий «о ложном сказывании слова и дела» (и «за собой», и «за другими»). Губернские и воеводские канцелярии, руководствуясь Манифестом от 16 февраля и инструкцией Сената, надежной плотиной отгородили обе Экспедиции от потока ложных доношений.

И еще одним успехом они все вместе могли похвастаться: щедрым наделением «благородных» новыми привилегиями, дарованными верховной властью. За апрель–июнь московская Тайная (Секретная) экспедиция из восьми приговоров три вынесла по делам о «ложном сказывании слова и дела», по которым проходили «благородные». Все три дела расследовались на местах. По одному – трех крепостных, донесших на своего помещика «из злобы», когда тот «за учиненные ими пред ним великие поношения приказал их наказывать батоги», приговорили к битью плетьми и ссылке, «куда помещик пожелает». По второму – к такому же наказанию приговорили крестьянина, крикнувшего «слово и дело», когда помещик бил его за «плохую пазбу скота». А вот «благородному» – по третьему делу, – «ложно затеявшему» на наместника, «для здравия Его И.В.» штраф «отставили»   [157].

*  *  *

А что же сам якобы «благословленный всеми россиянами» – император всероссийский Петр Федорович?

Пожалуй, освобождение двух пруссаков, Келлера и Теша, осужденных за военный шпионаж в пользу Пруссии, в конце марта – последний случай, когда он проявил интерес к учрежденной им Тайной экспедиции. За пять месяцев ни в ней, ни в московской Тайной (Секретной) экспедиции не завели ни одного дела «об умысле на жизнь и честь Е.И.В.», «измене» или «бунте». В них не поступило ни одного руководящего указания императора, будто он забыл о них напрочь.

Времена, меж тем, становились все более «сумнительными»...

Несмотря на все свои «благотворительства», Петр III по многим причинам «возбудил... в народе на себя ропот и неудовольствие, а в высших и знатных господах совершенную к себе ненависть»   [158].

Накалявшуюся вокруг трона атмосферу явственно ощущали его приверженцы. «Что-то печальное чувствовалось постоянно», – свидетельствовал голштинец Д. Сиверс   [159]. Сам Петр III имел более четкие представления о «совершенной к себе ненависти». Не раз доносители из доброжелателей предъявляли ему убедительные факты, сами или через Мельгунова, Нарышкина и Волкова. Однако он отмахивался и даже наказывал таких доброжелателей, говоря, что ненавидит доносчиков   [160]. Скорее всего император не кривил душой: слишком сильно впечатлила, травмировала его застоявшаяся, сгустившаяся при дворе «поздней» Елизаветы Петровны атмосфера слежки, подозрительности и страха. Ни один донос не был передан для расследования в Тайную экспедицию. Похоже, он действительно забыл о ее существовании. И никто из близкого окружения ему не напомнил.

Тем не менее, 2 марта Петр III приказал арестовать и посадить в крепость камергера Г.Н. Теплова за ругань в свой адрес. Однако уже 14 марта того выпустили. Как посчитали многие, после нижайших просьб гетмана Украины К.Г. Разумовского   [161]. Так или иначе, но расследование по делу о «продерзких» и «хулительных» речах Теплова Тайной экспедиции поручено не было. Скорее всего, для острастки и в назидание другим Петр III хотел «только показать» камергеру, каковы крепостные казематы изнутри.

Чем больше получал император доказательств недовольства гвардии, верхов аристократии, бюрократии и духовенства, тем яснее видел, куда устремлены с надеждой их взоры. Дважды отдавал он и дважды отменял – под уговорами добросердечного «дяди Жоржа» (принца Георга Голштинского) – приказ арестовать императрицу Екатерину. И не скрывал намерения заточить ее в монастырь   [162].

Однако дальше острастки, угроз и намерений дело не пошло. Как сожалел потом канцлер М.И. Воронцов, Петр III был «единственно занят Шлезвигским предприятием»   [163]. Победа над Данией – вот что, считал император, принесет ему военную славу, а значит и укрепит его положение на российском троне. Возможность «бунта в тылу» не принималась им всерьез, «он стал упускать внутреннее, занимаясь только внешним»   [164]. И все признаки недовольства им и его политикой не заставили Петра III ни создать, как предусматривалось Манифестом от 16 февраля, «нарочно учреждаемую комиссию», ни воспользоваться существующей при Сенате Тайной экспедицией, чтобы пресечь их в корне.

Между тем, зародившийся в январе гвардейский заговор усилиями братьев Орловых созрел и получил поддержку графа Н.И. Панина и гетмана Разумовского. Была организация до 40 офицеров и нескольких сот нижних чинов, разбитых на четыре «отдельные партии». Были смутные планы воспользоваться отъездом Петра III в датский поход. Была решимость начать «революцию», если кого-то из участников арестуют или император исполнит угрозу отправить Екатерину в монастырь   [165]. Утаить такое «предприятие» было не просто, и смутные слухи о заговоре быстро разлетелись по столице. Долетели наконец и до ушей императора. Но он только отмахивался досадливо, как от назойливых мух, и от слухов, и от тревожных предупреждений тех своих приближенных, кто еще делал ставку на него.

Вечером 27 июня Преображенский полк взбудоражил слух об аресте императрицы в Петергофе. Офицеры-заговорщики, опасаясь как разоблачения, так и преждевременного выступления, принялись втихомолку успокаивать солдат. Майору П.П. Воейкову доложили: капитан-поручик П.Б. Пассек, вместо того чтобы, как положено по уставу, арестовать шумевшего «за матушку-государыню» гвардейца, постарался утишить того рассказами о ее полном здравии. В результате обезоруженный капитан оказался на полковой гауптвахте, а курьер поскакал во весь опор в Ораниенбаум, где Петр III шумно отмечал свое тезоименитство.

На этот раз император не отмахнулся – курьер поспешил назад с приказом немедленно доставить Пассека в Ораниенбаум для допроса. Но раньше успел А. Орлов: доставил императрицу из Петергофа в казармы Измайловского полка. «Славная революция 1762 г.» началась...   [166]

*  *  *

Почти полтора столетия назад М.И. Семевский, известный популяризатор процессов по «слову и делу», сформулировал весьма оригинальный довод в пользу «полного» упразднения Тайной канцелярии Петром III и, следовательно, отсутствия при нем чего-то «подобного»: «Если бы существовало это инквизиционное судилище... то... июньская катастрофа либо вовсе не разыгралась, либо разыгралась бы иначе»   [167].

Поразительно, но и в наше время Е.В. Анисимов, прекрасно осведомленный о существовании в июне 1762 г. Тайной экспедиции, придерживается того же взгляда. Выстроив увлекательный сюжетный поворот – доставку арестованного Пасека в С.-Петербургскую крепость, а заодно и перенос его в прошлое, когда еще работала Тайная канцелярия, – он уверен, что «расспросы с пристрастием быстро развязали бы ему язык и заговор Орловых был бы раскрыт». А так, дескать, поскольку «началась реформа сыскного ведомства, на какое-то время сыск оказался ослаблен»...   [168]

Ему вторит И.В. Курукин: «временная дезорганизация ведомства Тайной канцелярии» стала одним из «важных условий успеха заговорщиков»   [169].

К ним примкнула О.И. Елисеева. Считая – невесть на каком основании, – что создание Тайной экспедиции «провозглашалось, но в реальности она была сформирована уже после смерти Петра III», исследовательница уверена: благодаря упразднению Тайной канцелярии и передаче ее дел Сенату «сложилась крайне благоприятная для заговорщиков ситуация». А все потому, что «любая перестройка в жизни учреждения на время парализует его деятельность»   [170].

Не иначе, рассуждения сии навеяны совсем недавними событиями из истории нашего Отечества и ко вредности иных реформ клонятся...

Возразим всем разом.

Учреждения тайного политического сыска России в XVIII в. «жили на доносы» и не располагали ни средствами целенаправленного сбора информации, ни специально подготовленными вооруженными формированиями. Варварский, еще зачаточный «оперативно-розыскной аппарат» с присущими ему архаичными методами оперативно-розыскной деятельности держал их в «слепоте», в неведении относительно «тайной вины» противников власти, и сковывал их инициативу. Посему их дееспособность, действенность и надежность как орудия упрочения власти самодержца прежде всего определялись тем, что называется субъективным фактором, – способностью самого самодержца трезво, без самообмана оценить ситуацию вокруг своего трона, своевременно понять, где достаточно дипломатично «не заметить», а где необходимо шагать напролом, сметая «крамолу» любыми средствами, пусть даже самыми варварскими и кровавыми.

Вовсе не Канцелярии тайных розыскных дел не достало Петру III, чтобы удержать корону на продуваемой многими ветрами голове. Тайная экспедиция сменила Тайную канцелярию, как один караульный другого. Да по сути, это был один и тот же караульный, только живо переодевшийся в новый форменный кафтан. Было кому и розыск чинить, и протоколы писать... Не хватило императору другого – проницательности, политической воли и инстинкта власти, побуждавших его великого предшественника не бояться пролития крови у самого подножия трона. Не сумел он своевременно и по-настоящему «на Ея И.В. окрыситься»...

Да и вообще не стоит переносить на отечественный политический сыск XVIII в., пребывавший еще в зачаточном состоянии, нынешние обывательские представления об «органах госбезопасности», об их «всезнайстве» и «вездесущности». Слишком хорошо известно: в XX в. они проваливались неоднократно. Несмотря на свое самое современное техническое оснащение, непомерные бюджеты и целые армии секретных агентов и спецназа.

«Скаредныя и вымышленныя обстоятельствак сведению многих персон неблагопристойны»

30 июня 1762 г., на второй день как «славная революция» «помочию Божиею окончилась благополучно», новая императрица взялась за помилование осужденных в «бывшее правление».

Отставной супруг, однако, не оставил ей большой возможности снискать лавры на этой ниве. Достойными милости по благородству своему усмотрела она лишь князя Г. Долгорукова, по слезной жалобе целой деревни отправленного Петром III в Соловецкий монастырь на десять лет за «богомерзкое мужеложство»   [171].

Вкупе с князем возвращены были сосланные Елизаветой Петровной бывший канцлер А.П. Бестужев-Рюмин, из можайского имения Горетово, и его секретарь, из Астрахани. А также генерал И.И. Веймарн, удаленный ею в Сибирь командовать тамошними войсками   [172].

Другие елизаветинские узники остались в крепостях и ссылках. Один из них – Батырша – 23 июля пытался бежать из Шлиссельбурга. Он «лишил живота» капрала с солдатом, жестоко изрубил еще двух оплошавших, но в неравной борьбе был убит караулом   [173].

Несомненно, Екатерина II использовала традиционное помилование не только для демонстрации человеколюбия и милосердия, но и как повод поинтересоваться старыми делами Тайной канцелярии. А заодно и выяснить, какое же учреждение стало ее преемником. Вряд ли ради этого она прибегла к осведомленности ненавистного ей Шувалова. Скорее – к разъяснениям Глебова: тот, хотя и входил в окружение Петра III, сразу переметнулся на ее сторону и тем сохранил пост генерал-прокурора. А возможно, и братья Орловы поведали ей, что знали, ведь «палаты» Тайной экспедиции в С.-Петербургской крепости охраняли караулы от гвардейских полков.

Между тем общие собрания Сената, дабы «ускорить производство всех дел», новая императрица повелела перенести в деревянный Летний дворец на Фонтанке, к своим покоям поближе. Секретарям сенатской канцелярии, дабы не устраивали сутолоки, расписали дни для докладов. Шешковскому выпал четверг. Но по «тайным» делам, отлагательства не терпящим, двери высокого собрания для него были открыты по все дни   [174]. Скоро, однако, обнаружилось, что императрица вознамерилась их прикрыть.

3 июля Сенат подал Екатерине II реестр указов Петра III, подготовленный по ее распоряжению. Странным образом Манифест от 16 февраля об упразднении Канцелярии тайных розыскных дел включить в него «позабыли». Похоже, сенаторы намеренно допустили такую «оплошность». Обоснованно предвидя, что новая властительница начнет теперь по собственному и своих «конфидентов» усмотрению переписывать указы бывшего супруга, они опасались лишиться только что благоприобретенного контроля над политическим сыском. Понятно, что, удерживая в своих руках Тайную экспедицию, они чувствовали себя спокойнее за собственный завтрашний день: кто ж ведает, каким местом фортуна повернется.

Не могла Екатерина II не заметить этой «оплошности»: слишком ярким событием стало упразднение Тайной канцелярии, «наводившей ужас и трепет на всю Россию», да и прошло всего-то полгода. Но виду не подала и поступила осторожно, тактично. Те указы, что «в дополнение законов и в отмену оных», попросила сенаторов рассмотреть и с их мнением ей представить   [175]. Мягко понуждаемый императрицей, Сенат начал докладывать ей манифесты и указы Петра III – одни утверждал, другие изменял, а третьи и вовсе отменял. С каждым днем сенаторы убеждались: новая властительница сведуща во всех вопросах внутренней и внешней политики, уверенно и по-хозяйски берет в свои руки бразды правления. Но про Манифест от 16 февраля так и не «вспомнили».

Екатерина II прекрасно понимала, сколь сильным орудием политики является Тайная экспедиция и сколь шатко ее положение на российском троне, пока орудие это находится в руках аристократического Сената. А потому терпеливо выжидала, когда явится первая возможность повернуть к себе поток поступающих из Тайной экспедиции сведений о злоумышлениях против Е.И.В., вникнуть в текущие розыски по «первому и второму пунктам», поставить их под свой контроль и самой выносить приговоры. И посмотреть, как отреагируют на это господа сенаторы.

Дело оставалось за подходящим случаем.

Ждать случая долго не пришлось: он явился уже 11 июля в лице сотенного атамана Полтавского полка Ф. Крысы.

Еще с марта атаман-правдолюбец осаждал Сенат жалобами на гетмана Запорожского войска К.Г. Разумовского: дескать, без зазрения совести отнимает у казаков их дедовские земли. Все попусту: ворон ворону глаз не выклюет... 11 июля атаман подал на гетмана очередное доношение. Для верности «подмазал» его пересказом услышанных разговоров, будто бы император Петр III не умер, как о том объявлено в манифесте, а на самом деле жив   [176]. Кто сообщил Екатерине II о доношении, полученном канцелярией Сената, – неизвестно, но, едва узнав, она поручила расследование престарелому фельдмаршалу А.Б. Бутурлину. И уже 12 июля он объявил общему собранию Сената волю императрицы: «по поданной записке о важности допросить» лично ему одному. Сенаторы, наверняка, не ожидали от нее эдакой прыти, многие были обескуражены, а то и ошеломлены таким оборотом дела. Но возразить не посмели, и распорядились отдать Бутурлину записку Крысы, а самого атамана арестовать и содержать в крепости.

Не мешкая, Бутурлин вместе с Шешковским допросил «колодника № 6», как теперь стал именоваться Крыса, и сочинил доношение императрице. Вернее, проделал все это Шешковский под начальственным присмотром и прикрытием Бутурлина.

Похоже, не все сообщил Бутурлин сенаторам, не полностью изложил повеление императрицы. Судя по тому, что допрашивал он Крысу вместе с Шешковским и именно в крепостных «палатах» Тайной экспедиции, повеление было четким: куда доставить арестованного, где и кому произвести розыск.

Так когда же и при каких обстоятельствах новая императрица разузнала о Тайной экспедиции и фактическом ее руководителе – сенатском секретаре Степане Шешковском? У кого именно? Скорее всего, у генерал-прокурора Глебова. А возможно все-таки, и беседой с Шуваловым, готовым выслужиться любой ценой, не побрезговала. Достоверно не известно – остается только предполагать. Но, так или иначе, уже в первые две недели своего царствования она очень хорошо знала, что представляет из себя учреждение политического сыска, сменившее Тайную канцелярию, в чьем ведении оно состоит, и кто им реально руководит.

Екатерина II благоразумно не начала открытую, громогласную борьбу за личное руководство политическим сыском, как не стала и создавать «при себе» некое подобие упраздненной Тайной канцелярии, которая действовала бы параллельно Тайной экспедиции. Задачу она поставила перед собой иную: аккуратно изъять из ведения Сената не политический сыск вообще, а конкретное его учреждение – Тайную экспедицию секретаря Шешковского, служители которой поднаторели в розысках по «важным» делам и умели «содержать то все до кончины живота своего в высшем секрете».

Повела она свою игру крайне осторожно, терпеливо и тонко. Говорила одно, делала другое, а думала третье.

Итоги следствия престарелый фельдмаршал доложил Екатерине II в ее покоях. Возможно, по ее пожеланию, прихватил с собой и Шешковского. Императрица велела освободить Крысу: «разсевателей» слухов атаман не знал. А главное, больше он ей не нужен был, Крыса: сделал свое дело и пусть уносит ноги подобру-поздорову...

15 июля Бутурлин объявил указ об освобождении Крысы в общем собрании Сената. При этом ни единым словом не обмолвился о результатах розыска. И сенаторам, во второй раз очень умело поставленным перед необходимостью выполнить волю императрицы касательно «важности», ничего не осталось, как приказать выпустить атамана из крепости   [177].

