Насмешник Кобрин | Учителя об учителях | «Учителя об учителях»

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная «Учителя об учителях» Насмешник Кобрин  
Насмешник Кобрин

А.Л. Юрганов

Владимир Борисович никогда не был слишком серьезным. Он любил шутить, острить, и каждый, кто был рядом с ним, чувствовал себя таким же, как он, умным, благородным, изящным. Однажды я написал ему собственное шутливое послание, которое ему страшно понравилось. Никогда я не замечал за собой склонности писать памфлеты, но под его влиянием вдруг ощутил чувство, что могу! – что получится! Написал на одном дыхании, как  будто и не я писал. После его смерти пробовал писать что-то подобное – ничего не получалось: ушло вдохновение и, думаю, вряд ли когда-нибудь вернется.

Потребность в шутливой прозе и поэзии была у него органичной, мировоззренческой. Серости жизни, убогости ее внутреннего мира, он противопоставлял иронию и самоиронию – главное оружие в борьбе со смертельной скукой.

В студенческие годы (конец 40-х) он написал целую поэму «Кому в МГУ жить хорошо». Эти годы были отмечены бесконечными проработками объективистов, морганистов, космополитов. Словом, жить в том мире и не стать частью его умопомрачения, можно было, только ощущая смешную забаву и радость жизни... Поэма получилась большая, как у Н.А. Некрасова:

В каком году – рассчитывай,

В какой семестр – угадывай,

У Комаудитории

Сошлись студентов шесть;

Шесть МГУ старателей,

Хвостов шесть не имеющих,

От факультетов всех.

Сошлися - и заспорили,

Кому живется весело,

Вольготно в МГУ?

Серцов сказал: профессору,

Кузьмин сказал: Сапрыкину,

Профоргу, - молвил Кац.

Декану толстопузому!

Сказали братья Смирины,

Витюшка и Вадим.

Старик Мильграм потужился

И молвил в землю глядючи:

Секретарю вельможному,

Надежде той Матвеевне,

Что спуску не дает…

В юношеской записной книжке под названием «Великие изречения» Кобрин помещал понравившиеся ему мысли. Своим детским почерком, не ровным, не твердым, не окрепшим, меняющим наклоны – то влево, то вправо, то по центру – он помещал мысли, обретшие в его глазах вечный смысл. И одно из первых изречений «скука – совершеннолетие серьезности» – принадлежало Оскару Уайльду, его любимому писателю.

В моих руках, вырванный из небольшой тетради двухстраничный клочок студенческих записей Кобрина с его рисунками. Присмотрелся: да это небольшая студенческая пьеса! Веселая и трагикомичная. Надо идти учить латынь, греческий –  мертвые языки, а тут воображение разгулялось и смешит своей непосредственностью, на которую только и способна молодость.

«Юрков: Товарищи! Вчера вечером скоропостижно скончался студент нашего курса тов. Берестов.

(Пауза. Затем - в рядах шум).

Формозов. Берестов? Любопытно.

-Трунина (сквозь слезы) Зачем я его ударила по голове пеналом? Это был такой хороший товарищ!

-Энгельгардт (хрипло, покрывая шум) Я не понимаю, чему все удивляются. Рано или поздно это должно было случиться. В этом биологическая закономерность. Все очень просто.

-Заславская (Энгельгардту). Как ты можешь так говорить? Ты не представляешь себе, что он сейчас чувствует!

-Вескер (Бушу). А кто же это такой Берестов? Наверно, кто-нибудь из маленьких. Я знаю только взрослых.

Буш. Не знаю. Наверно, Володька знает, он всех знает. (Кобрину) Владимир!Ты всех знаешь, кто такой Берестов?

Кобрин (рыдает) Я это предсказывал… я это предвидел… Я виноват.

Буш (наставительно). Берестова надо знать.

Пружанская (Кобрину) Он был хороший мальчик. Правда?

Юрков. Товарищи! Разрешите наш траурный митинг считать открытым.

Борисова (торжествующе) Опять латынь срывается.

Янин (мрачно) Поляков нас загрызет.

Юрков. Слово имеет парторг курса т. Соболев.

