Историк советской культуры - гвардии капитан Людмила Зак | Учителя об учителях | «Учителя об учителях»

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная «Учителя об учителях» Историк советской культуры - гвардии капитан Людмила Зак  
Историк советской культуры - гвардии капитан Людмила Зак

Т.Ю. Красовицкая

В августе 1941 г. Людмила Марковна Зак добровольно вступила в ряды Красной Армии, став политбойцом 139 дивизии народного ополчения г. Москвы. Участвовала в боях под Ельней и на дальних подступах к Москве, на Западном фронте. Одновременно она была и медсестрой, и политруком санитарной роты. Очень трудно представить себе после того, что опубликовано в последние годы о войне, эту не просто красивую, а очень красивую москвичку из, как сказали бы сегодня, ”элитной” московской семьи,  ушедшую добровольно в августе 1941 г. под Ельню… И отчим Людмилы Марковны, и ее мать были из музыкально-артистической среды. Для Людмилы же Марковны участие в войне не считалось чем-то особенным. Никогда в ее отношении к этому периоду своей жизни не звучало: ”Мы рисковали для вас жизнью, а вы…”. С марта 1943 г. Людмила Марковна  снова в действующей армии как политработник на Белорусском фронте. Участвовала в боях по освобождению Брянска, Белоруссии, Польши. После тяжелой болезни и длительного пребывания в госпитале была демобилизована в звании капитана в отставке.

С октября 1952 г. Людмила Марковна начинает преподавательскую деятельность в Московском государственном историко-архивном институте. С 1969 г. по 1988 г. Л.М. Зак работала старшим научным сотрудником НИИ культуры Министерства культуры СССР и одновременно была профессором Московского государственного педагогического института им. Ленина. Она продолжала читать лекционные курсы по истории СССР, истории культуры, историографии, руководить дипломниками и аспирантами.  Людмила Марковна занесена в Книгу почета НИИ культуры, но я точно знаю, что только Историко-архивный институт был самым любимым местом ее работы.

Мне кажется, что участие в войне сформировало и особые черты  характера Людмилы Марковны. Из моего опыта общения с нею осталось ощущение, что романтик и лирик каким-то образом оставалась гвардии капитаном: человеком, который тебя всегда стремится подвигнуть на что-то, но в трудный момент – прикрыть, если сам не справляешься. Студенты ее называли “мама Зак”, и я так ее вскоре стала называть. Студенческие прозвища есть у многих педагогов. С ним, конечно, к преподавателю не принято обращаться. Однако оно весьма скоро стало и просто моим обращением к ней. И, сначала с удивлением, а затем привыкнув, она даже удивленно посматривала, когда в официальной обстановке приходилось обращаться к ней по имени и отчеству: дескать, ну что же ты стесняешься?  Кажется, ей доставляло удовольствие это обращение даже в официальной обстановке. Она им гордилась.  Это обращение было очень точным, органичным для нее, и было ею заслужено. И какой-то отзвук войны в нем все-таки есть. Это от нее услышала я далеко не сразу понятый смысл слов: “Мать слышит, как под ее ребенком трава растет”. Вероятно, так чутко вслушиваться во  все, что тебя окружает, учит война: потерять жизнь можно в любую секунду. По сути, матери отпустившей от себя ребенка в жизнь, полную разных неожиданностей, прямых угроз, (а рано или поздно необходимо это делать), приходится вслушиваться в нее. Этой интуицией должен обладать и историк. Она очень помогает ему, когда он идет по следу источников. Но это чувство нужно суметь привить своему ученику. Очень непростая задача…

Я - ученица Людмилы Марковны Зак, и отношение ее к себе как к собственному и весьма трудному ребенку является  драгоценной частью и моей жизни, и уже собственного, во многом у нее перенятого, преподавательского опыта.

Я обязана ей выбором исследовательской проблемы еще с III курса, с курсовой работы, когда она мне сказала, что это тема, которой я буду заниматься всю свою жизнь, хотя всего-то нужно было проанализировать только что изданные сборники по истории культурного строительства в Чувашии и в Казахстане. Ничего в моем тогдашнем понимании интересного. Почему я должна была бы заниматься этим всю жизнь, было непонятно.

