Александр Лазаревич Станиславский: заметки об Учителе | Учителя об учителях | «Учителя об учителях»

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная «Учителя об учителях» Александр Лазаревич Станиславский: заметки об Учителе  
Александр Лазаревич Станиславский: заметки об Учителе

А.Б. Каменский

Эти короткие и несколько бессвязные заметки посвящены моему Учителю – Александру Лазаревичу Станиславскому, доктору исторических наук, профессору, заведующему кафедрой вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института, известному специалисту по истории России XVI-XVII вв. Бессвязность же их объясняется следующим. Все самое важное, что должен передать Учитель ученику – увлеченность наукой, вкус к исследовательской работе, представления о научной этике – все это, подтвержденное личным примером, я, действительно, от него получил. И если бы дело ограничивалось лишь этим, то и тогда речь шла бы о человеке, сыгравшем в моем становлении как историка определяющую роль. Но случилось так, что эта роль в моей судьбе была еще более значительной, особенно если учесть, что я никогда непосредственно не учился у Александра Лазаревича, не был его студентом, да и не мог быть, поскольку, когда мы познакомились, а само знакомство было совершенно случайным, он еще не преподавал в ИАИ, а я, хоть и был в ту пору студентом, но другого вуза. Однако именно Александр Лазаревич уже тогда, при первом знакомстве предложил мне тему для научных занятий, которая спустя несколько лет, достаточно неожиданно и для него, и для меня самого переросла в тему кандидатской диссертации. Тут стоит заметить, что в восприятии Станиславского занятия исследовательской работой были естественным состоянием человека, единственно возможной формой существования, и потому мне он предложил тему для занятий вовсе не для того,  например, чтобы у меня было о чем написать дипломную работу, а чтобы и мою жизнь сделать в его понимании полноценной. Просто ему казалось странным и неестественным, что студент-историк не «занимается» чем-то определенным. Вскоре именно по его рекомендации меня приняли на работу в Центральный государственный архив древних актов, а почти десять лет спустя – в ИАИ. Иначе говоря, тем, кем я стал, я в полной мере обязан Александру Лазаревичу. Но что еще важнее, несмотря на 15-летнюю разницу в возрасте, наше, как уже сказано, случайное знакомство довольно быстро переросло в длившуюся более десяти лет дружбу. Парадоксально, но именно эти обстоятельства делают мою задачу написать о Станиславском – Учителе особенно сложной, поскольку совсем непросто отделить то, что характеризует Александра Лазаревича в этом качестве, от того, что связано с ним в моей памяти как просто с очень близким мне человеком. Впрочем, даже если бы мне удалось осуществить подобную противоестественную селекцию, результат, вероятно, был бы не слишком удачным. Наверное, вообще Учитель тем и отличается от обычного преподавателя, что не просто обучает ученика ремеслу, но воздействует на него как личность.

Александр Лазаревич был личностью цельной и необыкновенно яркой. Спустя годы после его кончины я несколько раз, к своему удивлению, узнавал, что знакомство и общение с ним, иногда мимолетное, оставило глубокий след в памяти многих коллег, с которым он никогда не был особенно близок. Проще всего было бы сказать, что главными свойствами его личности – свойствами, которые невозможно было сразу же не заметить, были подлинная интеллигентность и, как следствие этого, безусловная порядочность, деликатность и доброжелательность, готовность придти на помощь – советом, консультацией, практическими действиями. Но также уже при первом знакомстве становилось ясно, что это человек неординарный, обладающий ярким, искрометным, или, как отмечали многие уже после его смерти, моцартовским талантом. И все же, главной его чертой была увлеченность историей, беззаветная ей преданность. Отношение к истории было для него даже своеобразным мерилом оценки людей. Он мог сказать о ком-нибудь из коллег: «Он/она – человек хороший, умный, но историю не любит». И это звучало как окончательный приговор, сразу же выводивший человека за рамки круга потенциально близких ему людей. В оценке научного творчества коллег он был бескомпромиссен, а иногда даже резок. Его собственную исследовательскую работу отличала величайшая научная добросовестность, и того же он требовал от других. Для него было немыслимо не изучить все существующие источники по теме, не познакомиться со всей историографией. Помню, как однажды в моем присутствии он объяснял одной аспирантке, что ей необходимо прочитать статью немецкого историка по теме ее диссертации и был глубоко возмущен, когда она ответила, что не может этого сделать по причине незнания немецкого языка.