Так Екатерина II находчиво и виртуозно воспользовалась первым же случаем, первым же поводом, чтобы осторожно и даже как-то буднично открыть двери Шешковскому с «тайными» делами в свои собственные покои и прикрыть ему двери в общее собрание Сената. То есть, вопреки Манифесту от 16 февраля, самой выносить приговоры по делам, расследованным Тайной экспедицией, а заодно и самой же решать, кто и что именно будет докладывать сенаторам о тех делах. Да еще попутно прощупала Сенат на преданность.

Так она деликатно, без вызова, но веско напомнила господам сенаторам порядок времен Петра I, Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны: «о секрете и о важности» дел, «приличных к первым двум пунктам», ни в коем случае «многим ведать не надлежит», ибо от этого «может не без вредности государственной быть».

Сенаторам, однако, милее оказался порядок дня вчерашнего. Тут-то и «вспомнили» они про Манифест от 16 февраля.

26 июля он был вынесен на рассмотрение общего собрания Сената. Решили так: манифест, «исключа персон» (Мельгунова, Нарышкина и Волкова), «оставить в своей силе» и вновь опубликовать, а сенатскую инструкцию по тайным делам предложить к слушанию   [178].

А Екатерина II тем временем мягко гнула свое: 29 июля руководство следствием по делу монаха Дионисия, который слишком громко посочувствовал почившему императору, поручила Панину, назначенному ею сенатором, и генерал-прокурору Глебову.

Она не доверяла ни тому, ни другому: ни стороннику конституционного правления Панину, попытавшемуся было во время «славной революции» ограничить ее власть в пользу малолетнего сына Павла и Сената, ни хитрому и ловкому царедворцу и корыстолюбцу Глебову. Но именно этих двух столь разных людей она сочла подходящими, чтобы посредством их двух пар аристократических рук взять под контроль Тайную экспедицию. Уверенная в том, что они не смогут сговориться против нее, а, напротив, будут ревниво присматривать друг за другом, она поставила их в положение, когда они оказались вынуждены проводить ее волю, действовать в ее интересах против интересов сенатской аристократии. Более того, противопоставив их Сенату, она отделила их от многочисленной группы тех, кто непременно хотел сохранить «силу» Манифеста от 16 февраля. Наконец, таким решением вопроса о руководстве Тайной экспедицией в ходе расследования дела о поношении чести Е.И.В. «злыми и вредительными словами» она явно хотела припугнуть аристократическую оппозицию в Сенате, в существовании которой не сомневалась. Ну, если не припугнуть, то напомнить, заставить задуматься и поостеречься: «слово и дело» объявлять запрещено, но «первого и второго пунктов» никто не отменял.

И дело монаха Дионисия, уже под присмотром и прикрытием Панина и Глебова, Шешковский расследовал умело и споро. 7 августа Панин и Глебов объявили общему собранию Сената приговор императрицы: сослать в дальний монастырь. «Продерзких слов» обвиняемого сенаторы и в этот раз не услышали   [179].

А на следующий день, среди десятка прочих докладов, Сенат подал Екатерине II доклад о Манифесте от 16 февраля. Составили его не без подтекста, весьма лукавого: «Февраля 16 дня сего года указом велено Тайную канцелярию отныне навсегда уничтожить и дела оной взять в Сенат и положить к вечному забвению в архив и ненавистного изражения «слово и дело» не употреблять с точным в нем предписанием, как с таковыми поступать и где и кому по первому и второму пунктам доносить и каким способом в том смотрение иметь... Ныне... рассуждается остаться в своей силе». По всему, сенаторы попытались если не пресечь поползновения императрицы перехватить у них Тайную экспедицию, то дать бой за нее. Так или иначе, но затаенное желание свое они выдали с головой: если не целиком, то хоть в какой-то мере сохранить контроль над политическим сыском.

Екатерина II прекрасно понимала всю опасную «силу» именно этого манифеста и ясно видела, куда клонят сенаторы. Тем не менее, проявив терпение и гибкость, она начертала на докладе: «Быть по сему». Воодушевленный, Сенат без малейшего промедления, в тот же день, решил опубликовать чуть подправленный, подновленный текст от ее имени   [180].

Так в вопросе о контроле над политическим сыском был достигнут компромисс, установилось равновесие между быстро входившей в силу императрицей и сенатской аристократией, пытавшейся сохранить, удержать свои властные полномочия.

Манифест от 16 февраля давал Екатерине II право создать для расследования конкретных политических преступлений «нарочно учреждаемую комиссию». Но ей нужна была именно Тайная экспедиция секретаря Шешковского и только она, именно это учреждение стремилась она вырвать из рук Сената.

И недели не прошло, как ей представился новый случай, позволяющий достичь этой цели. И она воспользовалась компромиссом с Сенатом. Столь осторожно и тонко воспользовалась, что никак не поколебала установившегося равновесия.

14 августа в Сенат пришло доношение Псковской провинциальной канцелярии. В нем говорилось, что 10 августа вернувшийся из С.-Петербурга отставной прапорщик П. Лазарев подал донос. А в доносе том сказано, что в столице взбунтовались л.-гв. Преображенский и Конный полки, ибо у новой императрицы «в подданстве быть не хотят», и как «бывшей в конной гвардии из иностранцев подполковник и майор арестованы и протчие... нижние чины переловлены, а при том и бывшаго правления принц Иоанн найден». И, как положено по Манифесту от 16 февраля, канцелярия добросовестно запрашивала Сенат: «Что чинить?».

Екатерина II узнала об этом не позже сенаторов, а то и раньше. Поставить ее в известность поспешил, вероятно, сам Глебов.

22-летний Иоанн Антонович – бывший император-младенец, свергнутый Елизаветой Петровной, – содержался в заточении в Шлиссельбурге как лишенный имени «колодник № 1». И являл собой немалую угрозу власти Екатерины II, ибо у нее, в отличие от «безыменного колодника», как она его называла, не было законного обоснования своих прав на престол. Она немедля дала поручение Панину – тот послал в Псков свой приказ: привезти Лазарева в Сенат и представить для допроса лично ему, а всем, кому известна «материя» доноса, о том не разглашать, «ибо в самом деле такого противного поступка не произходило»   [181].

Спустя неделю, уже в крепости, Лазарев признался Шешковскому, что все то ему сообщил рейтар л.-гв. Конного полка Е. Варламов, чему свидетель капрал С. Гурьев. Обоих арестовали и допросили в присутствии Панина и Глебова. Рейтар все начисто отрицал, капрал же подтвердил донос Лазарева. Шешковский провел очную ставку и добился успеха: Варламов «винился». Однако следствие на этом застопорилось. Рейтар упрямо твердил одно: «Слышал, как другие рейтары между собою говорили, а только приказу такого в полку не было, и от кого началось об оном разглашение, не знаю». 26 августа, ознакомившись с экстрактом из дела, Екатерина II приказала следствие «оставить» (то есть прекратить) и всех арестованных отпустить, взяв по обычаю подписку о неразглашении тайны. Приговор подписала не сама – подписали Глебов, по должности генерал-прокурора, и Панин, по назначению. Они и объявили приговор общему собранию Сената. Другие сенаторы в третий раз остались в неведении насчет «важной материи»   [182].

Так императрица укрылась за генерал-прокурором Глебовым и сенатором Паниным, как за ширмой. И при этом представила дело таким образом, что оба они удостоены полного ее доверия во всем, что касается розысков по «первому и второму пунктам», то есть по части руководства Тайной экспедицией.

Первые ее шаги – терпеливые, точно выверенные и последовательные – по изъятию Тайной экспедиции из ведения Сената создали у нее впечатление, что если не все, то многие сенаторы будто бы уже склонны уступить ей. По крайней мере, предпочли не усматривать в этих ее шагах оснований для обострения отношений с ней. Действительно, сосредоточить руководство расследованием «важных» дел в руках генерал-прокурора и одного из сенаторов отнюдь не означало отстранить Сенат от руководства Тайной экспедицией. Тем более что формально она оставалась структурным подразделением сенатской канцелярии.

Шешковский, конечно же, быстро сообразил, участником какой игры ему довелось стать. Работая с обычным своим «ревностным радением», он как никогда старательно демонстрировал исполнительность и преданность начальству. Наконец-то, почувствовал, произошла-таки перемена к лучшему – возврат к привычному: царствующая особа опять нуждается в них, мастерах розыска по «первым двум пунктам», опять приближает их к себе. Коли фортуна оказалась столь благосклонна к нему, он всемерно старался завоевать подлинное доверие и расположение новой властительницы.

*  *  *

Между тем, двор и чиновный С.-Петербург готовились к путешествию в Москву: Екатерина II, опасаясь повторить ошибку бывшего супруга, спешила короноваться. Сенату надлежало последовать за ней, а в северной столице оставить Сенатскую контору. Императрица заблаговременно, указом от 19 июля, повелела еженедельно посылать в Сенат, в Москву, экстракты из апелляционных дел и регистры (описи) прочих решенных дел   [183].

Готовилась к переезду, вместе со всей сенатской канцелярией, и Тайная экспедиция.

Готовились и гвардейские полки. 24 августа обер-комендант С.-Петербургской крепости генерал-поручик И.И. Костюрин получил указ Екатерины II: «Ныне находящихся в бывшей Тайной канцелярии под караулом гвардии колодников... как по делам, так и по их собственному состоянию разсмотреть и положить свою сентенцию... тут ли их оставить под караулом гарнизонным или куда в монастыри разослать... и о том донести». Выражение «бывшая Тайная канцелярия» вместо официального названия Тайной экспедиции Сената, несомненно, было употреблено ею с умыслом. С каким же? Возможно, дабы обойти Сенат, она сочла удачным сделать вид, что представления не имеет, в ведении какого учреждения находятся теперь эти колодники. И сама же подсказала не самый суровый приговор, ибо прекрасно знала: среди колодников нет никого, кто обвинялся бы в злоумышлении на ее здоровье и поношении ее чести «злыми и вредительными словами», в измене и бунте. Что подумал, прочитав этот указ, обер-комендант крепости Костюрин, сам сенатор, – неизвестно. Возможно, у него и возникло сомнение в правомочности «положения своей сентенции» без решения общего собрания Сената или хотя бы без участия генерал-прокурора. Но не выполнить повеление императрицы он не мог. «Сентенцию» свою он формулировал, конечно, на основании доклада и при участии Шешковского. Приговоры вынесла императрица. В итоге три прусских шпиона – ксендз Ганшковский, дезертир капитан Ключевский и Гаудекер – заслуженно отравились в сибирскую ссылку   [184].

Так Екатерине II еще раз удалось посредством других рук управиться с делами Тайной экспедиции и вынести по ним решение в обход Сената. Да еще столь хитроумно и нарочито буднично обойти Сенат, что в суматохе подготовки к переезду никто, кажется, этого и не заметил.

1 сентября торжественный «поезд» из 63-х экипажей потянулся из С.-Петербурга. За ним следовали дворцовый и прочие обозы.

Сенатская контора осталась в составе первоприсутствующего И.И. Неплюева и сенаторов А.Г. Жеребцова, И.А. Корфа, И.И. Костюрина и Ф.И. Ушакова. 9 сентября – на словах во исполнение, а на деле в нарушение указа Екатерины II от 19 июля – они определили: по апелляционным делам посылать в Москву по понедельникам регистры из журналов (протоколов), «яко же и о решенных секретных делах особые регистры». К секретным относились и дела «по первому и второму пунктам»   [185].

Из служителей Тайной экспедиции вместе с Сенатом в Москву уехали четверо: секретарь Шешковский, штаб-лекарь Геннер, регистратор Емельянов и копиист Козин. В Тайной экспедиции Сенатской конторы остались шестеро: протоколист Зотов, канцелярист Зряхов, подканцеляристы П. Иванов, Соколов и Шмагин, копиист Войлоков   [186]. Скоро число их уменьшилось: 14 октября Артемий Шмагин «волею Божиею умре».

Поскольку Тайная экспедиция временно осталась без секретаря, ее формально включили в Секретную экспедицию секретаря Сахарова. Он и представлял теперь сенаторам расследованные ею дела для вынесения приговора   [187].

За почти десятимесячное отсутствие Екатерины II в С.-Петербурге, с 1 сентября 1762 г. по 23 июня 1763 г., сенаторы вынесли приговоры всего по 11-ти делам. Семь из них были с.-петербургские, десятерых арестованных по ним содержали на сенатской гауптвахте. По четырем делам сенаторы вынесли приговоры на основании доношений, поступивших из ближних мест   [188].

Регистры о решенных делах Тайной и Секретной экспедиций раз в неделю сдавались на С.-Петербургский почтамт в конвертах с пометой «о секретном деле». И почтовые экипажи увозили их в Москву   [189].

Пользуясь затишьем, служители сыска больше трудились на архивной ниве: подшивали старые дела упраздненной Канцелярии тайных розыскных дел, составляли их реестры, плотно набивали связками дел четыре сундука, купленных на Морском рынке. Их следовало, запечатав сенатской печатью, сдать в Сенатский архив и впредь – если какие справки понадобятся – распечатывать только в присутствии одного из сенаторов. Так решил Сенат накануне самого отъезда, 31 августа   [190]. Выходит, не только Екатерина II воспользовалась суматохой подготовки к переезду, но и сенаторы. Основываясь на ее «Быть по сему» на их докладе об «оставлении в своей силе» Манифеста от 16 февраля, они постарались сохранить контроль над законченными делами по «первому и второму пунктам» («оперативным архивом», выражаясь по-современному).

*  *  *

В первопрестольной Сенат разместился в Кремлевском дворце   [191].

Сенатскую контору, разом разбухшую за счет прибывших служителей, реорганизовали. Хрущова поставили во главе 2-й обер-секретарской экспедиции. В ее ведение передали Тайную экспедицию секретаря Шешковского. А также – экспедиции секретарей И. Лафина и появившегося наконец Д. Соболева, между которыми и разделили временно порученные Шешковскому дела по Синоду, Коллегии экономии и прочие. Для доклада всем трем секретарям отвели четверг   [192].

Трудились в Тайной экспедиции, под началом Шешковского, приехавшие с ним из С.-Петербурга Емельянов, Геннер и Козин, а также москвичи – регистратор Травкин, канцеляристы Федоров и И. Яров, недавно взятый на службу, подканцеляристы Кононов и Михайлов, копиист А. Чередин и лекарь Юлиус. Остальные же «бывшей Тайной конторы» служители – протоколист Поплавский, канцеляристы Мартынов и М. Чередин, копиисты О. Иванов, Егоров и Федоров – так и корпели в «каменной архиве» в Преображенском: разбирали по годам и описывали старые дела   [193]. Полгода спустя «одержимый головною болезнию» Яров был пожалован в провинциальные секретари и переведен в другое место, поспокойнее   [194]. В общем, питерские потеснили московских.

22 сентября Екатерина II торжественно короновалась.

А 3 октября сенаторы самостоятельно вынесли приговоры по шести московским делам Тайной экспедиции, накопившимся за время устройства на новом месте и коронационных празднеств   [195]. В последний раз.

Накануне вечером Григорий Орлов сообщил Екатерине II о признаках заговора в гвардии: группа офицеров-измайловцев намерена свергнуть ее и посадить на трон Иоанна Антоновича   [196]. Императрица незамедлительно поручила своему фавориту через верных людей «все выведать». Собственноручно черканула генерал-прокурору Глебову записку: «Александр Иванович! По делам важным, кои касаютца до первых двух пунктов и кои принадлежали до Тайной канцелярии, а вступают из разных мест в Сенат, оные распечатывать и определения чинить по оным с ведома Нашего Вам обще с тайным действительным советником Никитом Ивановичем Паниным, и дела, кои между тем явятся маловажные, жечь, не делая на все то сенатских определений. Екатерина»   [197].

Она всегда остро чувствовала опасность, угрозу ей самой и ее власти. Теперь же и нужды в каком-то особом чутье не было: после «славной революции» гвардия никак не могла утихомириться. Подозрительные обстоятельства смерти в Ропше отстраненного от власти императора подняли волну сочувствия к нему. Многие стали винить ее в том, что она мужа «извела» и на троне уселась безо всяких законных прав. Самое же скверное – все это породило среди гвардейцев симпатии к заточенному в Шлиссельбурге Иоанну Антоновичу   [198].

В этой острой и опасной ситуации, как только она получила достоверные сведения о реальной угрозе ее власти со стороны реального претендента на власть, Екатерина II прекратила осторожно перетягивать канат и сохранять достигнутый с Сенатом компромисс насчет руководства Тайной экспедицией секретаря Шешковского. И сделала решительный шаг к окончательному изъятию ее из ведения Сената. Ибо эта реальная угроза уже не оставляла ей возможности оглядываться на сенаторов, играть с ними в перетягивание каната. Да и на Глебова с Паниным она могла теперь положиться еще увереннее: уж их-то гвардейцы-заговорщики не пощадят, и оба они это знают.