И это непонимание сказалось и на отношении моем к докладу, да и на наших отношениях с Людмилой Марковной. Поскольку я появилась в семинаре к концу осеннего семестра, нужно было объяснить, почему. Но ей нельзя было кратко сообщить, мол, так и так, была в декретном отпуске. Это был долгий первый разговор с Людмилой Марковной. Без таких разговоров не обходилось распределение тем.  Вскоре я рассказывала ей уже и о том, как вообще попала в 1964 г. в МГИАИ,  что, приехав с Северного Кавказа, даже не подозревала о его существовании и вообще в Москву ехать поступать в институт не собиралась. Почему-то я собиралась поступать в Харьковский авиационный институт. Но что-то меня в поезде перед выходом в Харькове остановило, я стала сомневаться в своих “математических” знаниях. Доплатив за билет, доехала до Москвы, но уже внимательнее прочитав список московских вузов. Зайдя в МГУ, узнала от кого-то, что там конкурс на истфак 6 человек на место и испугалась. Список всех российских вузов замыкал МГИАИ. По наивности я решила, раз он в списке последний, то потому, наверное, что туда никто не идет. О том, что в МГИАИ был конкурс не 6, а 24 человека на место, я узнала, уже прочитав свою фамилию в списке поступивших. Вместе посмеялись.

С первых дней, совершенно ни в чем не ориентируясь, слышала обрывки уже “бывалых” студентов о преподавателях. Но вплоть до конца первого семестра III курса я Людмилы Марковны не знала. Рано позвали замуж, вскоре родилась дочка, и лекций Л.М. Зак, (а она читала общий курс истории СССР, начиная с 1917 г. и включая войну), я практически не слышала.

Она спросила: знаешь ли ты Веру Красовицкую? Я ответила, что это тетка моего мужа. Людмила Марковна сказала, что ее мама дружила с Верой, что она помнит, как она прекрасно пела и спросила: а ты знаешь, что Вера пела в кинофильме “Весна” за Любовь Орлову. (Известная песня “Все стало вокруг голубым и зеленым…”). Я об этом знала. Мама Зак как-то очень быстро перевела разговор на то, а сама-то ты откуда? Почему я ей стала рассказывать, что в моих документах неверно указана национальность – аджарка, не помню. Как и о том, что отцу после возвращения с фронта мама, работавшая “в органах” сумела изменить  из-за высылки карачаевцев в годы войны запись в графе “национальность”. Естественно, и в  моем паспорте я оказалась записанной аджаркой. Но мама Зак умела так расположить к себе, что скрыть эту, никакого отношения не имеющую к учебному процессу неточность, было невозможно. Впрочем, как-то уже “отложилось”, что не все в документах, даже, собственных – правда. Что это – исторический факт. Позже она меня научит понимать, что это – проблема. Я рассказала о том, что карачаевцев высылали, так и так. Вначале отец при отступлении спасал маму во время бомбежки, когда она эвакуировалась из Луганска, а после войны мама спасала отца от депортации… Вот она, война и ее отзвуки в учениках. Она сказала: “Надо же, если бы не бомбежка, и не ссылка, может быть, и тебя бы не было?!”. Я сказала: “Наверное, или я была бы какой-нибудь другой”.

Вот это понимание того, что каждый, в том числе и ты сама, при ином складывании условий и обстоятельств, есть другой, на тебя не похожий, было важным. Но я никак не могла “пристроить” это ее понимание к тому, что мне предстояло сделать в курсовой работе. Никак не могла я “пристроить” ее видение меня в этой теме и из моих ей рассказов о том, что в семье моего мужа обладала отличным голосом не только Вера, которую она сама встречала на каких-то фронтовых концертах, а и ее сестра Анна. Анин голос в Берлине услышал мой свекор, пришел на голос… Так встретились брат с сестрой в первые майские дни 1945 г.

Я это рассказывала как какую-то семейную историю. Но историк советской культуры видела во мне некую игру судьбы c избежавшим депортации прокурором-карачаевцем и русской девушкой, в итоге - и со мной, вышедшей в Москве замуж за еврея. Скорее всего, ей виделся во мне какой-то “замес” разных судеб, культур, традиций, их отзвук во мне. Она видела, я пока еще нет… Я, конечно, помню лишь какие-то факты, которые рассказывала, но что-то было в интонации нашего разговора, что сформировало в ней некоторое упорство: настоять на той теме, которую она мне предложила. У меня-то, напротив, рождалась надежда, что она предложит мне другую тему, а не анализ этих злосчастных сборников…