Соболев. Товарищи! Мы сегодня провожаем в последний путь…

(Входит Н.М. Мымрикова; Соболев прерывается и смотрит на нее умоляюще; все поворачиваются и тоже смотрят, ее лицо выражает неумолимость и суровую решимость. Смирин прячется под барьер. Отсюда слышно его фырканье).

Мымрикова. Студенты, у которых сейчас занятия латинским языком сейчас направляются на латынь.

Юрков. У нас Надежда Матвеевна, у нас траурный митинг.

Мымрикова. Нет, я вижу, что со II-м курсом разговаривать нельзя. Студента не должно интересовать, что кто-то умер, он должен интересоваться только своими занятиями. У меня нет аудитории для каждого мертвого студента.

Голос Берестова. О, ты преследуешь меня и после смерти! (Всеобщее замешательство. Все боятся, что услышали столь крамольные слова. Соболев и Юрков исчезают. Все разбегаются).

Корабельников. Очень хорошо, а то завтра греческий…

Занавес».

Его, отличника, юношу-вундеркинда, еврея по происхождению и интеллегента-интернационалиста по воспитанию, после окончания МГУ (1953 г.) естественно отправляют подальше от Москвы, в город Сталино (Донбасс). Другой бы затаил в душе обиду на весь мир. Кобрин же обрел новый мир людей, смешных историй, жизненных ситуаций с большой радостью, потому никогда не рассматривал себя придатком безличной науки и не думал о себе как о безвинной «потере» для большого дела. В Сталино он читал лекции о вредоносной сущности Ватикана, о происках империализма. Зажигал сердца людей – а он мог! Потом, со временем, когда наваждение прошло, но не исчезло чувство юмора он – под оглушительный хохот друзей, учеников – рассказывал о своей борьбе на идеологическом фронте, о людях, с которыми ему пришлось встретиться.

Кобрин в Сталино – это материнские волнения и сыновнии утешения. Но и они смешаны с чувством иронии. В школьной тетрадке без обложки с названием «Вопли сердца» – стихотворные послания матери в день ее рождения (9 января 1953 г.). Первый же «вопль» так и называется «Сыновние чувства»:

«Дрожат на пляжах крокодилы,

Трепещат сонмы черепах –

Тебя в Бердянске породила

Жерома дщерь им всем на страх.

Но тщетно, тщетно ты стремилась

Судьбу-злодейку искушать –

Ты в чада-Кобрина влюбилась

И стала Кобрину ты мать.

И ныне сын твой на коленях

Тебя приходит умолять,

Чтобы сыновни поздравления

Ты соизволила принять.

Материнские волнения – это вообще настоящая история евреев, а потому и кровь в иудейских коленах передается по эти волнительным протокам материнских сердец. Но не помню, чтобы когда-нибудь Кобрин говорил об этом серьезно. Всегда – что-нибудь курьезное, смешное, комическое.

Знаменитая в семье телеграмма от Наталии Борисовны – сыну-первокурснику в Севастополь, куда он уехал с агитационной бригадой. Обеспокоенная газетными сообщениями об утопленниках, она отправила телеграмму следующего содержания: «Телеграфируй здоровье купайся только у берега извините целую мама». Телеграмма попала в руки однофамильца – начальника портовой службы. Он ничего не понял («купаться у берега»?), но потом догадался, что телеграмма направлена другому Кобрину. Когда ее принесли В.Б., вся группа уже знала этот незабываемый текст. Кобрин ответил телеграммой: «Здоров спасибо за совет. Впредь подобных советов (в) телеграмме не писать. Вызывает бурный смех. Целую Володя». Интересно, что Кобрин вдогонку написал маленькое письмецо, в котором с наигранным волнением критика отметил невысокий штиль телеграфного письма – это «извините» не к месту...

Друг в жизни – дело серьезное. Но не было более несерьезной темы в жизни Кобрина, чем смешные рассказы о друзьях. Иногда он их записывал.

«Товарищу Ковальскому В.Я. в день пятидесятилетия

Как Ахилл любил Патрокла,

Как Давида Йонафан –

Так они, любя друг друга,

Говорили все: «кохан!»