Утром 3 октября новые, более точные и достоверные, сведения о заговоре, зреющем в л.-гв. Измайловском полку, прибавили императрице решимости. Но не убавили ее благоразумия и осмотрительности: в первопрестольной она оказалась в плотном окружении родовитой московской знати, заговор зародился в гвардейском полку, где служило много представителей этой знати, а потому ни «рубки леса», ни «летящих щепок» допустить было нельзя. И она вызвала к себе не Глебова с Паниным, а трех преданных ей генералов, активных участников переворота, занимавших командные должности в трех гвардейских полках, – К.Г. Разумовского, командира л.-гв. Измайловского полка, В.И. Суворова, премьер-майора л.-гв. Преображенского полка и притом весьма популярного среди московского дворянства, и Ф.И. Вадковского, подполковника л.-гв. Семеновского полка. Этим трем генералам, умело подобранным, она и поручила расследование.

В ночь на 4-е офицеры-преображенцы провели аресты и доставили заговорщиков в дом Суворова, находившийся в московском селе Покровское, на Яузе. Туда же спешно привезли поднятого с постели Шешковского, и он сразу приступил к допросам   [199]. Шешковский воодушевился необыкновенно: слава Всевышнему, пришел его час...

Кто именно решил вести розыск не в Кремле, в «палате» московской Тайной экспедиции, а в доме Суворова, охраняемом усиленными караулами преображенцев, – неизвестно. Но почему – догадаться несложно: не хотели рисковать. Ибо опасность была велика как никогда: офицеры гвардейского полка – это не монах Дионисий и даже не атаман Крыса.

Спустя две недели сенаторы, ранее пользовавшиеся только гулявшими по Москве слухами, узнали о деле из указа Екатерины II о передаче преступников их суду – «суду Нашего Верховного правительства». Указ сопровождался рапортом трех генералов-следователей о полученном ими 3 октября устном приказе императрицы «секретно по самой справедливости ближайшими способами к открытию правды и без розысков произвести следствие по дошедшим слухам», то есть без пыток. И о том, как, «держась точно предписанных... монарших привил, чрез многие распросы и очные ставки со свидетелями открыли оскорбление Величества и совершенный умысел к общему возмущению», то есть к мятежу.

Сенаторы вместе с президентами коллегий вынесли главным заговорщикам смертные приговоры. Однако они так и не узнали ни существа «умысла», ни того, что трем генералам-следователям и Шешковскому не удалось соблюсти «монаршие правила»: «для изыскания истины» поручики П. Хрущов и С. Гурьев были-таки «с пристрастьем под батожьем роспрашиваны»   [200]. Ясно, что ни генералы, ни тем более Шешковский не могли позволить себе ослушаться императрицу. А это значит, что подлинный устный ее приказ, в отличие от письменного, для публики, его изложения, содержал «прозрачный намек» на уместность пыток. Прямого указания и не требовалось. Уж кто-кто, а Шешковский давно научился точно улавливать смысл слов, которые не были написаны на бумаге. И даже тех, что не были произнесены.

Екатерина II смертную казнь заменила ссылкой   [201].

Опять она показала себя мастером убивать одним выстрелом даже не двух, а трех–четырех зайцев. Не доверив Сенату провести расследование, она польстила сенаторам, корыстно помазала их по губам и – переложила на них ответственность за вынесенный приговор. Как, по пословице, «жена льстит – лихо мыслит», так и овдовевшая императрица замыслила с размахом и дальним, лихим прицелом. Этим она устроила Сенату очередную, главную, проверку на преданность: дескать, действительно ли вы, господа сенаторы, на деле признаете меня своей императрицей, заинтересованы ли вы во мне как в императрице? По сути, она расставила сенаторам ловушку, поставила их перед выбором без выбора. Как бы кто из сенаторов ни относился к немке–вдове Петра III, что бы ни таил в голове и близким своим ни говорил втихомолку, все они вместе как высшее учреждение империи не могли вынести офицерам-заговорщикам иного приговора кроме смертной казни, раз следствие установило факт подготовки военного мятежа. И этим смертным приговором офицерам гвардии сенаторы позволили ей повязать их самих. И заодно всему российскому дворянству продемонстрировать милосердие. А это было исключительно важно: никак нельзя было сильно задеть гвардию, имеющую корни в московском и провинциальном дворянстве, пролить кровь дворянских сыновей, дабы не вызвать недовольство дворян и не спровоцировать новые заговоры.

Пока умы и языки были заняты раскрытым заговором, а «наружность императрицы... выражала самую глубокую меланхолию»   [202], Панин и Глебов 7 октября вынесли приговор по расследованному Тайной экспедицией делу священника С. Васильева. Екатерина II его утвердила   [203]. Это было первое дело, по которому, согласно ее письменному распоряжению, они не стали «делать сенатского определения», то есть докладывать его общему собранию Сената для вынесения им приговора.

Отныне доношения местных учреждений, а равно и колодники при них, присланные в Сенат, либо же прямо попадали в «экспедицию секретаря Степана Шешковского», либо – пройдя через руки генерал-прокурора Глебова и сенатора Панина   [204]. Только они могли присутствовать в «палатах» Тайной экспедиции, когда Шешковский допрашивал и сводил в очных ставках доносителей, обвиняемых и свидетелей. Расследовал, например, подлинно ли и с каким умыслом дьячок говорил, что «бывший государь Петр Третий император был по воле Божьей возвышен». А солдатка – что «недостойна государыня Екатерина Алексеевна сидеть на престоле». А крестьянин – что «села на царство баба и ничем народ не одаровала, как сбавки соли, так и подушных денег»   [205]. Включенные в доклады, подаваемые Глебовым и Паниным лично императрице, эти «злые и вредительные слова» теперь не достигали ушей и не смущали умов господ сенаторов. Более того, они даже не подозревали, какие именно дела по «первому и второму пунктам» расследует формально подчиненная им Тайная экспедиция.

Хотя внешне все выглядело по-прежнему: Тайная экспедиция как была, так и оставалась структурным подразделением Сената, штат ее и суммы, отпускаемые на ее содержание, изменений не претерпели. Но на самом деле Екатерина II установила свое негласное управление ею через генерал-прокурора Глебова и сенатора Панина, скрывшись за ними, как за ширмой, и сохраняя дистанцию между собой и непосредственными исполнителями – Шешковским и его подчиненными. Серьезно изменилась и распорядительная сторона управления Тайной экспедицией: не все стало доверяться бумагам. Доношения, требующие ее резолюций, сочинялись с расчетом прежде всего на благосклонное восприятие их императрицей и дополнялись устными докладами, куда более откровенными. А ее резолюции – устными же указаниями, подлинный смысл которых требовалось понимать с полунамека.

И у Шешковского, по сути – главного следователя по «важным» делам, появилась теперь ширма в лице тех же Панина и Глебова. Сам Шешковский оставался в тени, но именно он делал черновую, будничную работу политического сыска. Екатерина II это прекрасно понимала и ценила. Ценила она и его умение, как и умение Панина с Глебовым, читать ее указания между строк, понимать ее с полунамека, а главное – брать на себя ответственность, не кивая на нее и блюдя ее репутацию просвещенной и милосердной правительницы.

Формально первую скрипку в руководстве Тайной экспедицией стал играть 44-летний Никита Иванович Панин – один из самых ярких политиков России «осмнадцатого века». Именно этого европейски образованного, барствующего либерала, известного своей честностью и добротой, сторонника олигархической формы правления и конституционного ограничения самодержавной власти, Екатерина II предпочла выставить в качестве фасада, витрины политического сыска. Тонкость и точность ее расчета очевидны: уж он-то, в отличие от Шувалова, не создаст Тайной экспедиции страшную славу нового «адского судилища», к нему не прилепится прозвище «инквизитор», а потому и ее репутацию просвещенной императрицы он не подмочит.

Именно к Панину Екатерина II велела Военной коллегии отсылать жалованье, причитающееся офицерам и солдатам, несущим конвойную и караульную службу при Тайной экспедиции   [206]. И те, по сути, оказались в двойном подчинении: не только своего военного начальства, но и руководителя политического сыска.

Именно Панин знакомил ее с экстрактами из следственных дел. По сути, озвучивал написанное Шешковским. Согласно ее указаниям, вписывал вид и меру наказания в заготовленные Шешковским протоколы (приговоры). После чего первым же их и подписывал   [207].

Из-за частых болезней, а еще чаще – из-за приступов лени, порой нарочитых, он пропускал собрания Сената и даже демонстративно выгонял осаждавших его дом служителей сенатской канцелярии, принесших определения на подпись. Но сенатского секретаря Шешковского с бумагами принимал непременно и долго ждать не заставлял   [208]. Потому-то его пресловутая лень на работе Тайной экспедиции пагубно не сказывалась. Так Панин попал в зависимость от Шешковского: сенаторская медлительность с лихвой возмещалась секретарским усердием по уму.

По сути, Панин стал передаточным звеном между Екатериной II и Шешковским – очень удобным и надежным как для императрицы, так и для сенатского секретаря. Да вдобавок Шешковского не оставлял своим особым вниманием и попечением его старший соратник – обер-секретарь Хрущов.

Наверняка и Хрущов, и Шешковский не раз, в одиночестве или даже в присутствии своих подчиненных, как никто умеющих держать язык за зубами, перекрестясь размашисто, благодарили и славили Всевышнего: наконец-то, мол, оценили их труды, наконец-то попали они в хорошие руки.

 

*  *  *

 

На достигнутом Екатерина II не остановилась. Нельзя было никак: слишком многие посчитали, что она «недостойна сидеть на престоле», слишком многие «продерзко» судили-рядили о ее личных, «комнатных», делах. И именно благодаря доносам и розыскам по «первым двум пунктам» она была прекрасно о том осведомлена. А потому стремилась не просто установить единоличный контроль над Тайной экспедицией, но и усовершенствовать организацию и методы политического сыска. Впервые после Петра Великого она стала вникать в технику, в тонкости оперативно-розыскной работы, да еще анализировать судебную практику «тайных» учреждений.

Через генерал-прокурора Глебова она затребовала из С.-Петербурга решенные перед отъездом Сената «тайные» дела, списки сосланных по приговорам Тайной и Преображенской канцелярий в 1718–1727 гг., ведомости о сосланных в Сибирь и отправленных на содержание в монастыри по приговорам Канцелярий тайных розыскных дел в 1731–1762 гг.   [209]

Одновременно через Глебова она попыталась установить контроль над Тайной экспедицией Сенатской конторы, оставленной в северной столице. 21 октября Контора получила «ведение» Сената с неожиданным требованием: по решенным делам Секретной экспедиции (то есть и Тайной тоже) высылать в Москву не регистры из журналов, а подробные экстракты «с показанием материев». В регистры записывались лишь имя осужденного, в общих словах его вина и приговор – этого императрице было недостаточно. Но пятеро с.-петербургских сенаторов – Неплюев и компания – изворотливо сослались на указ самой Екатерины II от 19 июля, требующий присылать экстракты лишь по апелляционным делам, и свалили секретные дела в кучу «текущих», «большей частью по неважности недостойных и утруждать Е.И.В». Словом, решили посылать регистры по-прежнему   [210]. Не иначе, как, воспользовавшись отъездом императрицы, попытались не мытьем, так катаньем сохранить порядок, установленный Манифестом от 16 февраля.

Но целеустремленный Глебов сумел-таки точно и не возбуждая недовольства сенаторов исполнить волю своей венценосной благодетельницы. И с конца октября почта, помимо регистров, стала доставлять ему экстракты и приговоры по делам с.-петербургской Тайной экспедиции. Все они, минуя общее собрание Сената, от Глебова попадали к Екатерине II. И в итоге оседали в Тайной экспедиции секретаря Шешковского   [211].

Таким образом, всего за три–четыре месяца правления Екатерине II, в отличие от незадачливого бывшего супруга, удалось установить личный контроль над обеими Тайными экспедициями. Более того – полностью перекрыть сенаторам доступ к делам той из них, что действовала в месте ее пребывания: сначала с.-петербургской, а затем московской. Все это полностью противоречило конфирмованному ею докладу Сената об оставлении «в своей силе» Манифеста от 16 февраля.

Формально-юридически обе Тайные экспедиции сохранили независимость друг от друга, но фактически они были объединены личным контролем со стороны императрицы. Сумела она и перенаправить от Сената к себе основной поток сведений о «материи» преступлений по «первому и второму пунктам», об умонастроении дворянства и прочих слоев населения. Сумела и наделить Тайные экспедиции возможностью использовать по своему усмотрению приданную им вооруженную силу. И эта, по сути, реорганизация была достигнута ею без увеличения их очень скромной штатной численности и денежного содержания. Самое же главное – она сохранила их опытный персонал.

При этом, однако, она прервала старую российскую традицию, когда главный палач находился в личном распоряжении «помазанника Божьего». И заложила новую: политический сыск возглавляется всем известной сановной фигурой, которая является «прокладкой» между носителем верховной власти и реальными вершителями, тружениками розысков по «первому и второму пунктам», а также скрывает от посторонних глаз этих самых тружеников.

*  *  *

Между тем, 17 сентября, уже на второй день по прибытии в Москву, сенаторы утвердили подновленный текст манифеста об упразднении Канцелярии тайных розыскных дел. Из волковского текста изъяли упоминание об объявлении Петром III 7 февраля в Сенате указа об ее уничтожении и пункт о приеме доносов на его имя тремя персонами, «доверенностью удостоенными». Ну и, разумеется, милосердие «отеческое» сменилось «матерним»   [212].

Уклоняться от его подписания Екатерина II не стала: это выглядело бы слишком вызывающе. Она всего-навсего оттянула подписание до середины октября, когда ей удалось установить реальный и действенный контроль над обеими Тайными экспедициями. Манифест уже ничего не мог изменить: его пункты о руководстве Сенатом политическим сыском на деле уже были выхолощены, а потому обречены были остаться пустословной формальностью.

19 октября Манифест наконец-то опубликовали от имени Екатерины II. По губернским канцеляриям его разослали по 200 и более экземпляров   [213].

Так императрице удалось широковещательно продемонстрировать свое собственное «благотворительство» и полное свое согласие с «Ее Верховным правительством», а еще – красиво сделать реверанс в сторону всего «благородного» сословия. Но если при Петре III Манифест об упразднении Канцелярии тайных розыскных дел и привилегиях дворян в сфере политического сыска дополнил Манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», то теперь, подновленный и подписанный Екатериной II, он «благотворительными» словами прикрыл изъятие из этой «вольности», совершенное ею на деле. И изъятие это, по сути потаенной, означало: не Сенат, не аристократическая и бюрократическая верхушка дворянства, а я, императрица, одна буду знать о ваших, господа дворяне, политических преступлениях, одна буду руководить их расследованием, одна буду судить за них все «благородное» сословие.

Имеющий глаза и разум – да видит и понимает то, чего не написано в российской казенной бумаге.

Сенаторы, конечно, разгадали маневры Екатерины II вокруг Тайной экспедиции. И многие не умели скрыть своего неудовольствия как по сему поводу, так и вообще тем, что молодая императрица-иноземка слишком уж властно взялась за дело, отводя им, «господам Сенату», роль послушных исполнителей, а то и ставя их порой в положение кукол, которых дергают за нити   [214]. Они еще не поняли, с кем имеют дело, и продолжали вести себя по инерции времен Петра III. Добившись «оставления в силе» Манифеста от 16 февраля, они позволили себе назойливо напоминать ей об утвержденной ими инструкции по тайным делам, все еще не получившей высочайшей конфирмации. Таким чисто бюрократическим способом они стремились если не вернуть политический сыск исключительно под свой контроль, то хотя бы как-то разделить этот контроль с императрицей. Кто-то из сенаторов, видимо, хотел непременно получить все, кто-то склонялся к дележу «по правде и справедливости»   [215].

Екатерина II предвидела эти домогательства и загодя искала, чем на них ответить. Возможно, что-то советовали ей Панин с Глебовым, что-то – другие переметнувшиеся в ее лагерь. Подключили Шешковского.

Еще до 19 октября он пытался «улучшить» сенатскую инструкцию в интересах императрицы, но та была сработана крепко. При всей своей многоопытности, он исхитрился лишь приписать к пунктам о длительной процедуре испытания на ложность доносов «подлых»: «Однако ж сие разумеется кроме Ея И.В... местопребывания, а в местах присутствия Ея И.В. как наискорее возможно о том всякими сыски сыскивать, правой или неправой даной доноситель»   [216]. Это уточнение позволяло Тайной экспедиции, получив донос, сразу арестовывать и допрашивать обвиняемого, будь он даже из «благородных». Однако общий смысл инструкции сохранился, посему она так и осталась не конфирмованной.

После обнародования Манифеста от 19 октября Екатерина II пошла дальше: указом Сенату она решилась открыто подтвердить распоряжение генерал-прокурору, данное приватно 2 октября, и опубликовать его как добавление к манифесту. Растолковав Шешковскому замысел императрицы, Панин и Глебов взялись за сочинение проекта. Втроем преуспели. Теперь из-под пера Шешковского вышел текст, многослойностью подтекста оставивший далеко позади определения Сената: «Ея И.В.... случающиеся ж по... первым двум пунктам дела вне резиденции предоставить соизволила на разсмотрение и решение Сенату, для чего учреждена при оном особая экспедиция. Но как по таковым делам Сенат в изыскании истины и в решении обязан следовать в точности закону и установленному порядку, которые... сочинены в такое время, когда еще суровость в нравах, дерзость в вредных всему обществу предприятиях и невежество... в большей части народа обитали... то Ея И.В., видя, что при производстве сих дел Сенатом сколько от суровости прежних законов претерпеть принуждено... невзирая подъемлимых Ея И.В. по государственным делам трудов... зная, что Сенат от законов отступить не может, собственною своею персоною все сии дела с самого начала подлинные просматривать, производить и, решительные определения назначив, высочайше конфирмовать соизволит, не следуя по оным строгости законов... не наказывая преступлении, но исправляя преступников»   [217].