Когда я появилась на занятиях, темы наиболее интересных докладов были разобраны. Это были прекрасные темы. Нашей группе завидовали студенты других групп. В чем же было их отличие? Вряд ли мы его понимали, опыта-то еще никакого не было. Но теперь я понимаю, что Людмила Марковна формулировала темы так, чтобы они, заключая в себе некую проблемную ситуацию, были персонифицированы. В центре доклада должен был стоять человек,  будь то Н.И. Вавилов, коль цель доклада была о науке, В.Э. Мейерхольд, Ю. Любимов, О. Ефремов – о театре, М. Кольцов – об Испании. Это был интересный педагогический прием: человек всегда интересен, это не сухие процессы, тенденции, закономерности, которые, конечно, важны для исторической науки, но увидеть в этих процессах и закономерностях нужно было человека. Это заставляло и студента помимо официальных документов искать “человеческие” источники.

Причем, как это было принято в институте, доклады делались уже с привлечением архивного материала. Помню, Марина Смирнова по договоренности Людмилы Марковны с Ю. Любимовым была допущена к работе с архивами Таганки, кто-то ходил в архив «Современника» и т.д. Зоя Сторчевая делала доклад о помощи советских культурных деятелей Испании в 30-е годы.

Людмила Марковна лично знала и дружила со многими известными деятелями советской культуры. У нее были хорошие отношения со всей редакцией “Нового мира”, с самим А.Т. Твардовским (она снимала дачу с ним по соседству на Красной Пахре), с Ю. Трифоновым, с Ю. Любимовым, с О. Ефремовым и его коллегами по “Современнику”. Она лично не знала Мейерхольда, но в 30-е годы видела его спектакли, знала тех, кто был знаком с М. Кольцовым. Конечно, интеллигентская Москва была в курсе событий тех лет… Умение дружить и дорожить дружбой работников театров, архивов, библиотек создавало ее студентам особые условия для работы в библиотеках и архивах. Своим искренним интересом к человеку она его влюбляла в себя… Людмиле Марковне студенты  “названивали” допоздна, чтобы рассказать о том, что нашел в архиве. Она внимательно выслушивала рассказы обо всех находках, направляла и уточняла ход поисков. Лишь однажды она повторила мне известную репризу Марии Мироновой: “Я стою босиком в коридоре, а что случилось?!”. В столице была полночь...

Каждая новая публикация о тех деятелях культуры, о ком старались говорить еще с оглядкой, публиковать что-то крайне осторожно, вызывала у нее огромный интерес, она добавляла что-то от себя, что еще не могло быть опубликовано. Это придавало студентам энтузиазм, стремление сравнивать, что введено в научный оборот, а что еще лежит в архивах неопубликованное, думать над тем, почему это еще не издано. Выходу каждой хорошей художественной книги  она радовалась, тут же рассказывала о ней студентам. Книга извлекалась из ее объемистой сумки, видавшей виды, зачитывались наиболее интересные места… О том, что “сын за отца не отвечает” она нам прочитала в 1967-1968 годы, задолго до официальной публикации. Помню переписанный ее четким почерком текст поэмы. Помню из ее уст и стихи Твардовского, написанные на Пражские события 1968 г.:

«Что делать мне с тобой, моя присяга?

Где взять слова, чтоб рассказать о том,

Как в сорок пятом нас встречала Прага

И как встречала в шестьдесят восьмом…”.

Выход каждого романа Ю. Трифонова, публикация “Мастера и Маргариты” М. Булгакова, бои Твардовского в “Новом мире”, позднее, публикация “Детей Арбата” А. Рыбакова были частью ее душевной работы, свидетельством победы над косностью, “с-о-б-ы-т-и-е-м”. Каждый спектакль Таганки был  “с-о-б-ы-т-и-е-м”. От нее я услышала и о стихах И. Бродского, и всю историю суда над ним. При этом она не была диссидентом, но это была ирония над фасадной риторикой советского режима. Она искренне считала, что эти публикации, эти спектакли не могут повредить сути строя, они лишь очистят его ото лжи и от грязи. Кроме того, она считала, что знакомство с такой литературой, с такими постановками прививает студентам хороший вкус. Помню, как она в каком-то разговоре о литературе сказала мне с некоторой подковыркой: “Ты, наверное, знаешь только Александра Блока?”. “Нет, - даже чуть обидевшись, ответила я, - знаю еще Жана - Ришара Блока, писал об Испании”. “Ну, а что ты знаешь о Марке Блоке?”. Так я студенткой получила из ее рук знаменитую “Апологию истории”…