Когда мы познакомились, Александр Лазаревич работал в Архиве Академии наук, занимался комплектованием личных фондов и нередко с присущим ему тонким юмором и иронией рассказывал о своем общении со вдовами академиков и членов-корреспондентов. Параллельно он готовил к изданию неопубликованные труды С.Б. Веселовского и также параллельно занимался тем, что было ему интереснее всего и что впоследствии стало его докторской диссертацией. Мы постоянно встречались в Архиве древних актов, подолгу стояли на лестничной площадке или в курилке архива, обсуждая его и мои архивные разыскания. Часто к нам присоединялись другие посетители архива – маститые ученые и аспиранты, студенты-дипломники и архивисты. Надо сказать, что буквально в первые месяцы моей работы в ЦГАДА Александр Лазаревич познакомил меня со многими известными историками, чьи имена до этого я знал лишь по публикациям и многие из которых казались мне в ту пору настоящими небожителями. При этом, представляя меня, мой Учитель прежде всего как самую важную характеристику называл тему моих занятий - ту, которую он мне предложил и к освоению которой я тогда только-только приступил, а уж затем добавлял, что я являюсь сотрудником архива. Он, однако, никак не обозначал начальную стадию моих научных штудий, а по заинтересованной и уважительной реакции тех, с кем он меня знакомил, я, сам еще не способный сказать ничего конкретного о результатах этих штудий, убеждался, что занимаюсь делом вполне серьезным. Очень часто я становился свидетелем бесед Александра Лазаревича с В.И. Корецким, Б.Н. Флорей, В.Д. Назаровым, Б.Л. Фонкичем, М.Я. Волковым, А.И. Юхтом, Н.Ф. Демидовой, Р.В. Овчинниковым, Е.Н. Швейковской и многими другими тогдашними постоянными посетителями читального зала архива. Как ни странно, но кажется, в этих разговорах практически никогда не обсуждали околонаучные сплетни,  не «перемывали кости» коллегам. Это были именно разговоры об истории, о проблемах науки, о методологии научного поиска и работы с источниками. Для меня эти разговоры были самой лучшей, самой ценной школой. Причем, ценность услышанного была не только и, может быть, не столько в конкретной информации, которую я жадно впитывал, сколько в проявлявшемся в этих беседах отношении к науке.

Часто за советом к Александру Лазаревичу подходили писавшие в ту пору свои кандидатские диссертации М.Лукичев, Б.Морозов, В.Иванов, Н.Рогожин, С.Сметанина, А.Павлов, А.Медушевский, В.Козляков и многие другие. Никто из них не был его аспирантом, но он был известен как, во-первых, замечательный знаток архивных фондов, а во-вторых, как человек широчайших познаний, которыми всегда охотно и щедро делился – в особенности с теми, в ком угадывал такую же любовь к истории, какая была свойственна ему самому. Более того, при обсуждении той или иной научной проблемы, подчас достаточно далекой от его собственных научных интересов или даже такой, о которой он слышал впервые, Александр Лазаревич нередко начинал «продуцировать» новые идеи, которые подчас становились центральными в исследованиях тех, с кем он говорил. Он вообще необычайно щедро делился и знаниями, и идеями, и подчас уникальными архивными находками. Эта его щедрость, помимо душевных качеств, объяснялась просто: у него было много и знаний, и идей, и находок. Иногда этой его щедростью пользовались не вполне корректно. Так, однажды он поделился идеей оригинального научного исследования с одним известным ученым, а вскоре узнал, что тот предложил ее в виде темы кандидатской диссертации своему аспиранту. Впрочем, убедившись, что этот аспирант – человек, искренне увлеченный наукой, Станиславский принялся ему помогать так, как если бы сам был его научным руководителем. В другой раз маститый преуспевающий коллега, которому Александр Лазаревич дал прочесть рукопись своей докторской диссертации, поспешил заказать в архиве документы, ссылки на которые нашел у Станиславского. Александр Лазаревич возмутился, но его возмущения хватило на один вечер, а уже на следующий день он совершенно спокойно сказал мне по телефону: «Ну, что ж, значит ему очень нужно. У него ведь не так много находок, как у меня, а я от этого не обеднею».