Однако, поразмыслив хорошенько, Екатерина II отказалась от намерения объявить этот указ Сенату и публиковать как добавление к Манифесту от 19 октября. Во-первых, для немногочисленных, но очень влиятельных посвященных эти человеколюбивые аргументы были шиты белыми нитками. А для непосвященных текст оказался бы загадкой, толкал бы на домыслы, что все сие означать может... Во-вторых же, – и это главное – она оценила преимущества политического сыска, прикрытого сенатской ширмой законности. И потому последовательно, неуклонно пошла дальше по избранному пути: без указной шумихи, не оглашая, не привлекая внимания, управлять Тайными экспедициями руками верных Панина и Глебова. Тем более что они только и думали о том, чем бы еще доказать ей свою преданность.

Так впервые в истории российского политического сыска Екатерина II создала и узаконила надежную систему «прокладок» между верховной властью и непосредственными исполнителями тайных полицейских дел.

Более того. Перехватив Тайную экспедицию секретаря Шешковского у Сената, установив контроль и над ней, и над Тайной экспедицией Сенатской конторы, и даже руководя расследованием самых важных дел, Екатерина II пошла дальше своих венценосных предшественников в развитии политического сыска. Из опыта Елизаветы Петровны и собственного супруга она сразу уловила, в чем главная слабость политической полиции в России: это «пугало» на самом деле – голова хоть и умная, однако ж без рук, да и глаза на этой голове – подслеповатые, а уши – глуховатые. А потому надо, во-первых, повсюду, как говорят русские, разуть глаза и навострить уши, чтобы выведывать как можно раньше и больше о преступных умыслах. Во-вторых, приделать этой голове длинные и крепкие руки – специальную вооруженную силу. И чтобы использовать ту силу немедля, как только нужда в том возникнет.

Наконец, она впервые оценила возможности политического сыска как инструмента контроля над умонастроениями населения – инструмента, посредством которого можно, как сама она выражалась, «изведать мысли» подданных, услышать подлинный «глас народа».

*  *  *

Еще до восшествия на престол Екатерина II приметила, что в огромной России все определяет маленький Петербург, а в Петербурге все решает гвардия, вернее – ее старшие офицеры. Но в гвардейских полках, как и в прочих войсках столичного гарнизона, равно и в гражданских учреждениях служат в основном сыновья средних и мелких дворян, многие – из провинции. Переработав в своем остром уме труды видных европейских государствоведов и правоведов, тонко чувствуя реалии российской жизни и применяя к ним освоенную теорию, она быстро, как сама говорила, «узнала на опыте», сколь велико значение симпатий и поддержки со стороны именно среднего и мелкого дворянства, столичного и провинциального. А потому следует чутко внимать его голосу, понимать его интересы и не скупиться на удовлетворение его нужд и чаяний. В отличие от Петра III она видела, чувствовала эту огромную провинциальную Россию с местным дворянством, интересы которого представляли в столице офицеры и чиновники. Именно их глазами смотрела на нее, именно их ушами слышала ее вся дворянская Россия. И прежде всего именно им, столичным офицерам и чиновникам, а через них – всей дворянской России, ей жизненно важно было доказать, что она – еще более русская, чем все ее русские предшественники. И она шла по узкому лезвию, одновременно и заигрывая с дворянством, и надевая на него узду. Надеть нужно было мягко, даже незаметно, ибо грубые попытки взнуздать «первенствующее» сословие, особенно своенравную гвардию, могли обернуться большим заговором и новой «славной революцией», на этот раз – против нее. Обе Тайные экспедиции, в старой и новой столицах, были частями этой узды. Потому-то Екатерина II и стремилась окончательно прибрать их к рукам. Тем более что она чутко улавливала ропот дворянства, этот опасный признак недовольства, а ехать под караулом в дальний монастырь совсем не хотелось.

В январе 1763 г. она доверительно писала Панину: «Не много ропота меж дворянства о неконфирмации их вольности? и надлежит о том не позабыть приступ сделать»   [218].

11 февраля она приступила – на показ, но сугубо бюрократически: для приведения Манифеста Петра III от 18 февраля «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» в «лучшее состояние» созвала Комиссию о вольности дворянской. Назначила в нее Г.Г. Орлова, З.Г. Чернышева, сенаторов М.Н. Волконского, М.И. Воронцова, Н.И. Панина, К.Г. Разумовского, Я.П. Шаховского, а «для протокола» придала им своего статс-секретаря Г.Н. Теплова   [219]. В Комиссию, таким образом, намеренно подобрала и представителей старой аристократии, и своих выдвиженцев, приведших ее к власти. Теплова же – он был в курсе всех обсуждений и имел на руках все бумаги – сделала своими «глазами и ушами» в Комиссии.

Заполучив из Сената «что узаконено» и «что узаконяемо еще в новом уложении», развивая бурную деятельность, члены Комиссии взялись собирать старые и придумывать новые вольности для дворян. А как взялись, так самым существенным улучшением Манифеста от 18 февраля сочли добавление к нему статей о привилегиях дворянства в сфере политического сыска. 28 февраля, 3 и 5 марта трудились только над ними. Согласились в следующем:

1. по доносу дворянин может быть лишь «задержан под присмотром», а арестован не раньше, чем «судом изобличен и виновен явится»;

2. «буде дворянин по двум первым пунктам доказан будет в преступлении, и сам в том собственное зделает признание, по чему ссылку и самую смерть заслужит, то имения его наследственного, нажитого и выслуженного не конфисковать, а отдавать в наследство»;

3. «чтоб впадшему в подозрение по первым двум пунктам... дворянину позволено было представить из приличных к тому суду классов другого дворянина, кого он сам пожелает, дабы мог представленной при производимом деле как член присутствовать и в потребных ему доказательствах и оправданиях вспомоществовать, и чтоб впадшему в такое подозрение при том же производстве дозволить иметь от своей стороны и поверенного, от которого бы... представления в пользу несчастного в суде выслушиваны и должным порядком приниманы к делу были»   [220].

Так Комиссия о вольности дворянской в 1763 г., стремясь удовлетворить чаяния «благородного» сословия, пошла много дальше требований дворян 1730 г., проекта 1755 г. Комиссии по составлению Уложения, двух манифестов об упразднении Канцелярии тайных розыскных дел и сенатской инструкции по тайным делам 1762 г. Однако добавленные ею статьи получились какими-то нарочито двусмысленными. Ибо они грозно напоминали всему дворянству: вольность вольностью, но политический сыск был, есть и будет, и за действительно совершенное преступление по «первым двум пунктам» дворянина, как и любого другого подданного Российской короны, ждет суровое наказание – «ссылка и самая смерть». Не иначе, сама императрица – по крайней мере, через Г. Орлова и Панина – поучаствовала в формулировании этих новых статей. А то и проще: Теплов писал больше под ее диктовку, чем под диктовку членов Комиссии.

18 марта члены Комиссии поспешили подать проект Екатерине II. Однако, вопреки их ожиданиям, ответного энтузиазма она не обнаружила. А скоро и вовсе отложила решение судьбы проекта на неопределенное будущее   [221]. И на то у нее были серьезные причины.

Одна из них, вероятно, заключалась вот в чем: пока Комиссия работала, императрица последовательно и методично прибирала к рукам важнейшие рычаги государственной власти, становилась хозяйкой в важнейших сферах управления, включая армию и внешнюю политику. И теперь уже меньше нуждалась именно в таком «договоре» с дворянством, таком балансе интересов между императорской властью и «первенствующим» сословием.

Но была и другая причина – мельче, зато ощутимее и опаснее. Месяцем ранее, 21 февраля, в Тайную экспедицию за пьяную ругань в адрес возвысившегося всем на зависть Г.Г. Орлова попал майор В. Пассек, брат известного участника заговора в пользу Екатерины. По итогам поведенного Шешковским розыска она приказала выслать его в Казань   [222]. Это был первый вестник бури, разбушевавшейся два месяца спустя.

Пока Екатерина II объезжала коренную Россию, посещая святые места, являя себя населению и демонстрируя приверженность православию, возвращенный ею из ссылки граф Бестужев-Рюмин затеял сбор подписей сенаторов, духовенства и генералитета под прошением к ней вступить в брак. Искренне ли он заботился о престолонаследии, зная слабое здоровье подростка Павла, хотел ли угодить молодой императрице, уверенный, что проник в ее тайные помыслы, или братья Орловы закулисно подначивали его – полной ясности нет. Но другое – яснее белого дня: по Москве разнеслись будоражащие слухи о «марьяже» императрицы с Григорием Орловым. Народ отнюдь не безмолвствовал. При дворе реакция на эту затею бывшего канцлера была резкой. Вокруг Панина, Разумовского, Чернышева и Глебова быстро собрались активные участники «славной революции», исполненные решимости «нехорошее и отечеству вредное» дело «изкоренить и опровергнуть», а братьев Григория и Алексея Орловых схватить, «отлучить, а то и погубить»   [223].

24 мая, будучи в Ростове Великом, Екатерина II получила донос молодого князя И.В. Несвицкого на камер-юнкера Ф. Хитрово, тянувшего его в «оный заговор». Не медля отправила курьера в Москву – к Василию Ивановичу Суворову: 58-летний генерал-поручик (отец будущего генералиссимуса) прекрасно показал себя в расследовании заговора в л.-гв. Измайловском полку. В письме она приказала подробно расспросить Ивана Несвицкого, «по важности его показаний» арестовать Федора Хитрово и начать расследование вместе с сенаторами М.Н. Волконским и П.П. Черкасским. Настойчиво просила при этом «не тревожить ни город, ни, сколь можно, никого» и полагаться на имевшиеся у Суворова в полках «уши и глаза»   [224]. Похоже, не меньше, чем сам заговор, ее тревожили гуляющие по Москве слухи о ее личных, «комнатных», делах – и их ей хотелось поскорее задавить, пресечь в корне. Ибо любовь любовью, а власть властью: венчания с Г. Орловым ей как раз и не хватало, чтобы на новую «славную революцию» поднялась вся гвардия. Такой страшный оборот она предчувствовала все существом своим   [225].

В тот же день она вызвала сопровождавшего ее графа П.С. Салтыкова и вручила ему «секретнейшее наставление»: «Извольте ехать в город и иметь на нынешнее время особое недреманное око на безопасность толь великого города, к чему предтекстом Вам служить могут часто бываемые пожары, а в нужное время Василий Иванович Суворов более Вам имеет открывать»   [226].

65-летний генерал-фельдмаршал Петр Семенович Салтыков прославился в Семилетнюю войну. Заслужил особую «поверенность» Екатерины II, когда, получив сведения о перевороте 28 июня, приказал войскам снова занять Прусское королевство, оставленное по повелению Петра III. Еще 15 мая императрица, собираясь возвращаться в С.-Петербург, назначила его московским главнокомандующим и генерал-губернатором, «по важнейшим делам присутствующим» в оставляемой Сенатской конторе, и командиром Московской дивизии, предписав «иметь главное попечение о сохранении доброго порядка в столице»   [227]. Теперь же она решила допустить его к «важностям» политического сыска.

Дело Хитрово приняло серьезный оборот: обнаружились разговоры, что Екатерина II «с тем престол принимала, чтоб быть правительницею» при «порфироносном отроке»   [228]. Императрица остро восприняла опасность таких разговоров: они могли умножить число обвиняющих ее в незаконном завладении троном, в нарушении обязательств, будто бы данных ею при возведении на престол, а кого-то – толкнуть и на решительные шаги, на переворот. Не в ее образе мышления, не в ее характере было не допускать, не предвидеть худшего: случись новая «славная революция» – ее сошлют в дальний монастырь, а кто-то из ее явных или тайных недругов станет править от имени ее 8-летнего сына...

Курьеры за трое суток, загоняя лошадей, отмахивали четыре сотни верст из Москвы в Ростов и обратно с «роспросами» арестованных и приказаниями императрицы   [229]. Суворов от сенатских дел «уволился по болезни» и перевел к себе в дом чуть не всю Тайную экспедицию, причем не только Степана Шешковского с несколькими служителями, но и Михаила Хрущова   [230]. Розыск велся от зари до зари.

Хитрово оказался крепким орешком: стойко отрицал и умысел против Орловых, и показания доносителей, будто он говорил им о причастности к заговору Панина и других знатных персон. Екатерина II опасалась худшего: заговор был направлен против нее лично. И поначалу настаивала на продолжении розыска. Но, поразмыслив, сочла благоразумным «поверить» показаниям Хитрово. В очередной раз не передав дело суду Сената, ограничилась ссылкой Хитрово, а вместе с ним еще трех офицеров – М. Ласунского, Н. и А. Рославлевых, которые участвовали в этих разговорах   [231].

Так упорство Хитрово позволило ей замять крайне неприятное и опасное дело. И даже обернуть к своей выгоде: зарвавшихся братьев Орловых «погубить» не дала, но на место поставила, знатных и высокопоставленных «заговорщиков» от подозрений «очистила» и еще крепче к себе пристегнула, а московское население и розыском «по первым двум пунктам» припугнула, и милосердием своим умилила.

Но язык у белокаменной оказался длинным, бесшабашным и неблагодарным.

По Москве широко и вольно загуляли слухи о намерении гвардии убить Орловых и свергнуть императрицу. Доверенные лица сообщали Екатерине II, что «такие продерзкие речи» слышали «от сержанта, а тот от гренадера, а сей от незнакомого дворника»   [232]. Подобные «враки», как с наигранным пренебрежением она называла их, крайне тревожили ее: они, по сути, описывали вероятный заговор против нее и тем могли способствовать зарождению и вынашиванию в чьих-то головах подобных замыслов, а кого-то, самых безрассудных, и толкнуть на действия. При дворе заметили, что она стала вздрагивать «от легкого шума в передней»   [233].

Нервы императрицы не выдержали, и 4 июня она издала манифест «о молчании», как сама же его назвала. Читаемый с барабанным боем громкими унтер-офицерскими голосами по Москве, а потом и по всей России, манифест обязывал верноподданных «единственно принадлежать своему званию и должности, удаляясь от всяких продерзостей и непристойных разглашений», а то ведь «являются... кои сами заражены странными рассуждениями о делах совсем до них не принадлежащих... так стараются заражать и других слабоумных», чем «заслуживают достойную себе казнь»   [234].

Тревоги и опасения, с какими встречала Екатерина II каждый новый день, укрепляли ее в намерении держать обе Тайные экспедиции под исключительным личным контролем, не опосредованным никаким «Верховным правительством» – Сенатом и его конторой. Тем более не могло и речи идти о допуске в них каких-то там «членов» и «поверенных», что предложила Комиссия о вольности дворянской.

*  *  *

11 июня, перед отъездом из Москвы, Екатерина II письменно обратилась к генерал-прокурору: «Александр Иванович! Я желаю, чтоб Тайная экспедиция при Сенатской канторе осталась у одного Петра Семеновича Салтыкова здесь, естьли о сем указ надобно, то велите заготовить такой, как Вам с Никитою Ивановичем дано при Сенате»   [235].

Через два дня указ вручили Салтыкову. Бережно сняв красный сургуч, он прочитал: «Указ Нашему генерал-фельдмаршалу графу Салтыкову. Секретно. По причине уничтожения Тайной канцелярии принадлежащие до оной дела вступают в Сенат и в контору оного, как и Вам о том известно. Но естьли бы их всем собранием производить, то была бы в том крайняя неудобность и затруднение, а иногда и такия между тем скаредныя и вымышленныя обстоятельства выходят, что к сведению многих персон неблагопристойны; то Мы Вам высочайше повелеваем по отсутствии Нашем из Москвы по всем вступающим из разных мест важным делам в Сенатскую контору, кои до сего принадлежали до Тайной канцелярии, иметь единственно Вам производство, не делая на то общих Сенатской конторы определениев, а что по следствиям оказываться будет, писать к Нам с приложением своего мнения и, не чиня экзекуции, ожидать от нас конфирмации. Екатерина»   [236].

И на этот раз в тексте намеренно упомянута «уничтоженная Тайная канцелярия», а не существующая Тайная экспедиция. Так с каким же умыслом? Может быть, императрица опять предпочла сделать вид, что ведать не ведает, какое конкретно учреждение занимается розысками по «первому и второму пунктам». А возможно, даже в секретном письме сочла необходимым накинуть покров тайны на факт ее существования. Несомненно одно: Глебов, а еще раньше Суворов, обстоятельно открыли Салтыкову все, что требовалось, насчет Тайной экспедиции, обер-секретаря Хрущова и подчиненных тому служителей.