Не всегда, конечно, она рассказывала то, что происходило в интеллигентских кругах всем студентам, но с теми, кто уже собирался с нею работать дальше, у нее устанавливались абсолютно доверительные отношения. Их целью было – искать правду в источнике, искать сами источники…

На этом фоне я и была уверена, что мне досталась тема абсолютно неинтересная. Никакой известной, трагической, выдающейся личности в ней не было. Не было этой “высокой ноты”, вернее, я ее не ощущала. Но Людмила Марковна постоянно твердила мне, что тема крайне важна и перспективна. Она считала что работы, которые исследовали проблемы культуры в национальных республиках, крайне важны, что никто этой проблемой в Москве не занимается. Не изучается ее важность для страны в целом. Я же не понимала, почему всю-то жизнь я должна ею заниматься?!

Ей предстояла трудная задача: влюбить меня в тему моего доклада. О том, что “высокий градус” взаимоотношения с темой, обязателен, я поняла, послушав доклад Анатолия Красавина о Николае Ивановиче Вавилове. Помню, вышел Толя, очень взволнованный, и начал с того, что: “Полгода стоит у меня на столе портрет этого человека. Я подолгу вглядываюсь в его лицо. Что требует от меня этот человек? Чем я ему обязан? Почему это мучает меня?”. Я понимала, что тема должна “зацепить”, без этого ничего не получится… Хороший доклад сделал Толя. Подводя итоги, мама Зак рассказала о страшной кончине знаменитого ученого…

К чему сводились ее наставления? Она откровенно говорила о том, что историю подделывают, переписывают, а о многих важных ее аспектах вообще не пишут. Россия – многонациональная страна и каждый народ в ее истории важен. Займись чувашами, увещевала меня она, это твоя тема, ты должна почувствовать ее, чуваши сделали прекрасный сборник. Пойми, для того, чтобы иметь ясность, полную картину, необходимо знать источники. Таково правило. Это прекрасно, что в республиках, наконец, начали издавать документы о развитии своих культур. Важно понять, какую позицию занимают составители сборников и почему они ее занимают. Историки всегда знают больше того, о чем пишут, особенно, то, о чем знать нежелательно. К сожалению, они вынуждены прибегать к различным ухищрениям, чтобы все-таки дать знать о том, о чем знать не позволялось. Научись читать между строк. Этому ты научишься, начав сравнивать, как публикуются источники. Подлинник – это главное, это та цель, к которой ты должна двигаться.

Но самое главное правило: делать выписки на одной стороне листа и с полями!!! На полях обязательна краткая запись – о чем этот документ!!! На юбилее в честь ее 75-летия я предложила в шутку тост за обучение писать на одной стороне листа с полями. Людмила Марковна чуть-чуть обиделась, сказав: “Неужели я только этому тебя научила”. Я ей ответила: “Не обижайтесь, вы даже не представляете, как это оказалось важно!”.

Я все внимательно слушала, какие-то зацепки стали появляться. Толя Красавин никогда, вероятно, и не узнает, что толкнуло меня: его фраза о портрете, стоящим перед ним. Но передо мной лежали только два сборника, в них были обязательные документы партии, документы о ликбезе, школе, подготовке учителей… Как мне в них увидеть что-то не абстрактное, а человеческое? Чем же они отличаются? Чем же они отличаются, черт их побери?

Людмила Марковна, требуя искать свой подход, рассказывала мне о Сакене Сейфуллине, казахском писателе. В библиотеке я нашла его работы, меня они, скажу честно, не увлекли. С чувашами дело обстояло еще труднее. Ее рассказы о том, что некоего Яковлева знал лично Ленин, тоже как-то не укладывались ни во что… Тогда она мне посоветовала пойти в архив.

И вот по следам сносок в этих сборниках я впервые отправилась в ЦГАОР. И когда мне принесли подлинники, я увидела, что в казахском сборнике, на что я вначале не обратила внимания, например, опущены подписи под документами. Сакен Сейфуллин, оказался не только писателем, но и наркомом просвещения Киргизской АССР. Но декрет о ликвидации неграмотности в Киргизской АССР подписан наркомом Ахмедом Байтурсуновым, подпись в оригинале документа есть, а в публикации она отсутствует… Почему? Внимательнее стала смотреть чувашский сборник. Там подписи сохранены… Кто такой Даниил Эльмень, в именном указателе чувашского сборника сказано… А кто такой Байтурсунов? Где о нем прочитать? Это сегодня я могу взять книгу Д. Аманжоловой, где целый абзац о нем. Но знала бы она, какие волнения мы пережили в 70-е годы, с Людмилой Марковной, уже перед защитой моей кандидатской диссертации потому, что в автореферате этого самого Байтурсунова  я упомянула среди первых национальных наркомов просвещения.