Примерно в конце 1979 г. я принес Александру Лазаревичу свою первую статью. Он прочел ее с карандашом в руках, не оставив от моего первоначального текста почти ни одного «живого места». Быть может, если бы он просто вернул статью со всеми своими замечаниями и исправлениями, у меня опустились бы руки, и я бы решил, что ученая стезя не для меня. Но он с таким предельным тактом, деликатностью и таким едва ли не извиняющимся тоном объяснил мне значение каждой своей пометки, что я не только не испытал обиды и разочарования, но, напротив, мне захотелось тут же приняться за полное переписывание статьи. Точно так же он правил и последующие мои сочинения, и я с удовлетворением замечал, что исправлений становилось все меньше, т.е. и это тоже было настоящей учебой, обучением тому, как следует писать научные тексты. Впрочем, когда спустя несколько лет, уже опубликовав две-три статьи, я в своей очередной работе попытался выйти на более высокий уровень концептуальных обобщений, Александр Лазаревич прямо и без обиняков сказал: «это вам, видимо, еще рано». И опять сказано это было таким тоном, что обидеться было невозможно.

Когда Станиславский начал преподавать в Историко-архивном институте, а я, опять же с его помощью, прикрепился в качестве соискателя к кафедре вспомогательных исторических дисциплин, мне много раз приходилось быть свидетелем его общения со студентами. Пожалуй, своего рода показателем его к ним отношения было то, что, проходя по коридору института и отвечая на приветствия студентов, он вежливо раскланивался с девушками, а едва ли не всем молодым людям пожимал руки. В его общении со студентами не было ни высокомерия, ни панибратства: он всегда говорил с ними уважительно и деликатно, причем одинаково со всеми, независимо от того, каким было его отношение к тому или иному студенту в действительности. Доброжелательным и уважительным было и его отношение к коллегам по кафедре. Он искренне любил кафедру, на которой когда-то учился, был счастлив, когда получил возможность на ней работать и гордился тем, что ему неожиданно довелось ею руководить. Ему хотелось, чтобы кафедра стала настоящим коллективом единомышленников, связанных общностью целей и отношения к делу, и он расстраивался, когда обнаруживал в ком-то из коллег равнодушие. Помню, как на похоронах Александра Лазаревича Владимир Борисович Кобрин, которому удалось поработать под его началом совсем недолго, говорил о том, как был поражен, когда, придя впервые на заседание кафедры, услышал, как ее заведующий начал заседание обращением «Друзья мои!». Надо полагать, это был резкий контраст со всем предшествующим опытом Кобрина.

При всей своей влюбленности в науку и поглощенности ею Александр Лазаревич совсем не был сугубо кабинетным ученым, сосредоточенным только на своих изысканиях. Он был человеком широко и разносторонне образованным, живо интересовавшимся литературой, искусством, кино, театром. А еще он был страстным грибником. Причем умел находить грибы там, где никому другому не приходило в голову их искать, например, по дороге от метро до архива. Летом 1986 г. мы вместе отдыхали в небольшом литовском городке. Буквально сразу же по приезде Станиславский потребовал, чтобы я повел его в лес. Чтобы попасть туда, надо было пересечь главную городскую площадь, посреди которой находится небольшой сквер. Мы шли по дорожке сквера, когда Александр Лазаревич вдруг прыгнул в сторону и вернулся, держа в руках два большущих дубовика. Идти дальше в лес уже не имело смысла.

Начало перестройки он воспринял с огромным энтузиазмом, и мы практически каждый день обсуждали происходящее по телефону, радуясь уже самой возможности свободно говорить в трубку то, что еще так недавно можно было произносить только шепотом. И все же, как историк, он был настроен не слишком оптимистично и даже однажды, уже незадолго до своей смерти сказал фразу, смысл которой дошел до меня лишь много позже: «Беда русской истории в том, что она, к сожалению, конечна». Были ли эти слова пророческими, нам еще предстоит узнать.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.