17 июня, проводив императрицу, Салтыков сообщил оставшимся в Москве сенаторам свой приказ, отданный во исполнение воли императрицы. В нем по-военному четко все было названо своими именами: «По вступающим в Сенатскую контору по Тайной экспедиции важным секретным делам докладывать одному ему... а протчим сенаторам и членам о тех делах ни чрез что знать не давать. А у произвождения тех дел по знаемости оных быть коллежскому советнику... Михаилу Хрущеву, канцелярских служителей определить тех же, которые в Правительствующем Сенате в Тайной экспедиции и оной конторе находились»   [237].

Так Екатерина II, уверенно и по-немецки деловито, не своими царственными, а руками московского главноначальствующего Салтыкова, изъяла из ведения оставляемой в Москве Сенатской конторы московскую Тайную экспедицию и поставила под свой единоличный контроль.

Секретарь Шешковский, штаб-лекарь Геннер и копиист Козин отправились в С.-Петербург вместе со всей канцелярией Сената. В московской Тайной экспедиции Хрущов оставил всего четырех служителей – регистраторов Емельянова и Травкина, канцеляриста Федорова и копииста А. Чередина. А подканцеляристов Кононова и Михайлова, сочтя излишними, отправил к рекетмейстерским делам   [238]. Как положено, те обязались подпиской все служебные «материи» содержать «до кончины живота своего в высшем секрете».

Окрыленный, почуяв открывшиеся возможности, старый генерал-фельдмаршал взялся за новое дело рьяно. Уже 17 июня в Тайную экспедицию доставили арестованного гренадера Власова, обвиняемого в произнесении «важных злодейственных слов». И сразу же, наверняка с подсказки Хрущова, Салтыков перевел следствие из кремлевской «палаты» Тайной экспедиции в Преображенское, в «покои» бывшей Конторы тайных розыскных дел, – подальше от сенаторов и поближе к старым колодничьим казармам и застенкам, потребным для «изыскания истины». Многоопытность Хрущова придавала распоряжениям Салтыкова нужную толковость: «На том ево, Власова, показании без дальнейшаго еще пристрастного спросу утвердиться не можно, ибо, хотя и подлинно во все то время он... пьян был, но когда б... трезвой в мысле своей того не содержал, то б и пьяному таких слов говорить было ему нечево», а посему – «в бывшей Тайной конторе в застенке еще сечь плетьми»   [239].

И доложиться об успешном завершении первого розыска Салтыков поторопился по-военному: всего неделю спустя, 25 июня, уже в Царском Селе, Екатерина II получила его рапорт с проектом приговора Власову. Сразу, при всей ее занятости, прочла – и уже 2 июля курьер доставил в Москву конфирмованный приговор   [240]. И тем поощрила Салтыкова: дескать, и дальше преступления по «первому и второму пункту» расследуйте столь же усердно и умело, а уж я своей конфирмацией вас не задержу.

На первых порах все проекты приговоров Салтыков отправлял курьером на «соизволение» императрицы. Почти все утверждались ею без изменения. Лишь изредка она придерживала московского блюстителя благочиния, демонстрируя отнюдь не милосердие, а истинно немецкую практичность: 3 июля приказала крестьянина, ложно донесшего на помещика, «наказать... и обратно отдать помещику, а в Нерчинск посылать не для чего, понеже ему уже 66 лет...»   [241]

Скоро Екатерина II убедилась в том, что Салтыков научился предугадывать ее мнение насчет наказания, и разрешила ему самостоятельно выносить приговоры. Теперь он посылал ей реляции «для одного сведения»   [242]. А с конца 1763 г., по указанию императрицы, вынесенные им приговоры стал утверждать генерал-прокурор Глебов. Ему же Салтыков адресовал просьбы ассигновать деньги на нужды Тайной экспедиции или повысить в чине ее служителей   [243].

Так императрица и московскую Тайную экспедицию замкнула на генерал-прокурора, уплотнив «прокладку» между собой и Хрущовым, фактическим руководителем оперативно-розыскной работы. Централизация управления при этом не пострадала – она просто стала безбумажной: на смену бумажному, формальному контролю, вернее – псевдоконтролю, пришел хотя и опосредованный, но реальный и жесткий личный контроль. И при таком контроле ничто уже не могло поставить под сомнение ее «матернее» милосердие.

С другой стороны, такой опосредованный контроль вполне позволял ей и дальше наставлять московскую Тайную экспедицию по части «изыскания истины». Она писала Салтыкову: «Весьма много пустых слухов по Москве. Мое мнение есть, чтоб когда-нибудь по Вашему разсмотрению от человека до человека, не сделав из того беды, наведываться, от кого такой слух происходит, а автора оного наказать по вине»   [244]. Или: «При... дальнейшем изыскании истины... надлежит Вам в точности разведать, какой он был жизни и в каких обращениях прежде находился». И подчиненные Салтыкову офицеры секретно «разведывали» и собирали нужные сведения   [245].

Так Екатерина II впервые в России стала настойчиво внедрять в сознание служителей политического сыска истину, уже открытую в Европе: «роспрос с пристрастием» и признания, выбитые физическими истязаниями, недорогого стоят. Необходимо активно и широко использовать «глаза и уши», секретно подсматривать и подслушивать – целенаправленно «разведывать», собирать сведения о политических настроениях населения, «изведывать» преступные замыслы и выискивать злоумышленников. И тогда явится возможность упредить преступления по «первому и второму пунктам», загодя собранными уликами припереть виновного к стенке и «наказать по вине». Да сверх того – еще и создать атмосферу, в которой верноподданным станет опасно злоумышлять против Е.И.В. и произносить «продерзкие речи».

Между тем Сенатская контора получила указ Сената от 20 октября о сдаче в Сенатский архив всех старых дел по «первому и второму пунктам». На его основании 6 ноября московские сенаторы распорядились опечатать печатью Сенатской конторы 30 сундуков и все коробки, куда Поплавский с помощниками уложили описанные дела Преображенского приказа и Конторы тайных розыскных дел, и сдать в Сенатский архив. Так московские сенаторы, вслед за с.-петербургскими, постарались наложить руку хотя бы на старые «важные» дела   [246]. Более того, попутно они попытались и лишить «рабочего места» Тайную экспедицию: не без двусмысленности запросили императрицу, что делать с «покоями» «бывшей Тайной конторы», которые после передачи дел останутся «пусты» – отдать куда или продать с публичного торга?   [247] Такие самоуправные действия московских сенаторов, естественно, вызвали недовольство Екатерины II. И Салтыкову часть его перепала. Изобразив недоумение, она обратилась к нему: «Я никакой теперь конфирмации дать не могу, доколе Вы не объясните... что тамо продавать, ибо я инова строения тамо не полагаю, как только караульни, острог и несколько казарм, кои, кажется, и впредь для содержания колодников нужны быть могут»   [248]. Вот так она, никогда не бывавшая в Преображенском, обнаружила хорошую осведомленность относительно того, что представляет из себя «колыбель» политического сыска России.

Салтыков сразу уловил, как сквозь внешнее недоумение императрицы потянуло сквознячком недовольства: мол, я тебе доверила «важные дела», а ты, старый, проглядел, проворонил. И поторопился исправить свою оплошность. Приказал сурово – и все 30 сундуков, все коробки, плотно набитые старыми делами, остались в Преображенском в «каменной архиве» в исключительном ведении Тайной экспедиции. А при них «для справок» – Поплавский с пятью служителями   [249] (справки вскоре понадобились и самой Екатерине II, и Шешковскому). Команда от л.-гв. Московского батальона – офицер и 31 солдат – продолжала охранять и «архиву», и казармы с «принадлежащими ко истязанию орудиями» и колодниками, переведенными сюда под предлогом «малоимения покоев» в Сенатской конторе   [250]. Закупались дрова на зиму, чинились печи и прочищались трубы. Под присмотром архитектора укреплялся подпорками верхний острог   [251].

Так московская Тайная экспедиция прочно обосновалась на щедро политой кровью земле Преображенского.

В итоге в Москве, благодаря воле и последовательности Екатерины II, в предвидении неминуемого поступления дел «по первому и второму пунктам», как из Москвы, так и из ближних губерний, были сохранены и наиболее способные, опытные служители политического сыска, и хорошо оборудованные служебные помещения, и святая святых – архив «тайных» дел.

*  *  *

Екатерина II тем временем подготовила реформу Сената: разделение его на шесть департаментов (четыре в С.-Петербурге, два в Москве) под «предтекстом» усложнения его аппарата, умножения дел и медлительности работы. На самом деле, опасаясь олигархических претензий Сената, она вознамерилась раздробить этот очаг аристократической оппозиционности, лишить его каких-либо возможностей делить с нею власть (за что ратовал Панин, составивший проект реформы) и возвысить генерал-прокурора над сенаторами. Но в то же время – сделать более дееспособным аппарат Сената как высшего административного и судебного учреждения империи   [252].

Манифестом от 15 декабря 1763 г. Тайная экспедиция была включена в I (с.-петербургский) департамент Сената, однако в составе московских V и VI департаментов Тайной экспедиции предусмотрено не было   [253].

Как такое могло произойти – непонятно. Ведь Екатерина II тщательно редактировала текст манифеста. Просто забыть о Тайной экспедиции обер-секретаря Хрущова она никак не могла. Возможно, в бюрократической неразберихе «техническую ошибку» совершили служащие канцелярии генерал-прокурора, когда в сентябре обсуждали и составляли штатное расписание департаментов. Но куда же смотрел сам Глебов?

Так или иначе, в январе 1764 г. из С.-Петербурга московским сенаторам прислали штатное расписание низших служителей V и VI департаментов, чтобы они сами заполнили вакансии. И кончилось тем, что лекаря и служителей Тайной экспедиции зачислили сверх штата в VI департамент. Хрущову же места и вовсе не нашли – отправили бумагу в канцелярию генерал-прокурора с вопросом, как с ним быть, а там решили определить его «к другим делам»   [254].

По всему, московские сенаторы из полученного штатного расписания заключили, что Тайная экспедиция при бывшей Сенатской конторе упразднена. Уточнять, так это или нет, они намеренно не стали: ни к генерал-прокурору Глебову не обратились, ни к Екатерине II. Логика их понятна: раз императрица ослабляет их власть – они постараются ослабить ее власть над ними, ликвидировав учреждение политического сыска, которое и против них самих, конечно, может быть использовано.

Воодушевленные, поторопились в кремлевской «палате» Тайной экспедиции устроить «присутствие» VI департамента. По-хозяйски распорядились купить туда сукна с зеркалами и нанять «охочих людей», чтобы ее «убрали по пристойности», оклеили лаковыми обоями, занесли и расставили приличную канцелярскую мебель   [255].

Крайне обескураженный, Салтыков поразмыслил, выслушал соображения Хрущова и прибег к бюрократическому приему, уже освоенному российской чиновной братией: в начале февраля направил императрице представление, по сути – инициативный отчет о деятельности вверенной ему московской Тайной экспедиции. Дабы напомнить о себе и своих заслугах: мол, старался, как мог, и сделал, что смог. А заодно и спросить: быть ли прежней Тайной экспедиции? Из отчета, с обычной обстоятельностью составленного Хрущовым, явствовало: за семь с половиной месяцев, с середины июня 1863 г. по конец января 1764 г., расследовано 124 дела, как московских, так и присланных из губерний; по этим делам арестовано 244 человека; из них освобождено – 167, сослано – 38, отправлено в монастыри «для исправления в уме» – 11, передано в другие учреждения для расследования по другим делам – 27, умер – 1; все дела с реестрами положены в охраняемую «каменную архиву», «которая покрыта, також и острог и протчее ветхое... строение... поправлено»; при всем том в кассе осталось 800 руб.   [256]

Долго, по тем временам, ответа ждать не пришлось: курьер доставил его в начале марта. Но прежде приговоры, посланные на конфирмацию, оборачивались скорее, всего за пару недель. Вероятно, императрица устроила «служебное расследование», как такое могло произойти, что московская Тайная экспедиция не была включена в состав московских департаментов Сената. Что довелось выслушать Глебову, чем он оправдывался – можно только гадать... Но ответ ее был подчеркнуто официален и явно составлен при участии генерал-прокурора: «На представление Ваше... быть ли прежней Тайной экспедиции и, за исключением коллежского советника Хрущова и распределением бывших при нем канцелярских служителей по другим Сената московским департаментам, кому исправлять вступающие секретные дела, повелеваем по Нашей к Вам доверенности и на основании данного Вам в прошлом 1763 году июня 13 дня указа по всем из разных мест вступающим важным делам, кои наперед сего принадлежали до Тайной канцелярии, производство иметь одним Вам и употреблять к тому по-прежнему помянутого советника Хрущова». Не забыла она ни про служащих, ни про их жалованье: «Також определите к сей Тайной экспедиции или употребите к тому из сенатских потребное число канцелярских служителей, кого Вы заблагоразсудите, и для того как оному коллежскому советнику, так и им производить окладное по чину каждого годовое жалование из той же суммы, из которой оное доныне выдавалось»   [257].

Екатерина II твердо стояла на достигнутом: московскую Тайную экспедицию следует спрятать в недрах сенатского аппарата, но при этом сами сенаторы никакого доступа к ее делам иметь не должны.

9 марта в 10 утра Салтыков объявил сенаторам V департамента В.Е. Ададурову, Л.И. Камынину и Ф.И. Соймонову высочайшее повеление быть при московских департаментах Тайной экспедиции. И потребовал отрядить в нее М. Хрущова, регистратора С. Федорова, канцеляристов «коллежских рангов» И. Емельянова и В. Травкина, копииста М. Чередина с жалованьем по сенатскому штату и «чтоб оную Тайную экспедицию числить при пятом департаменте»   [258].

Немедленно, уже по требованию Хрущова, «палату» Тайной экспедиции, почти «убранную по пристойности», переоборудовали «по приличеству судейских камор»   [259]. В нее опять водворились служители политического сыска.

С тех пор благополучие московской Тайной экспедиции ничем не омрачалось. Пока в конце 1770 г. в Москву не нагрянула чума... 30 мая 1771 г., находясь на службе, умер коллежский советник Михаил Никитич Хрущов   [260]. Более четырех десятков лет трудился он на ниве политического сыска. Из них полтора десятка – обер-секретарем, фактическим руководителем политического сыска в Москве и на большей части территории Российской империи. Дело о Чумном бунте Тайная экспедиция расследовала уже без него...

«Тайная экспедиция секретаря Степана Шешковского»

До северной столицы Шешковский, Геннер и Козин добрались в числе первых – в середине июня 1763 г., – в повозках, тесно набитых служителями и делами сенатской канцелярии. Своих сослуживцев – Зотова, Зряхова, Соколова и Войлокова – застали за перепиской набело реестров, сочиненных «по повытьям» к делам Канцелярии тайных розыскных дел   [261].

Встреча омрачилась смертью долго болевшего подканцеляриста Петра Иванова. Все засвидетельствовали, что вдова была ему законной женой и трое малолетних детей – «законные ж ево». На этом основании ей выдали остаток мужниного жалованья за майскую треть и паспорт на жительство «здесь или где она в российских городах жить пожелает»   [262].

С возвращением секретаря Шешковского Тайная экспедиция была формально выведена из Секретной экспедиции Б. Сахарова и формально же включена в состав обер-секретарской экспедиции И. Ермолаева   [263]. На деле же она обрела совершенную автономию.

В с.-петербургской Тайной экспедиции разделение Сената на департаменты потрясений не вызвало. Панин еще в декабре 1762 г., проектируя реформу Сената, отвел Секретной и Тайной экспедициям место в I департаменте («внутренних политических дел»)   [264]. Екатерина II согласилась   [265]. Разумеется, не возразили и члены Комиссии о вольности дворянской, по ее распоряжению рассмотревшие проект в апреле–мае 1763 г.   [266] А в сентябре, когда обсуждали штатное расписание департаментов в канцелярии генерал-прокурора, Глебов предусмотрительно добавил сверх штата «Тайную экспедицию секретаря Степана Шешковского» с четырьмя служителями   [267].

А 10 декабря, еще за пять дней до издания Манифеста о новом устройстве Сената, на его общем собрании был объявлен указ императрицы: «Сенатскому секретарю Шешковскому повелеваем быть по некоторым порученным от Нас делам при Наших сенаторе, тайном действительном советнике Панине и генерал-прокуроре Глебове с произвождением из Статс-канторы ежегодно жалования по восьми сот рублев, да при тех же делах быть протоколисту Зотову, канцеляристам Зряхову и Войлокову и копеисту Козину с жалованием тех же чинов, какое в Сенате получать по штатам положено»   [268]. Стремясь к полной засекреченности политического сыска и поучая тому же верхи бюрократии, Екатерина II демонстративно не стала уточнять в указе, что речь идет о розысках по «первому и второму пунктам». Дескать, вы, господа сенаторы, – не самые глупые люди в России, и так должны догадаться, что я имею в виду.

В тот же день Панин и Глебов получили ее указ, подтверждающий их исключительное право совместно ведать Тайной экспедицией   [269]. Похоже, она слишком хорошо помнила наводящее ужас всевластие «генерал-инквизитора» Шувалова, а потому не допускала сосредоточения управления Тайной экспедицией в одних руках. И эта «пара», уже сработавшаяся, ее вполне устраивала.