Забегая вперед, скажу, что из-за этого Байтурсунова у меня едва не сорвалась защита кандидатской диссертации. Пришлось переиздавать автореферат. Один казахский историк прислал Людмиле Марковне телеграмму, что с этой фамилией в автореферате меня ВАК не пропустит.

Но для подготовки доклада я пустилась в отыскание данных о Байтурсунове. В ЦГАОРе мне даже выдали дела с личными анкетами работников Наркомнаца. Дали мне их, вопреки существовавшим правилам, видимо для того, чтобы “отвязаться”. Пришла студентка, почти ребенок, все равно ничего не найдет, а если найдет, то не поймет!.. Я ничего и не поняла, лишь тщательно, на одной стороне листа, с полями, списала, что был в какой-то «Алаш-орде», писал стихи. Но дальше я дошла до зала диссертаций, и там, каким-то чудом мне, студентке выдали диссертацию сталинских годов, где говорилось о буржуазных националистах, вредителях и т.д. и т.п… Но и в чувашском сборнике об Эльмене говорилось примерно то же, о том же буржуазном национализме. Но  в его анкете в Наркомнаце я увидела, что сам он пишет о том, что он хлебопашец… Какой же он буржуазный националист?!

Хорошо, одно отличие уже нашла. Но что это за отличие? Одни указали фамилию, другие нет, ерунда какая-то… Дальше: почему чувашский сборник выстроен хронологически? Читаешь его и видишь, что ни в 1917, ни в 1920 г. до собственно культурных проблем дело не доходило, да и позже полно документов о борьбе с трахомой… В казахском сборнике документы разнесены по темам: школа, ликбез и … создается впечатление, что уже с октября 1917 г. там вовсю развивается культурное строительство. А где гражданская война? Это – второе отличие.

Повторяю, тема мне не нравилась, доклад был кратким и, собственно говоря, я и рассказала преимущественно о своих хождениях по архиву и читальному залу. Но заключение Людмилы Марковны оказалось неожиданным: “Хотя поведение нахальное, но взгляд зоркий. Если захочешь писать у меня дипломную работу, приходи”.

Думаю, что Людмилы Марковны были основания очень пожалеть о своем приглашении. На IV курсе будущие ее дипломники занимались у нее в спецсеминаре. Теперь она предложила мне тему о ГИТИСе. Эта тема мне очень понравилась: театр, интересные личности, в общем, много яркого, искусство, Луначарский… Я ринулась читать литературу о театре. Но … параллельно началась и полугодовая практика в архиве, обязательная в те годы.

Согласно теме, которой предстояло стать и темой дипломной работы, меня распределили на практику в ЦГА РСФСР, где о ГИТИСе, в фонде Наркомпроса должны были быть документы. С большим воодушевлением отправилась я на практику. ГИТИС я как тему полюбила…

Но в первый же день вместе с руководителем практики в архиве неожиданно появилась и Людмила Марковна. Чтобы это могло означать? Я, было, подумала, что, наверное, она хочет подробнее ввести нас в курс дела, наставить, чтобы за полгода мы эффективнее выявили документы. В том, что касалось меня, то по истории ГИТИСа. Но события стали разворачиваться совсем другие.

Оказывается, в ЦГА РСФСР из ЦГАОР накануне передали несколько неописанных мешков дел, принадлежащих фонду Наркомпроса, совершенно не обработанных. Поскольку они касались так называемых запретных дат, т.е., первых лет Советской власти, то уничтожить их было нельзя. А по причине, как тогда считалось, их незначительности, у работников архивов руки до их описания не доходили.

Тогда, как и многие, я воспринимала эти документы так, что это какая-то почти макулатура, работникам архивов не интересная, а студентов можно заставить эту ерунду разгрести… Мне предназначались 3 мешка этой “макулатуры”. Смотрела я на них с глубоким отвращением, поскольку здесь же, в этом архиве лежал фонд Наркомпроса, и там-то все, что мне нужно по ГИТИСу. Но Людмила Марковна, помня мое отношение к теме курсового доклада, стала мне аккуратно говорить о том, что тему моей дипломной работы хорошо бы сконцентрировать на содержимом этих 3 мешков.

- Как, а ГИТИС?!!! Опять чуваши!

- И не только чуваши?

- А кто еще?..