Г. Гейне. Два рыцаря

Вошел старик лет пятидесяти…

Кажется, Тургенев

…Что был бы Ковальский без Кобрина? Смею утверждать: ничто. Воскресим в памяти суровое время начала 50-х годов нашего столетия. В те дни, когда Кобрин открывал глаза труженикам шах, заводов и колхозных полей Донбасса на происки Ватикана и страстно призывал их к повышению политической бдительности, Ковальский карабкался к вершинам светотехники и общался с некоей Шухгальтер. Через Шухгальтер Ковальский вышел на контакт с Френкель, что привело к регистрации брака в одном из ЗАГСов Мовквы.  Тяжело думать о том, к каким страшным последствиям могло привести Ковальского отсутствие такого контакта. Полная моральная деградация явилась бы лишь первым и наименее трагическим результатам. Вспомним также, как неустанно работает бывшая Френкель, а ныне Ковальская над повышением уровня культуры и материального благосостояния Ковальского. Вспомним, и поймем: всеми своими успехами Ковальский обязан Кобрину.

Суровая и бескомпромиссная критика, которой Кобрин не раз подвергал Ковальского, многое изменило в нем к лучшему. Уже подернулся розовой дымкой тот вечер, когда мы отмечали в два раза меньшую дату в жизни Ковальского. Занятый большой агитационно-пропагандистской работой Кобрин с трудом нашел время, чтобы поздравить друга, и добрался да него только в одиннадцатом часу вечера. Он спешил, боясь, что увидит стол, заставленный лишь пустыми бутылками и втайне мечтал о штрафной, приготовленной для запоздавшего гостя. Но в уютной комнате юбиляра в Козихинском переулке на столе вместо бутылок стоял… Ковальский и вешал люстру. Не раз вспоминал потом Кобрин этот трагический вечер. И что же? Критика подействовала: сегодня мы видим, что на столе стоят не Ковальский, а бутылки, Ковальский же напротив – сидит за столом, а люстра висит. Все занимаются свои делом.

Но и Ковальский сыграл некоторую роль в жизни Кобрина и не раз служил примером для друга. Исполнилось Ковальскому двадцать пять. Кобрин посмотрел и решил: ничего страшного. Глядь, и через пять лет тоже отмечает такую дату. На примере Ковальского Кобрин убедился, что не страшно, когда тебе тридцать, тридцать пять, сорок и даже сорок пять. Сегодня убедился, что не страшно и пятьдесят. Но не только возраст Ковальского служит примером для Кобрина. Как-то у Ковальского родилась дочка. Что за страшный вечер провели Кобрины у Ковальских вскоре после ее рождения: горестные вопли ребенка препятствовали родителям и гостям спокойно потреблять алкогольные напитки. Да, это страшно, - понял Кобрин. И через пять лет у него родилась дочка».

Сесть и написать коллеге шутливое поздравление, было для Кобрина делом пустяковым, но никто не верил, что искрометное послание вообще можно написать за одну минуту. Я видел этот процесс – он,  ничего не переделывая, писал сразу на «чистовую». Мне невольно приходила на ум литературная параллель: легкость Моцарта в сравнении с научностью Сальери – это легкость бытия бабочки в сравнении с нелегким трудом энтомолога. Во всем научном Кобрин скорее походил на Сальери, в отношении к жизни – на Моцарта. Он не хотел погружать свой ум в неразрешимые проблемы жизни – сознательно тому сопротивлялся, иногда по-детски уходил от важных решений, укрывался от любого давления внешних сил в своем пространстве науки. И при том – его никогда не покидала настоящая гражданская смелость. Однажды (это было в гостинице «Россия») В.Б. допрашивали очень вежливые гэбэшники. Кобрин чувствовал давление и угрозу, но сопротивлялся с юмором и c легкостью знатока нужных советских «текстов». В конце концов, они спросили – почему Вы нас так не любите? Кобрин ответил с серьезным лицом: вы не девушки …

Из любви и нежности к друзьям, коллегам  рождались удивительные подделки. Ловлю себя на странной мысли, что человечество все больше и больше теряя чувство меры в своей серьезности – не дай господи! – когда-нибудь примет шутки Кобрина в его личном архиве за «чистую монету», и поверит, например, такой  публикации источника.