С 15 декабря 1763 г. Тайная экспедиция вместе с четырьмя номерными экспедициями вошла в состав I департамента, подведомственного непосредственно генерал-прокурору   [270]. При этом из нее выбыли: штаб-лекарь Х. Геннер – в Медицинскую коллегию, подканцелярист И. Соколов – в IV департамент   [271].

Более полугода спустя, 28 июля, «волею Божиею умре» протоколист Матвей Зотов. На его место рачительно никого не определили, а его жалованье в 450 руб. прибавили Шешковскому, еще в апреле произведенному императрицей в надворные советники   [272]. Так штат с.-петербургской Тайной экспедиции сократился до четырех служащих, включая ее секретаря.

В конце января 1764 г. Екатерина II отставила Глебова: генерал-прокурор не в меру погрел руки, в компании с сибирской администрацией, на плутовских коммерческих сделках   [273]. 3 февраля «впредь до указа отправляющим генерал-прокурорскую должность» она назначила генерал-квартирмейстера князя А.А. Вяземского. В отличие от Глебова, князь и на полях сражений Семилетней войны отличился, и в расследовании бунтов на уральских заводах преуспел, проявив редкое сочетание решительности с благоразумием, а главное – честностью.

Вместе с должностью генерал-прокурора он в первый же день получил секретный указ: «Именным Нашим декабря 10-го дня прошлаго года указом поручены были тайныя дела действительному тайному советнику Панину и генералу-прокурору Глебову, а ныне вместо его, генерал-прокурора Глебова, повелеваем при тех делах быть Вам, Нашему генерал-квартирмейстеру. Екатерина»   [274]. И уже 10 февраля он подписал вместе с Паниным первый приговор   [275].

Панин, между тем – то все более занятый иностранными делами, то одоленный ленью, то действительно больной – все реже занимался делами Тайной экспедиции. А возможно, все эти обстоятельства служили ему лишь предлогом. Конечно, он давно уже понял, что Екатерина II использует его как ширму для сокрытия тайн политического сыска, для придания Тайной экспедиции фальшивого ореола гуманности. А сама рано или поздно начнет его руками творить расправу над такими же сторонниками ограничения самодержавия, как он сам. Вероятно, именно после того как императрица с ног на голову перевернула его проект реформы Сената и приспособила для упрочения собственной неограниченной власти, он и решил, что не гоже ему более марать рук делами тайной полиции.

Все чаще Екатерина II вынуждена была лицезреть подпись Вяземского, одиноко красующуюся на протоколах Тайной экспедиции, написанных Шешковским. И все чаще, даже будучи совершенно убежденной в честности и преданности Вяземского, она вынуждена была с особым вниманием прочитывать их. 29 марта впервые появилось ее размашистое с крючками «Быть по сему» без подписи   [276]. Даже в июне–июле, когда она «мешкотно по причине неслыханных песков и больших жаров» досматривала Остзейский край   [277], ей доставлялись курьерами приговоры нового генерал-прокурора для непременной личной конфирмации   [278].

Когда же по «первым двум пунктам» обвинялись солдаты, унтер-офицеры и офицеры гвардии – она подключала к расследованию Суворова. Не только для проведения арестов, но и ради употребления «глаз и ушей», умножавшихся у того в полках.

Так в почти единоличное «начальство» над с.-петербургской Тайной экспедицией вступил новый генерал-прокурор, 36-летний Александр Алексеевич Вяземский. Но это была лишь зримая сторона медали. Непосредственно всей тайной оперативно-розыскной работой – днем и ночью, без выходных и праздников – фактически руководил Степан Шешковский, в дела коего Вяземский особо не вмешивался. Самая же большая тайна политического сыска состояла в том, что с высоты трона, также без выходных и праздников, за Тайной экспедицией строго доглядывал всевидящий глаз императрицы. И наверняка она поначалу раз-другой наставила нового генерал-прокурора: «Шешковскому советами не докучайте. Сей кнутобойщик дело свое знает».

Впрочем, Екатерина II, кажется, с того времени стала намеренно создавать Шешковскому славу «кнутобойщика». Чтобы в пугало его превратить – хотя и не такое ужасное, каким был «генерал-инквизитор» Шувалов, – а на его фоне выгодно оттенить собственное милосердие матушки-императрицы.

*  *  *

В таких обстоятельствах за 1764 г. с.-петербургская Тайная экспедиция вынесла приговоры по 20-ти делам   [279]. 8 из них расследовали губернские и воеводские канцелярии, арестовав по ним 13 человек, причем по трем делам трех дворян-лжедоносителей «из милосердия Ея И.В.» освободили от штрафа   [280]. 12 дел расследовал сам Шешковский; по ним в С.-Петербургской крепости содержались 43 колодника.

Из 12-ти поступивших доносов ложным Шешковский счел только один: крестьянин – по его заключению, «из злобы» – обвинил свою помещицу в «злоумышлении на здравие Ея И.В.», «желая привести ее к огорчению» и «чая получить себе от холопства свободу» после того как та секла его и его мать, а потом обоих «сажала на цепь»   [281]. Насчет «злобы» он, конечно, не ошибся. И приговор, вынесенный крестьянину, посчитал справедливым: ссылка в Нерчинск.

С особым тщанием Шешковский расследовал «гвардейские» дела.

23 февраля малороссиянин И. Алексеев явился во дворец и подал через дежурного генерала Екатерине II донос на солдата л.-гв. Семеновского полка В. Петелина. Тот будто бы вел «продерзкие речи» о «графе Римской империи» Григории Орлове: «Что за великой барин? Ему можно тотчас голову сломить. Мы сломили голову и императору». А дальше уже злоумышлял на «измену против Е.И.В.» и поносил честь Е.И.В. «злыми и вредительными словами»: «Мы вольны, и государыня в наших руках – ей и года не царствовать, а будет у нас государем Иван Антонович. Мы все четыре полка в одном согласии». Екатерина II немедля поручила расследование Суворову и Вяземскому. Сам солдат и свидетели, названные доносителем, были расторопно арестованы офицерами Суворова и очутились в крепости – в руках Шешковского. Допросами, очными ставками, а где надо и батогами, он доказал виновность Петелина. Однако ж ни реального «изменнического намерения», ни сообщников не обнаружил. И приговор оказался неожиданно мягким: по приказу императрицы солдат-семеновец был сослан в Тобольский гарнизон   [282].

Похоже, она, чувствуя себя все увереннее на троне, решила глубже не «копать», дабы не раздражать гвардию.

В апреле в казематах Тайной экспедиции, по доносу своего капрала, очутились шестеро преображенцев-гренадер. Они обсуждали слухи о готовящемся походе, и отчего-то им припомнилось, что, дескать, бывший император тоже все в поход собирался, «а вот чем кончилось». Троих самых разговорчивых, исключив из гвардии, разбросали по дальним гарнизонам. Прочих, дабы опять же не раздражать гвардию, «для праздника Святыя Пасхи» освободили   [283].

А уже в мае в руках Шешковского оказались измайловцы – сержант, восемь гренадер, два гобоиста, каптенармус и фельдшер. По приказу Екатерины II их опять арестовал и сам участвовал в расследовании Суворов. Всех их капельмейстер Штарцер обвинил в обсуждении – весьма горячем, посредством матерных выражений и определений – любовной связи императрицы с «Гришкой» Орловым. В пылу обсуждения родилась «продерзкая» двусмысленность: «Вот опять сказан поход, а Бог знает – все трется да мнется – конечно, будет такая ж, как и прежде, тревога». Шешковский тщательно просеял всю компанию через «привод в застенок»: отделял действительно говоривших от всего лишь слушавших, выяснял подлинный смысл произнесенного и искал «разсевателей». Однако арестованные, точно сговорившись, все как один показывали на оставшихся на свободе.

Шешковский готов был «копать» дальше, предложил произвести новые аресты. Но Суворов и Вяземский уже давно сообразили, что Екатерина II опасается возбудить недовольство в гвардии арестами, розысками и суровыми приговорами. И тактично посоветовали ей прекратить «изыскания», сославшись на риск «навесть на кого невинного подозрение». Императрица, конечно, оценила и сообразительность их, и услужливую тактичность. Ей и ее ближайшему окружению ничего более и не оставалось: судя по «продерзким речам», гвардия уже привыкла к своим особым «вольностям» – дерзкому самовольству в мыслях, словах и поступках. Полупьяный разгул гвардейцев в дни «славной революции» помнил весь С.-Петербург... В общем, нанесение «обиды» гвардии было чревато волнениями и даже попыткой нового переворота. Поэтому трех гренадер, арестованных позже всех по показаниям первых обвиняемых, Суворов и Вяземский предложили освободить, а остальных, наказав плетьми, сослать в отдаленные гарнизоны. Екатерина II с таким приговором согласилась, да к тому же нашла возможность щедрее продемонстрировать свое «матернее» милосердие: освободила еще одного гренадера, который «на произносителя тех слов имел неудовольствие». А вот иностранца-доносителя, вместо того чтобы вознаградить, велела «выслать с абшитом за границу», то есть уволить со службы без пенсии   [284].

Вся гвардия узнала о мягком наказании и печальной участи доносителя. На то императрица и рассчитывала. Она словно хотела «по-матернему» назидательно втолковать гвардии: «продерзостей» в свой адрес не дозволяю, слышать о них более не желаю и доносителей на гвардейцев поощрять не стану.

1 июня Екатерина II лично прислала к Шешковскому, в крепость, вахмистра Н. Сагайдовского и прапорщика-гусара М. Войновича. Оба явились к ней во дворец с доносом не на кого-нибудь, а на генерал-поручика Алексея Петровича Мельгунова. Ближайший сподвижник Петра III, один из трех персон, «доверенностью удостоенных» принимать на его имя доносы по «первому и второму пунктам», в момент «славной революции» он сохранил верность императору, за что был «вознагражден» арестом и опалой. Но все же, ценя его ум и начальственные способности, Екатерина II назначила его генерал-губернатором только что образованной Новороссийской губернии, «устройство» которой ему предстояло начать с нуля.

Вахмистр сообщил, что Мельгунов в разговоре с другими генералами будто бы заявил: «Бывший государь жив, а вместо ево подложен мертвой». А прапорщик – что тот же Мельгунов в сентябре 1763 г. якобы говорил премьер-майору гвардии Н. Рославлеву, проходившему по делу Ф. Хитрово и сосланному в Украйну, в его подчинение: «Бывший император жив и послан в Шлюшин (Простонародное название Шлиссерльбурга. – С.К.), а для тово ево послали, што Орлов хочет з государынею венчаться».

Оба служили в крепости Св. Елизаветы, недавно построенной на правом берегу реки Ингул, в Новороссии. Они быстро сговорились, и Войнович доложил о «продерзких речах» Мельгунова коменданту крепости подполковнику Я. Едземировичу. Тот в ответ заявил: «Хочешь – иди доноси». А сам тут же доложил о намерении прапорщика самому Мельгунову. Генерал-поручик «рассердился» и у президента Военной коллегии графа З.Г. Чернышева «выхлопотал» Войновичу перевод в сибирский гарнизон. И вот когда «по нево из Военной коллегии прислали», Войнович убедил Сагайдовского вместе покинуть крепость, добраться до С.-Петербурга и донести самой императрице. И им это удалось. Не помог ли им кто из военных начальников, недовольных требовательностью Мельгунова?

Донос по всем признакам походил на ложный, да уж больно щекотливой была его «материя». Шешковский дотошно сверял их показания, выяснял, не «злоба» ли ими движет. И пришел к выводу: доносители не лгут. Решение, как продолжить дело, принимала Екатерина II. Оно последовало без промедления: обоих отпустить, взяв слово, «о чем были спрашиваны и что показали, до окончания живота своего никому ни под каким видом не сказывать»   [285].

И доносители, и все, на кого они донесли, в том числе и любимец Петра III генерал-поручик Мельгунов, продолжили в добром здравии служить Отечеству и матушке-государыне. Мельгунова она потом называла «очень и очень полезным человеком государству». Но помнила: «продерзкие речи» его свято хранятся в архиве Тайной экспедиции. Знал ли об этом сам Мельгунов? Скорее всего, знал и тоже помнил, а посему милосердие «матернее» ценил как никто и платил за него верной службой.

В июне же очутился в каземате С.-Петербургской крепости рейтар л.-гв. Конного полка А. Якимов. Согласно доносу солдата-преображенца С. Андреева, тот заявил ему: «Как государыня пойдет в поход, так Иван Антонович примет престол, уже две роты у нас согласны, да согласиться надо нам всей гвардии». Шешковский начал допрашивать – рейтар потянул за собой капрала, сержанта и еще трех солдат. И опять Шешковский выяснял во всех тонкостях, кто просто «разглашал», кто «разглашал с прибавкой», а кто слышал все и не донес. Установил главное: «о согласии двух рот речи совсем есть вымышленные». Вяземский, докладывая императрице о деле, предложил приговорить двух солдат к битью плетьми и ссылке вместе с третьим в сибирские гарнизоны, а сержанта, капрала и солдата, признавшихся «без обличения», перевести в армейские полки с чинами поручика, подпоручика и прапорщика. Екатерина II согласилась, в очередной раз продемонстрировав «матернее» милосердие   [286].

Не столь уж трудно представить, как бы Петр Великий распорядился жизнью и смертью гвардейских офицеров, попавших в Тайную канцелярию за разговоры о том, что царевич Алексей жив и, как только государь пойдет в поход, примет престол при содействии гвардии. Всего-то четыре десятка лет прошло... Вообще, судя по этим делам 1764 г., Екатерина II превратила Тайную экспедицию не только в орудие упрочения своего положения на троне, но и в тонкий инструмент, своего рода камертон, позволяющий регулировать, настраивать ее взаимоотношения с дворянством в лице гвардии.

Была у нее и другая, не менее важная, причина проявлять милосердие и не запугивать гвардию и двор Тайной экспедицией. Еще при Елизавете Петровне она поняла, что Тайная канцелярия столь же ужасна, сколь и необходима. Но поняла и другое: страшная слава этого «адского судилища» дискредитирует правителей России в глазах просвещенной Европы, где уже витают идеи гуманизма, а по рукам ходят воспоминания бывших узников инквизиции, вызывая негодование и осуждение ее террора. Став императрицей, она взглянула на это с высоты трона: обосновывая свою легитимность и укрепляя свою власть, важно искоренять не только заговоры, но и кривотолки, «враки» о заговорах, которые сами по себе порождают сомнения в прочности ее положения на троне. А посему нельзя злоупотреблять Тайной экспедицией, прилюдно размахивать ею, словно палач топором. Позже она напишет в «Антидоте»: «Во многих странах господствует заблуждение, будто в России заговоры столь же обыкновенны, как грибы после дождя... К этому подало повод злоупотребление Тайною канцеляриею... Эта канцелярия была пугалом, бесполезным для страны и весьма вредным относительно чужих краев, в которых она поселяла заблуждение о непрочности правительства»   [287]. И в словесном многоличии своем она была велика.

30 июля сержант-измайловец А. Малыгин донес лично Суворову, что его сослуживец сержант В. Морозов будто бы тяжко сокрушался: «Обидели птенца Ивана Антоновича». Тот не мешкая арестовал Морозова и, как уже случалось, не отправил его в Тайную экспедицию, а, привезя к себе в дом Шешковского, допросил «у себя». И лишь когда сержант показал на актуариуса Л. Петрова – обратился к Вяземскому. Вместе рассудили: «Как актуариуса спросить, то он покажет на другова, а другой на третьего». И решили до возвращения императрицы в С.-Петербург следствие оставить, дабы не «навести между лехкомысленных людей какого-либо пустого сумнения и развращенных толкований». Морозова отпустили. Однако установили за ним негласный надзор: Вяземский поручил Суворову приказать «наисекретнейше иметь за поступками сержанта... примечание». Новый генерал-прокурор быстро поднаторел в политическом сыске и проникся взглядами императрицы на предпочтительность «разведывательных» методов. И они не ошиблись. Получив в Риге протокол, Екатерина II одобрила: «Хорошо зделано»   [288].

Одобрила в тот самый день, когда 24-летний подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Мирович – «сын и внук бунтовщиков», как называла его потом Екатерина II, – попытался вызволить 24-летнего же принца Иоанна Антоновича из Шлиссельбургской крепости. Таинственный «колодник № 1» был убит караульными (на то у них была секретная инструкция: умертвить, если его попытаются освободить), а Мировича схватили. 15 сентября по приговору Сената он был казнен. При всем своем лицедействе Екатерина II едва могла скрыть удовольствованье исходом «шлиссельбургской нелепы».

Чужеземные дипломаты чутко прислушивались к слухам об арестах в гвардии и «здешних волнениях», целенаправленно собирали их и добросовестно сообщали в свои столицы. Иным С.-Петербург представлялся в виде, как образно выразился австрийский посланник, «огромной массы горючих материалов с поджигателями на каждом углу»   [289]. Но при этом прусский посланник граф Сольмс куда более проницательно заметил: «Среди всех этих смут императрица остается непоколебимою, и так как она имеет усердных шпионов, то до настоящего времени могла предупреждать возникавшие заговоры»   [290]. Сам того не подозревая, он дал высокую оценку работе Тайной экспедиции секретаря Шешковского.