- Там их много, деточка…

- А ГИТИС? Хочу ГИТИС!...

Пересказывать эту историю сегодня и смешно, и грешно. Из архива мы ушли вместе, дорога по Бережковской набережной до Киевского вокзала была залита моими слезами, окрестности рыданиями (я не преувеличиваю, честное слово!), доехали до ее дома на Садово-Черногрязской. Там, на знаменитом угловом диване продолжались уговоры. Я рыдала в голос, Людмила Марковна, отвлекаясь от уговоров, садилась за свой письменный стол, что-то писала. Когда мои всхлипы ее доставали особенно сильно, отправляла на кухню, в ванну: пойди, умойся… Я возвращалась: она говорила: в этих трех мешках – все твое будущее, пойми же, наконец! Пойми же, что ГИТИС – это, конечно, тема интересная для дипломной работы, ну, может быть, затем, получится и статья. А в этих мешках, на самом деле, дна нет… Это на всю жизнь. Только путем давления она меня принудила взять эти мешки.

Что же было в этих мешках? В них были документы отдела просвещения национальных меньшинств Наркомпроса РСФСР, вся история формирования первых управленческих структур в Наркомнаце, драматическая история ухода первых национальных деятелей из Наркомнаца, от Сталина в Наркомпрос к Луначарскому. Чтобы понять, что находилось в этих мешках, предстояло их документ за документом разобрать по сюжетам, хронологии, сформировать из них 76 дел, оформить в описи, ввести в структуру фонда Наркомпроса РСФСР. Началась серьезная работа, но предстояло на ее основе сформулировать и тему диплома. Ей предшествовала работа в русле спецсеминара – источниковый анализ содержимого этих мешков. Я пришла к маме Зак и сказала, что раз уж ей так нравится их содержимое, то я его опишу в одной главе, а тема диплома будет охватывать 1917 – 1967 гг. Мама Зак посмотрела на меня и сказала: сначала разберись с 1918 годом… А потом поговорим… Это сегодня, куда ни взгляни, у кого ни спроси, тот и специалист по национальному вопросу…

Вначале Людмила Марковна проверяла каждую выписку из архива, каждый документ. Обсуждался его вид, содержание, строились предположения, чтобы оно означало, как вести поиск, чтобы узнать, что за люди его писали, кто они? Это приучало студента к внимательному, уважительному отношению к документу, побуждало к дальнейшему поиску, открывались совсем неведомые грани. Помню, в очередных выписках оказалась резолюция какого-то национального (опять чувашского) съезда деятелей культуры. Я сочла, что раз тема моя сводится к исследованию государственной структуры, то съезды в ней не важны. Нет, отвечала Людмила Марковна, ты смотришь на процесс, как на изначально нечто уже работающее, готовое, а ведь годы-то какие: все разрушено, все создается заново. Наверное, этот съезд как-то реагировал на создание властных структур. Ищи дальше. И в самом деле, из этих пресловутых мешков появлялись пожелтевшие листы, которые свидетельствовали о конфликтах, интригах, возмущениях, недостатках. Как-то она сказала: “Какое это интересное для историка время – революция и 20-е годы, есть, о чем писать. Чтобы ты писала о 1967 годе? Одни фанфары и юбилеи?! А здесь, посмотри, сколько всего разного, а какая борьба?..” Так возникало чувство и отношение к теме, как к живому организму, растущему, болеющему, обрастающему пониманием своих целей и задач.

Она говорила:

- Понимаешь, каждый сейчас начинает писать о каком-то одном народе, кто-то о казахах, кто-то о чувашах, кто-то о татарах. В целом о них кто-то напишет, опираясь на партийные директивы, общие, за общими оценками и установками нет “мяса истории”. И только у тебя в нелюбимых тобою мешках хранятся конкретные ответы и доказательства того, как это было на самом деле.

-    А почему же тогда, если эти документы так важны, их никто не описал, не ввел хотя бы в структуру архивного фонда.

-  А вот ответ на этот вопрос ты и будешь искать… Россия – страна многонациональная, и не понимать это опасно и неправильно. Ты посмотри, о чем говорят документы: вот революция, вот новый строй, новые порядки. О чем волнуются авторы документов? Как поймут эти новации разные народы? А вот это и я еще не знаю. Эти ответы ты получишь не скоро. В этой теме, говорю тебе, дна нет. Но твоя задача – показать, что уже в 1918 г. были те, кто это понимал, а нашли ли они ключ к своим вопросам? Ищи, изучай документы и думай!!!

Особая история сложилась с защитой дипломной работы. В 1968-1969 гг. произошла смена руководства МГИАИ. У института была репутация вольнодумного и много себе позволяющего. И понятно: институт рядом с Кремлем, только что произошли события в Чехословакии: институт бурлил, разговоры были вольные. В институте учились дети репрессированных, их в МГУ не брали. И в нашей группе было персональное дело об оценке введения советских войск в Чехословакию. И был разбор этого “дела”, дошедший до московских партийных верхов. Ушел наш интеллигентный и либеральный ректор Л.А. Никифоров, точнее, его сняли.

Для “наведения порядка” ректором был назначен С.И. Мурашов, от которого Министерству высшего образования таким способом удалось избавиться. В министерстве он занимал какую-то руководящую должность. Он пришел в Историко-архивный институт, ощущая себя не только его ректором, но вчера еще большим министерским начальником. Он взялся за дело круто, из института стали уходить любимые преподаватели, те же, кто вскоре, как и Людмила Марковна, покинут его, должны были в этих непростых условиях “довести” нас. А на ком легче всего доказать “неправильность” постановки работы в институте? Конечно, на дипломниках и содержании их дипломных работ.

Людмила Марковна понимая, что может случиться на моей защите, поскольку Мурашов был ярый сталинист, “устроила” защиту. Моими оппонентами были профессор И. Додонов c кафедры истории СССР и доцент Т. Смирнова с кафедры истории госучреждений. С их стороны неприятностей ожидать не приходилось. Работа оппонентам нравилась, они считали, что в ней есть серьезный задел для диссертации. Но председателем ГЭК был Мурашов. Накануне он устроил разнос на защите Тане Булгаковой (дочке писательницы Галины Серебряковой, бывшей замужем за репрессированными и Серебряковым, и за Сокольниковым). Таня писала дипломную работу у Е.А. Луцкого, что-то о декрете о земле… И все присутствующие знали, что больше Е.А. Луцкого о декрете о земле никто не знает, никто не писал. Все понимали, что дело не в качестве работы…

Понятное дело: начались “разборки”… Дипломники Мурашова никак не волновали. Завтра они покинут институт, он о них и не вспомнит. Но нам еще предстояло до этого “продержаться” на процедуре защиты. Луцкий при защите Булгаковой просидел, низко опустив голову. Все всё понимали…

О моей защите Людмила Марковна серьезно беспокоилась. Просчитывались какие-то варианты вопросов Мурашова, варианты ответов… Защита других дипломниц опасений у Людмилы Марковны поначалу не вызывала. Зоя Сторчевая защищалась по теме о Совете по защите детей, Лена Генке – об агитпароходах, лишь  у меня – нацмены и Сталин!!! И Сталина я сильно критиковала… Понятно, что меня ожидало от Мурашова. Но при защите уже Зоей Сторчевой, казалось бы, такой “невинной” темы как Совет зашиты детей, Мурашов начал искать “компромат”. И… нашел. Причиной явилось все то же  требуемое Людмилой Марковной введение в работы новых источников. Зоя нашла в архивах документ, рассказывающий о том, что Ленин написал резолюцию на записке Е. Драбкиной о необходимости помочь ребенку, некоему Алеше Клейменову.

Самого Ленинского документа не было, сведение о Ленинском поручении известно было из какого-то другого документа. Но это был новый факт... и как новый представлял, конечно, интерес. Тем более, что защиты-то наши проходили в атмосфере подготовки 100-летнего Ленинского юбилея. Сейчас мало уже кто об этом помнит, но в те годы архивисты, по крайней мере, центральных архивов, внимательно всматривались в подчеркивания на документах, сделанные синим карандашом. Эти подчеркивания могли быть сделаны рукой Ленина!.. Зоя нашла не какие-то подчеркивания, а документ, свидетельствующий о внимании Ленина к детям, что в этом криминального? Но “криминал” по Мурашову заключался в том, что поручение Ленин давал Е. Драбкиной, а эта самая Драбкина написала знаменитый “Зимний перевал” о болезни Ленина, и в нем впервые рассказала то, что у Ленина был инсульт! И его, больного, кормили с ложечки!!! Кажется, “Новый мир” опубликовал эту повесть. И Мурашов решил использовать эту ситуацию, но как?.. С одной стороны, это хорошо, что дипломница так старательно выявляла документы. С другой стороны, в “Зимнем перевале” Драбкина позволила себе некие отступления от канонического образа вождя. Что придумает Мурашов? Кто-то сегодня скажет: какая мелочь, буря в стакане воды, но историки тех времен хорошо знают, чем такая “мелочь” могла окончиться… Мурашов сидел на ГЭКе, обложенный полным собранием сочинений. И горе было и дипломнику, и научному руководителю, если в ленинской цитате, изложенной в дипломной работе, не дай бог, обнаруживалась пропущенная запятая. Не дай бог, не выделены часто употребляемые Лениным подчеркивания… Его реакция напоминала политические обвинения… Ему не было дела до того, что студенты на самом деле выходили на защиту, как правило, вводя огромные массивы новых документов. Иногда, и целые архивные фонды, что подчас не делают и соискатели ученых степеней. Огромный труд преподавателей, выращивавших учеников на любви к источнику, новому, архивному оказывался ничем перед пропущенной запятой. Но Ленинской!!!