Тем более высокую, что почти никто, как и он сам, не ведал о ней, глубоко запрятанной в недрах Сената. Не ведал почти никто и о подлинном техническом руководителе ее оперативно-розыскной работы – неприметном сенатском секретаре Шешковском. Как не ведал и о верховной руководительнице и наставнице политического сыска – императрице Екатерине II.

И до сих пор, кстати, о том не ведают даже самые сведущие и известные исследователи «осмнадцатого века»   [291].

Впереди Степана Ивановича Шешковского ждали заслуженное под указующей дланью императрицы безграничное ее доверие, нарочито раздутая мрачная слава «кнутобойщика», чин тайного советника, скромный надгробный камень на кладбище Александро-Невской лавры и память на века...

*  *  *

Итак, Екатерина II на словах не ставила под сомнение реформу тайного политического сыска, начатую Петром III. На деле же, унаследовав ее, она перехватила, преобразила ее, приспособила под себя, направила на упрочение собственной самодержавной власти.

При этом «преображении» Екатерина II поддержала и продолжила реформу на важнейшем направлении: избавить центральные учреждения политического сыска от работы вхолостую, от расследований о «ложном сказывании слова и дела», дать толчок совершенствованию розыска, прежде всего за счет сбора сведений о доносителях, обвиняемых и свидетелях на месте. Губернский аппарат, приняв на себя отсеивание ложных доносов и предварительное расследование около половины всех дел, позволил более чем вдвое сократить штат центральных учреждений политического сыска. За 1762–1764 гг. с.-петербургская и московская Тайные экспедиции «растеряли» 13 служителей из 22-х, полученных от Канцелярии тайных розыскных дел и ее московской Конторы. Все это позволило значительно уменьшить «непроизводительные» затраты сил, времени и денег на политический сыск.

Однако, проводя в жизнь такие направления реформы, как расширение «вольности» дворянства за счет привилегий в сфере политического сыска и передачу его под контроль верхов бюрократической аристократии, Екатерина II добилась результата, в котором инициаторы реформы совершенно не узнали своего замысла.

После переворота 28 июня 1762 г. она столкнулась с валом «продерзких речей» о печальной участи Петра III, об отсутствии у нее прав на российский престол и ее «комнатных» делах. Эти «продерзкие речи» свидетельствовали о недовольстве ею и началом ее правления. Недовольство обнаружили и верхи бюрократической аристократии в лице Сената, сразу ощутившие противодействие молодой императрицы их олигархическим претензиям, и гвардейцы–участники переворота.

Поэтому для укрепления своего положения на троне Екатерина II, перечеркнув замысел Петра III и его окружения, изъяла Тайные экспедиции из ведения Сената и его конторы, поставила их под свой личный контроль и глубоко засекретила их деятельность.

Свою «контрреформу» политического сыска Екатерина II провела за один год. Любители периодизации могли бы выделить три этапа.

Первый – с июля по август 1762 г. – разовые поручения особо приближенным сенаторам и генерал-прокурору Сената руководить расследованиями «важных» дел с.-петербургской Тайной экспедиции и вынесение приговоров по ним ею лично.

Второй – с октября 1762 по июнь 1763 гг. – полное отстранение Сената от дел московской Тайной экспедиции и окончательное подчинение ее генерал-прокурору и двум-трем доверенным сенаторам, усиление через генерал-прокурора контроля за деятельностью Тайной экспедиции, оставшейся в С.-Петербурге в ведении и в составе Сенатской конторы.

Третий – с июля 1963 г. – подчинение Тайной экспедиции при Сенатской конторе московскому генерал-губернатору, а Тайной экспедиции Сената – генерал-прокурору и особо приближенным сенаторам, общее руководство обеими через генерал-прокурора.

«Контрреформа» была точно выверена и оптимально «ограничена». Екатерина II не последовала примеру Анны Ивановны: не воссоздала обособленного учреждения тайного политического сыска по образцу Канцелярии тайных розыскных дел. С одной стороны, она закрыла верхам бюрократической аристократии доступ к Тайным экспедициям, с другой  – оставила их замаскированными в недрах разбухшего сенатского аппарата. Эту «контрреформу» можно считать первым шагом Екатерины II по пути лишения Сената реальной политической власти и возвышения генерал-прокурора.

Одновременно Екатерина II положила конец расширению дворянских привилегий в сфере политического сыска, тихо, по-канцелярски, похоронив далеко идущие предложения Комиссии о вольности дворянской 1763 г.

Опасаясь, однако, отрицательной реакции «первенствующего» сословия, Екатерина II провела «контрреформу» продуманно, выдержанно, сочетая осторожное лавирование с последовательностью и неуклонностью. А добившись своего, поставив Тайные экспедиции под свой контроль, так направляла и наставляла их, чтобы даже в делах о заговорах не задеть сильно интересы дворянства, прежде всего гвардии, и не подмочить собственную репутацию милосердной, просвещенной правительницы.

В отличие от Петра III она не то что не гнушалась лично вникать в дела Тайных экспедиций – вникала охотно, предельно заинтересованно. Она старалась углубиться в детали, познать «кухню» сыска. По делам, наиболее важным с точки зрения безопасности ее собственной власти, лично направляла следствие и утверждала приговор. Она ясно видела перспективность дел и чутко распознавала политические последствия приговоров. В отличие от Петра III ей достало политической воли, инстинкта власти, государственного ума и «контрреформу» провести, и всех недовольных ею и ее правлением отвратить от новой «славной революции».

Екатерина II ускорила медленный процесс совершенствования политического сыска. Оценив и широко используя психологические приемы, ранее найденные и наработанные самими учреждениями политического сыска, она на практике стремилась развивать их. Она способствовала совершенствованию и управления политическим сыском, и его организации, и его оперативно-розыскной работы. Именно она выстроила систему «прокладок» и «ширм». Именно она стала насаждать «секретное разведывание» через доверенные «глаза и уши». И именно по ее настоянию много строже стала соблюдаться тайность как организации, так и деятельности политического сыска.

Под руководством Екатерины II архаичная дубина «розыска по слову и делу» стала превращаться в многофункциональный политический инструмент. Она использовала его и для изучения политических настроений населения, и для воздействия на общественное мнение с целью создания образа милостивой и просвещенной правительницы, и для настройки взаимоотношений с дворянством, и, самое главное, для жесткого, но соразмерного пресечения реальных угроз ее власти.

В итоге, понукаемый и наставляемый ею, политический сыск «вышел из застенка» на поиски государственных преступников, стал расползаться по всей империи через «глаза и уши». Аресты по доносам все чаще дополнялись «секретным разведыванием». На смену пассивному ожиданию доносов, получению их самотеком от доносителей приходил целенаправленный сбор сведений о злоумышленниках и их злых умыслах. В казематах и застенках физические методы воздействия на обвиняемых и доносителей уступали место психологическим, «душесловным». Дыба и заплечные мастера остались не у дел, им на смену приходили мастера «задушевных разговоров» – в том смысле задушевных, что они могли вывернуть наизнанку всю душу обвиняемого. Смягчились наказания, в первую очередь и особенно – в отношении дворян.

Эпоха варварского сыска в России уходила в прошлое...


[1] Анисимов Е.В. Дыба и кнут: Политический сыск и русское общество в XIII веке. М., 1999; Он же. Русская пытка: Политический сыск в России XVIII века. СПб., 2004; Каменский А.Б. От Петра I до Павла I: Реформы в России XVIII века. М., 1999; Он же. Система безопасности государства в Российской империи XVIII в. // Государственная безопасность России: История и современность. М., 2004; Курукин И.В. Эпоха «дворских бурь»: Очерки политической истории послепетровской России, 1725–1762 гг. Рязань, 2003; Курукин И.В., Никулина Е.А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. М., 2008; и др.

[2] Голикова Н.Б. Политические процессы при Петре I: По материалам Преображенского приказа. М., 1957. С. 13–15.

[3] Полное собрание законов Российской империи: Собрание 1-е (ПСЗРИ-1). СПб., 1830. Т. IV. № 1918; Голикова Н.Б. Указ. соч. С. 14.

[4] Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. Харьков, 1900. С. 78–91.

[5] Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 179, 184, 219–220; Новомбергский Н.Я. Слово и дело государевы (материалы). Т. 2. Томск, 1909. С. 246н.

[6] Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 191–192; 256–257; Голикова Н.Б. Указ. соч. С. 33; Анисимов Е.В. Дыба и кнут... С. 110–111; Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 47, 73, 75.

[7] Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 350.

[8] Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 24, 294; Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 350.

[9] См.: Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1983. С. 79–81, 86–87.

[10] Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 244, 349–350, 352–353.

[11] Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 26–27.

[12] Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 246з, 350.

[13] Веретенников В.И. Из истории Тайной канцелярии, 1731–1762 г. Харьков, 1911. С. 3–4, 30–31; Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 352–353.

[14] Воскресенский Н.А. Законодательные акты Петра I. М.; Л., 1945. С. 361–364; Голикова Н.Б. Указ. соч. С. 53; Ерошкин Н.П. Указ. соч. С. 87.

[15] Воскресенский Н.А. Указ. соч. С. 362–364, 366–367.

[16] ПСЗРИ-1. Т. IV. № 1918; Т. XI. № 3984.

[17] Голикова Н.Б. Указ. соч. С. 53.

[18] Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 168.

[19] Веретенников В.И. Из истории Тайной канцелярии, 1731–1762 г. С. 31.

[20] Анисимов Е.В. Дыба и кнут... С. 716.

[21] РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 87–89.

[22] Голикова Н.Б. Указ. соч. С. 53, 185.

[23] Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 168.

[24] Тайная канцелярия в царствование императрицы Елизаветы Петровны, 1741–1761 // Русская старина. 1875. Вып. 3. С. 525–527.

[25] РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 87. Л. 105, 164.

[26] РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 87–89.

[27] Там же.

[28] Голикова Н.Б. Указ. соч. С. 183.

[29] РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 87–89.

[30] Голикова Н.Б. Указ. соч. С. 184.

[31] Там же. С. 53, 182, 184.

[32] Там же. С. 185.

[33] Там же. С. 52–53.

[34] Там же. С. 55, 160–163, 182–184.

[35] Там же. С. 26.

[36] Там же. С. 26–27.

[37] Там же. С. 27.

[38] Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 346.

[39] РГАДА. Ф. 16. Д. 235, ч. 1. Л. 4–4об.; Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 244.

[40] Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 245–246, 246е; Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 288.

[41] Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 244.

[42] Там же. С. 245–246.

[43] Голикова Н.Б. Указ. соч. С. 182, 185; Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 195–199.

[44] См.: Очерки истории СССР: XVIII в. М., 1962. С. 135.

[45] ПСЗРИ-1. Т. VIII. № 5528.

[46] РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 87–89.

[47] Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 307.

[48] Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 307; Веретенников В.И. Из истории Тайной канцелярии, 1731–1762 г. С. 104.

[49] РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 87. Л. 16, 154, 228; Д. 266, ч. 88. Л. 54, 156; Д. 266, ч. 89. Л. 38, 170, 186 и др.

[50] РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 87. Л. 188, 208, 225; Д. 266, ч. 88. Л. 21, 95, 178; Д. 266, ч. 89. Л. 56 и др.

[51] РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 87. Л. 20; Д. 266, ч. 88. Л. 68, 107, 114; Д. 266, ч. 89. Л. 187, 207.

[52] ПСЗРИ-1. Т. XI. № 8572; РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 87–89.

[53] РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 89. Л. 20–24.

[54] Болотов А.Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков. СПб., 1870. Т. I. С. 75.

[55] Там же. С. 92–93.

[56] См.: Латкин В.Н. Законодательные комиссии в России в XVIII ст. СПб., 1887. Т. 1. С. 80–83.

[57] Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 323–324.

[58] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 6436. Л. 125–126об.; Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 107–108.

[59] РГАДА. Ф. 7. Д. 2040. Л. 2–9об.

[60] РГАДА. Ф. 7. Д. 2040. Л. 8.

[61] Там же. Л. 10–36.

[62] См.: Веретенников В.И. Из истории Тайной канцелярии, 1731–1762 г. С. 60–65.

[63] Проекты уголовного уложения 1754–1766 годов. СПб., 1882. С. 5–6.

[64] Там же. С. 82–84.

[65] Екатерина II. Записки императрицы Екатерины Второй. СПб., 1907. С. 101.

[66] РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 87. Л. 63; Д. 266, ч. 88. Л. 12, 133–136, 148, 194.

[67] Веретенников В.И. Из истории Тайной канцелярии, 1731–1762 г. С. 161.

[68] Донесения французского поверенного за 1727–1739 гг. // Сборник Русского исторического общества. Т. LXXXVI. СПб., 1893. С. 197.

[69] Штелин Я.Я. Записки Штелина о Петре Третьем, императоре Всероссийском // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1866. Кн. 4. С. 104.

[70] Екатерина II. Записки... С. 102, 103, 141.

[71] Там же. С. 116.

[72] Там же. С. 170–171, 182–183, 290–291.

[73] Штелин Я.Я. Записки... С. 98.

[74] РГАДА. Ф. 7. Д. 269, ч. 25. Л. 12–20; Д. 269, ч. 26. Л. 20, 35, 37; Ф. 203. Д. 1. Л. 254–256об.

[75] Штелин Я.Я. Записки... С. 102.

[76] РГАДА. Ф. 7. Д. 269, ч. 26. Л. 25.

[77] РГАДА. Ф. 248. Оп. 137. Д. 3427. Л. 75.

[78] Арсеньев А.В. Старинные дела об оскорблении Величества // Исторический вестник. 1881. Март. С. 583.

[79] Ключевский В.О. Новая Русская история. Ч. 2. М., 1884. С. 129.

[80] Шильдер Н.К. Император Павел Первый. СПб., 1901. С. 19.

[81] Иконников В.С. Страница из истории Екатерининского наказа (об отмене пытки в России). Киев, 1890. С. 17; Бильбасов В.А. История Екатерины Второй. Т. 2. СПб., 1891. С. 193–194; и др.

[82] Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 358–365; Веретенников В.И. Из истории Тайной канцелярии, 1731–1762 г. С. 116–119.

[83] Самойлов В. Возникновение Тайной экспедиции при Сенате // Вопросы истории. 1948. № 6. С. 79–81.

[84] Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 221–224.

[85] Там же. С. 222–227.

[86] ПСЗРИ-1. Т. VII. № 4427; Т. XLIV. Ч. 2. № 4659; Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 223–226.

[87] Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 230–232.

[88] Там же. С. 232–236, 238–242, 256–257.

[89] Протоколы, журналы и указы Верховного тайного совета // Сборник Русского исторического общества. Т. LXIII. СПб., 1887. С. 559–560, 652; Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 242–245, 256–259, 262.

[90] Протоколы, журналы и указы Верховного тайного совета // Сборник Русского исторического общества. Т. XCIV. СПб., 1894. С. 448–449.

[91] Ерошкин Н.П. Указ. соч. С. 101–102.

[92] Протоколы, журналы и указы Верховного тайного совета // Сборник Русского исторического общества. Т. XCIV. С. 448–449; Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 242–255, 259.

[93] ПСЗРИ-1. Т.VIII. № 5727; Веретенников В.И. История Тайной канцелярии петровского времени. С. 263–264.

[94] Веретенников В.И. Из истории Тайной канцелярии, 1731–1762 г. С. 6–7; Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 246о.

[95] Веретенников В.И. Из истории Тайной канцелярии, 1731–1762 г. С. 90.

[96] История Правительствующего Сената за двести лет, 1711–1911. Т. 2. СПб., 1911. С. 155–157.

[97] РГАДА. Ф. 7. Д. 2040. Л. 37–53.

[98] Мизере. Дневник статского советника Мизере о службе при Петре III // Русский архив. 1911. № 5. С. 11.

[99] Щебальский П. Политическая система Петра III. М., 1870. С. 170.

[100] Дмитрий Васильевич Волков, 1718–1785 // Русская старина. 1874. Т. XI. С. 484.

[101] Мизере. Указ. соч. С. 11.

[102] РГАДА. Ф. 9. Оп. 5. Д. 43. Л. 7–14.

[103] ПСЗРИ-1. Т. XV. № 1445.

[104] РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 90. Л. 203–204об.

[105] РГАДА. Ф. 248. Оп. 137. Д. 3427. Л. 196–196об.

[106] РГАДА. Ф. 9. Оп. 5. Д. 43. Л. 39.

[107] РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 158–422.

[108] Болотов А.Т. Указ. соч. С. 171.

[109] Новомбергский Н.Я. Указ. соч. С. 325.

[110] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 6436. Л. 125–126об.; Корсаков А. Степан Иванович Шешковский (1727 – 1794) // Исторический вестник. 1885. Декабрь. С. 655–668.

[111] РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 119–126; Д. 2056. Л. 12–12об.

[112] РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 126–128.

[113] РГАДА. Ф. 248. Оп. 137. Д. 3428. Л. 352.

[114] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 6436. Л. 125–126об.

[115] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 6436. Л. 124–126; Д. 7053. Л. 57.

[116] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 6436. Л. 125–126об.

[117] Там же. Л. 66–67.

[118] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 6436. Л. 123; Д. 7053. Л. 93, 351.

[119] РГАДА. Ф. 7. Д. 2051. Л. 66–68.

[120] РГАДА. Ф. 248. Оп. 97. Д. 7667. Л. 7.

[121] РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. Д. 397. Л. 1об.; Ф. 248. Оп. 97. Д. 7667. Л. 7.

[122] РГАДА. Ф. 7. Д. 2051. Л. 32–34.

[123] РГАДА. Ф. 248. Оп. 97. Д. 7667. Л. 1–6об., 17–59.

[124] РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 8–110.

[125] РГАДА. Ф. 248. Оп. 97. Д. 7667. Л. 7–8об.

[126] РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 152–152об.

[127] РГАДА. Ф. 248. Оп. 97. Д. 7667. Л. 9–16.

[128] Там же. Л. 1–6об., 17–59.

[129] РГАДА. Ф. 248. Оп. 137. Д. 3430. Л. 531–531об.

[130] РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 6–7.

[131] Там же. Л. 111–117об.

[132] РГАДА. Ф. 349. Д. 6931. Л. 3.

[133] РГАДА. Ф. 248. Оп. 137. Д. 3428. Л. 600.

[134] РГАДА. Ф. 248. Оп. 137. Д. 3430. Л. 531–532.

[135] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 6436. Л. 125–126об.; Оп. 137. Д. 3430. Л. 532–532об.

[136] РГАДА. Ф. 349. Д. 6939. Л. 1–4.

[137] Каменский А.Б. Система безопасности государства в Российской империи XVIII в. С. 70–71.

[138] Анисимов Е.В. Дыба и кнут... С. 128; Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 108, 109, 111.

[139] РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 157; Ф. 248. Оп. 137. Д. 3427. Л. 196–196об.

[140] РГАДА. Ф. 7. Д. 2048, ч. 2. Л. 318–324об.

[141] РГАДА. Ф. 7. Д. 269, ч. 26. Л. 1–10; Д. 2041. Л. 132–132об.

[142] РГАДА. Ф. 7. Д. 2051. Л. 16–22.

[143] Там же. Л. 22–30.

[144] РГАДА. Ф. 7. Д. 2044, ч. 1. Л. 1–9; Д. 2051. Л. 16–31, 38, 58–65, 78–92.

[145] РГАДА. Ф. 7. Д. 2051. Л. 43–55об., 60–62об.; Д. 2041. Л. 111–117.

[146] РГАДА. Ф. 7. Д. 269, ч. 26. Л. 11, 32; Д. 2041. Л. 129–131об., 150.

[147] РГАДА.Ф. 203. Д. 2. Л. 110–124; Ф. 11. Д. 832. Л. 82.

[148] РГАДА. Ф. 7. Д. 2051. Л. 66–68об.

[149] Там же. Л. 89.

[150] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 6436. Л. 254–254об.

[151] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 7053. Л. 353, 368.

[152] РГАДА. Ф. 248. Оп. 97. Д. 7667. Л. 98–102, 116–119.

[153] Там же. Л. 1–6об., 17–83.

[154] Там же. Л. 90–90об., 105–107, 111–113об., 120–129.

[155] РГАДА. Ф. 248. Оп. 137.  Д. 3430. Л. 531–532

[156] РГАДА. Ф. 7. Д. 266, ч. 87–89. Д. 2051; Ф. 248. Оп. 97. Д. 7667.

[157] РГАДА. Ф. 248. Оп. 97. Д. 7667. Л. 111–113об., 120–120об.; 129–132.

[158] Болотов А.Т. Указ. соч. С. 270.

[159] Сиверс Д. Записки // Русский архив. 1909. № 7. С. 521.

[160] Рюльер. История и анекдоты революции в России в 1762 г. // Переворот 1762 года. М., 1911. С. 26; Бильбасов В.А. История Екатерины Второй. Т. 1. СПб., 1890. С. 427.

[161] Мизере. Указ. соч. С. 12; Штелин Я.Я. Указ. соч. С. 118.

[162] Екатерина II. Записки... С. 520, 695–696; Донесения графа Мерси д’Аржанто императрице Марии-Терезии и государственному канцлеру Кауницу-Ритбергу // Сборник Русского исторического общества. Т. XVIII. СПб., 1876. С. 416.

[163] Донесения графа Мерси д’Аржанто... С. 222.

[164] Штелин Я.Я. Указ. соч. С. 98.

[165] Дашкова Е.Р. Записки княгини Дашковой. СПб., 1907. С. 33–45; Екатерина II. Записки... С. 563.

[166] Екатерина II. Записки... С. 563–564, 569.

[167] Семевский М. Шесть месяцев из русской истории: Очерк царствования императора Петра III, 1761–1762 гг. // Отечественные записки. 1867. Сентябрь. Кн. I. С. 57.

[168] Анисимов Е.В. Дыба и кнут... С. 125.

[169] Курукин И.В. Эпоха «дворских бурь»... С. 395.

[170] Елисеева О. Екатерина Великая. М., 2010. С. 122–123.

[171] РГАДА. Ф. 7. Д. 269, ч. 26. Л. 1–2.  Д. 2043, ч.1. Л. 8–9.

[172] РГАДА. Ф. 248. Оп. 97. Д. 7667. Л. 138–139; Сенатский архив. Т. XI. СПб., 1904. С. 203.

[173] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 1. Л. 19–20.

[174] РГАДА. Ф. 248. Оп. 41. Д. 3384. Л. 397, 401; Оп. 79. Д. 6436. Л. 334.

[175] РГАДА. Ф. 168. Д. 206. Л. 1–3об; Ф. 248. Оп.137. Д. 3432. Л. 2–3.

[176] РГАДА. Ф. 248. Оп. 137. Д. 3428. Л. 446–471об.; Д. 3433. Л. 302–309.

[177] РГАДА. Ф. 7. Д. 2065. Л. 22–31.

[178] РГАДА. Ф. 248. Оп. 41. Д. 3378. Л. 337.

[179] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 1. Л. 21; Д. 2065. Л. 15–19.

[180] РГАДА. Ф. 248. Оп. 41. Д. 3378. Л. 338–339; Оп. 137. Д. 3433. Л. 65.

[181] РГАДА. Ф. 7. Д. 2068. Л. 3–5.

[182] Там же. Л. 7–21.

[183] РГАДА. Ф. 7. Д. 2048, ч. 2. Л. 179.

[184] РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 482. Л. 89; Ф. 7. Д. 2043, ч. 2. Л. 64.

[185] РГАДА. Ф. 7. Д. 2048, ч. 2. Л. 179.

[186] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 7053. Л. 135, 138об., 180–185; Д. 7066. Л. 47–47об., 52–53об., 272–273; Оп. 41. Д. 3389. Л. 654.

[187] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 1. Л. 24–26, 50–52, 76; Ф. 248. Оп. 41. Д. 3389. Л. 7об.

[188] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 1. Л. 27–35, 50–56, 66–70, 83–89; Д. 2043, ч. 2; Л. 10–15, 30–31, 49, 55–58, 73–74.

[189] РГАДА. Ф. 7. Д. 2046, ч. 1/2. Л. 11–13, ч. 1/3. Л. 2–27.

[190] РГАДА. Ф. 248. Оп. 137. Д. 3433. Л. 311–311об., 395.

[191] Державин Г.Р. Записки // Соч. Т. 6. СПб., 1871. С. 436.

[192] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 6436. Л. 351.

[193] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 7063. Л. 47–50об., 83–84, 188–189, 262–267.

[194] РГАДА. Ф. 7. Д. 2048, ч. 1. Л. 208–209.

[195] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 1. Л. 36–46.

[196] Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 170–171.

[197] РГАДА. Ф. 5. Д. 91. Л. 42; Бумаги императрицы Екатерины II // Сборник Русского исторического общества. Т. VII. СПб., 1871. С. 162.

[198] См.: Елисеева О. Екатерина Великая. М., 2010. С. 299–301.

[199] См.: Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 171–175.

[200] РГАДА. Ф. 6. Д. 396. Л. 2–18, 148–148об.; Ф. 7. Д. 2043, ч. 1. Л. 58–61.

[201] Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 178–179.

[202] Дипломатическая переписка английских послов и посланников при Русском дворе // Сборник Русского исторического общества. Т. XII. СПб., 1873. C. 46.

[203] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 1. Л. 48–49; Д. 2066. Л. 1–1об.

[204] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 2. Л. 19; Д. 2074. Л. 7, 9, 12.

[205] РГАДА. Ф. 7. Д. 2075. Л. 1; Д. 2074. Л. 3; Д. 2061. Л. 4.

[206] РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 482. Л. 109.

[207] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 2. Л. 37, 39, 45 и др.

[208] РГАДА. Ф. 248. Оп. 137. Д. 3435. Л. 1; Ф. 168. Д. 5. Л. 146, 157–158, 166–167; Ф. 7. Д. 2043, ч. 2. Л. 9–22.

[209] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 1. Л. 47, 55, 70–70об., 76; Д. 2065. Л. 8–9.

[210] РГАДА. Ф. 7. Д. 2048, ч. 2. Л. 178–180, 187; Ф. 248. Оп. 41. Д. 3389. Л. 15.

[211] РГАДА. Ф. 7. Д. 2046, ч.1/2. Л. 11–13; Д. 2046, ч.1/3. Л. 6, 9, 15, 19.

[212] ПСЗРИ-1. Т. XVI. № 11687.

[213] РГАДА. Ф. 248. Оп. 137. Д. 3434. Л. 37; Ф. 7. Д. 2048, ч. 2. Л. 382–404.

[214] Дипломатическая переписка прусских посланников при Русском дворе 1763–1764 г. // Сборник Русского исторического общества. Т. XXII. СПб., 1878. С. 43.

[215] РГАДА. Ф. 168. Д. 206. Л. 8об., 16–17.

[216] РГАДА. Ф. 7. Д. 2048, ч. 2. Л. 321.

[217] Там же. Л. 233–234.

[218] Бумаги императрицы Екатерины II. С. 232–233.

[219] РГАДА. Ф. 16. Д. 235, ч. 1. Л. 1–2.

[220] РГАДА. Ф. 16. Д. 235, ч. 1. Л. 11–20, 47–50.

[221] Бумаги императрицы Екатерины II. С. 254–266.

[222] РГАДА. Ф. 7. Д. 2080. Л. 2–4; Донесения графа Мерси д’Аржанто императрице Марии-Терезии и государственному канцлеру Кауницу-Ритбергу // Сборник Русского исторического общества. Т. XXXXVI. СПб., 1885. С. 408.

[223] Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 256–260.

[224] Там же. С. 258.

[225] См.: Елисеева О. Указ. соч. С. 303–306.

[226] РГАДА. Ф. 5. Д. 91. Л. 18; Письма императрицы Екатерины Великой к фельдмаршалу графу Петру Семеновичу Салтыкову, 1762–1771 // Русский архив. 1886. № 9. С. 12–13.

[227] РГАДА. Ф. 5. Д. 108. Л. 17–17об.; Письма императрицы Екатерины Великой к фельдмаршалу графу Петру Семеновичу Салтыкову... С. 12.

[228] Бильбасов В.А. Указ. соч. Т. 2. С. 261.

[229] Бумаги императрицы Екатерины II. С. 279–283.

[230] РГАДА. Ф. 16. Д. 5. Л. 207, 214; Д. 168, ч. 3. Л. 345об.–346.

[231] РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 515. Л. 62–62об.; Бумаги императрицы Екатерины II. С. 293–294; Письма императрицы Екатерины Великой к фельдмаршалу графу Петру Семеновичу Салтыкову... С. 13.

[232] Бумаги императрицы Екатерины II. С. 294.

[233] Граф Джон Бекингхэмпшир при дворе Екатерины II (1762–1765 гг.) // Русская старина. 1902. Вып. 2. С. 442.

[234] ПСЗРИ-1. Т. XVI. № 11843; Бумаги императрицы Екатерины II. С. 295–296.

[235] РГАДА. Ф. 5. Д. 91. Л. 23; Бумаги императрицы Екатерины II. С. 298.

[236] РГАДА. Ф. 7. Д. 2046, ч. 1/6. Л. 57об.–58об.; Письма императрицы Екатерины Великой к фельдмаршалу графу Петру Семеновичу Салтыкову... С. 16.

[237] РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. Д. 535. Л. 3.

[238] РГАДА. Ф. 7. Д. 2046, ч. 1/12. Л. 1; Ф. 248. Оп. 79. Д. 6437. Л. 870об.

[239] РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. Д. 535. Л. 13–14.

[240] РГАДА. Ф. 7. Д. 2046, ч. 1/6. Л. 59–63.

[241] Там же. Л. 26–28об., 56–111об.

[242] РГАДА. Ф. 7. Д. 2048, ч. 2. Л. 146–148.

[243] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 3. Л. 11–12, 71, 73, 77–78об.; Д. 2048, ч. 1. Л. 101, 102, 127.

[244] Письма императрицы Екатерины Великой к фельдмаршалу графу Петру Семеновичу Салтыкову... С. 19.

[245] РГАДА. Ф. 7. Д. 2139. Л. 8об., 9об.

[246] РГАДА. Ф. 7. Д. 2049. Л. 10–10об.; Ф. 349. Д. 7048. Л. 23–23об.; Ф. 10. Оп. 3. Д. 535. Л. 32.

[247] РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 423–424.

[248] Там же. Л. 2.

[249] РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. Д. 535. Л. 10; Ф. 349. Д. 7034. Л. 1–7. Д. 7082. Л. 1.

[250] РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. Д. 233. Л. 3; Д. 535. Л. 81, 85, 127–128, 138.

[251] РГАДА. Ф. 349. Д. 4048. Л. 29–38.

[252] См.: Ерошкин Н.П. Указ. соч. С. 102–103.

[253] ПСЗРИ-1. Т. XVI. № 11989.

[254] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 6437. Л. 835–841, 855.

[255] РГАДА. Ф. 16. Д. 169, ч. 14. Л. 320, 356об.

[256] РГАДА. Ф. 7. Д. 2046, ч.1/12. Л. 1–2об.

[257] Письма императрицы Екатерины Великой к фельдмаршалу графу Петру Семеновичу Салтыкову... С. 23–24.

[258] РГАДА. Ф. 16. Д. 169, ч. 14а. Л. 667об.–668.

[259] РГАДА. Ф. 16. Д. 168, ч. 3. Л. 528; Д. 169, ч. 14а. Л. 668об.

[260] Курукин И.В., Никулина Е.А. Указ. соч. С. 108.

[261] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 7063. Л. 373–376; Ф. 7. Д. 2056. Л. 19–19об.

[262] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 6443. Л. 31–36.

[263] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 6436. Л. 338–347об.

[264] Бумаги императрицы Екатерины II. С. 214.

[265] РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 4. Л. 7об.

[266] РГАДА. Ф. 16. Д. 163. Л. 79–124; Д. 168, ч. 3. Л. 369–371.

[267] РГАДА. Ф. 7. Д. 2049. Л. 9.

[268] РГАДА. Ф. 7. Д. 2056. Л. 11.

[269] Бумаги императрицы Екатерины II. С. 349.

[270] РГАДА. Ф. 5. Д. 91. Л. 137–138.

[271] РГАДА. Ф. 248. Оп. 79. Д. 7080. Л. 134об.; Д. 6437. Л. 857–869; Сенатский архив. Т. XIII. СПб., 1909. С. 509, 513.

[272] РГАДА. Ф. 7. Д. 2048, ч. 1. Л. 144; Д. 2049. Л. 61; Сенатский архив. Т. XIV. СПб., 1910. С. 186, 454.

[273] Сенатский архив. Т. XIV. С. 5.

[274] РГАДА. Ф. 5. Д. 98. Л. 1; Бумаги императрицы Екатерины II. С. 349.

[275] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 3. Л. 13.

[276] Там же. Л. 23.

[277] Письма и записки императрицы Екатерины Второй к графу Никите Ивановичу Панину // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1863. Кн. 2. С. 6–7.

[278] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 3. Л. 27–62.

[279] Там же. Л. 10–76.

[280] Там же. Л. 13, 19, 30.

[281] Там же. Л. 32–33.

[282] Там же. Л. 14–15.

[283] Там же. Л. 27–29.

[284] Там же. Л. 37–41.

[285] РГАДА. Ф. 7. Д. 2161. Л. 1–4.

[286] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 3. Л. 50–54.

[287] Екатерина II. Антидот // Осмнадцатый век. Кн. 4. М., 1869. С. 300–301.

[288] РГАДА. Ф. 7. Д. 2043, ч. 3. Л. 63–64.

[289] Дипломатическая переписка английских послов и посланников при Русском дворе. С. 188; Донесения графа Мерси д’Аржанто императрице Марии-Терезии и государственному канцлеру Кауницу-Ритбергу // Сборник Русского исторического общества. Т. XXXXVI. С. 549.

[290] Дипломатическая переписка прусских посланников при Русском дворе 1763–1764 г. С. 95.

[291] См.: Елисеева О. Указ. соч. С. 306, 308.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.