В общем, все очень волновались. Извлекать из текста дипломной работы данные об этом мальчике и о Драбкиной, и о Ленине уже было поздно, да и, собственно, почему это нужно было делать-то?! Зоя доложила свою работу. Мурашов уже держал дипломную работу, раскрытую именно на тех страницах, где Клейменов, Драбкина и Ленин и … задал Зое вопрос: «А Вы читали “Зимний перевал” Драбкиной?». Чтобы представить себе и драматизм, и театральность ситуации, надо знать Зою Сторчевую, которая патологически не умела говорить неправду.

Мама Зак понимала, что Мурашов попытается замучить Зою вопросами о том, как трактует Драбкина болезнь Ленина в “Зимнем перевале”. И вопросы не будут сводиться к тому, правду ли написала Драбкина, а к тому, кто дал ей, Драбкиной, право так написать о вожде? Зоя может не справиться. Честной Зое нужно было моментально среагировать на, казалось бы, невинный вопрос, в сущности, не имеющий отношения к ее теме.  “Зимний перевал”, конечно же, мы читали. И Зоя, конечно же, читала. И, конечно, с подачи Людмилы Марковны… Все, затаив дыхание, смотрели на Зою. Понимали, от ее ответа зависело дальнейшее поведение Мурашова… Зоя, бледная, наконец, почти выкрикнула … “Нет! Не читала!”. По знаменитой 6-й аудитории громко пронесся вздох облегчения мамы Зак. Вскоре Зоя успешно защитит диссертацию по этой же теме, но уже в стенах Университета дружбы народов. Сколько талантливых и преподавателей, и студентов ушло из МГИАИ из-за атмосферы, созданной в нем Мурашовым. И я защищалась не в родном институте, а в МГПИ им. Ленина исключительно потому, что маму Зак как моего научного руководителя он бы не потерпел.

Но вернемся в 6-ю аудиторию. По сравнению с защитой Зои, у меня страхов было больше, но все оказалось для меня проще. С приближением моей защиты Людмила Марковна ненадолго вышла из аудитории. Видимо, она решила, что требуются особые “организационные” меры. Когда моя защита была объявлена, в это время кто-то позвонил Мурашову по телефону. В актовый зал вошла секретарь и позвала его к телефону, мотивируя, что важно и очень требуют… Мурашов нехотя отправился наверх в свой кабинет. Видимо, этот кто-то долго морочил ему голову, потому что когда он возвратился в актовый зал, процедура защиты завершилась: я уже благодарила и кланялась и институту, и кафедре, и научному руководителю…  Мурашову не оставалось возможности “задавать” мне вопросы… Позже я спрашивала Людмилу Марковну: кто же звонил? Она говорила: не важно, не твое дело… Теперь я знаю, что это был Е.Н. Городецкий, далеко не последняя фигура в Институте истории СССР. Вот за это Людмила Марковна была для нас “мамой Зак”, для Мурашова - гвардии капитаном.

Какое же тонкое дело – растить ученика… Нас не должны были касаться “разборки” взрослых, мы должны были уйти из института с ощущением благородства профессии ученого, хотя уже и подозревали, что борьба в “храме науки” ведется и силовыми средствами. Но силы эти нам еще предстояло обрести.

Спустя некоторое время мне предложили очную аспирантуру в МГИАИ с единственным, открыто высказанным условием: сменить только научного руководителя. От аспирантуры я отказалась. Скажу в завершение, что более заботливого научного руководителя я не знала, равно как и самого строгого и  взыскательного оппонента на защите мною докторской диссертации.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.