Б.В. Нирбок

Новый источник по истории писцового дела

Публикуемая ниже сотная  из писцовых книг неустановленного уезда на владения Енюхи Платоновны Маматовой (Маматихи)  содержит важный материал для социально-экономической истории русского феодализма. Усиление феодального гнета в годы польской интервенции привело к дроблению феодальной собственности и вызвало к жизни такие специфические ее формы, как пол-стола, пол-пол-стула и даже писцовые книги. Автор провел обработку данных сотной выписи статистическим и географическим методами, что затруднялось невозможностью установить точно местонахождение Шавочного стана, пропущенного в исследовании Ю.В. Готье, и тем более деревни Мявочной. Впрочем, можно поделиться некоторыми соображениями по этому поводу. Так, если в результате укрупнения и переименования населенных пунктов на карте 1939 г. указанные топонимы отсутствуют,  то в картах генерального межевания мы находим деревню Бычиху. Возможно видоизменение: Мявочная – Мявиха – Мычиха – Бычиха. Однако твердых  доказательств справедливости этого предположения у нас в руках пока нет. Естественно, несколько лучше обстоит дело с названием стана. Мы находим в Рузском уезде стан Шапкова слобода. Вероятно, название видоизменено и происходит от слова шавка. Однако деревня Бычиха находится не в Шапкове стану, а в Черепнинской волости Черемушкинского уезда рядом с деревней Каштанкой. Не здесь ли по ассоциации надо искать и Шавочный стан? Впрочем, при перечеркивании тушью карты, ранее многократно выполненной в простом карандаше, мы были вынуждены настолько уменьшить масштаб по соображениям безопасности, что указанные объекты видны лишь в микроскоп.

Статистический метод позволил нам составить таблицы 1-99, характеризующие соотношение пашни, перелога, болота и леса, а также луговых угодий и феодалов.

Текст сотной  публикуется в соответствии с правилами публикаций исторических источников.

Текст

Лета 7484-го апреля в 6 день.

Сотная с писцовых книг письма и меры…1

За Енюхой за Платоновой дочерью Маматова в Луцком стану жеребей деревни Старо-Теремниковской. А в пашню и в сохи списана та деревня с сельцом Никольским Печатниково тож. Во дв. сама Енюха Маматиха.

Да за Енюхой же за Маматихой в вотчине в Шавочном стану деревня Мявочная. Во дв. книги писцовые Рузского уезду.

Да за Енюхой же за Маматихой старого ее поместья на оброке в сельце Знаменском Пашково тож в Сарине углу пол-стола да пол-пол-стула.

И всево за Енюхой за Платоновой дочерью Маматова в вотчине и в поместье и на оброке двор, да книги писцовые, да пол-стола, да пол-пол-стула. В живущем пол-пол-пол-трети сохи без пол-пол-чети.

ЦГАДА, ф. 1209. кн. 17371.

Некоторые опусы содержали в себе настоящее глумление над флюсовой ограниченностью науки, не видящей «за  деревьями леса». Известная инвектива Н.И. Павленко «лаптеведы» относилась ко многим  труженикам, исчислявшим в феодальных хозяйствах количество кур, коров, лаптей…

Так родился кобринский

«Извет лаптеведов»:

«Царю государю и великому князю Алексею Михайловичу всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу бъет челом холоп твой  …шка2* Лаптевед во всех своей братьи лаптеведов место.

Жалоба нам, государь, холопем твоим, на Николая на Иванова сына Павленка, что тот Николай Иванов муж буй и глумлив и непокорлив и к ересям привержен и нас, холопей твоих, лаптеведов, по вся дни бранит всякою неподобною лаею, ее же и исписати немочно страха ради божьего, и под суд к нам, лаптеведом, в Преображенский приказ, что в Черемушках, не ходит, и рукодельные заводы, сиречь мануфактуры, твои, государевы, хулит и на них похваляетца всяким черным делом: я-дей, молыл, те мануфактуры все изведу, и те-дей все казенные да крепостные, и генезису-дей в них нет. Да он же, Николай Иванов, воровским своим умышлением на нас в юрналех розных воровские свои письма и при многих людех про нас же, холопей твоих, лаптеведов, говорил, что у нас-дей, у лаптеведов, извилин-дей нет. А мы, холопи твои, про те извилины и не знаем, не ведаем, и те извилины нам и не пригожались. Мы, лаптеведы, холопи твои, и без извилин службу твою государеву честно служим и прямо и тягло тянем и лапти твоих, государевых, людей ведаем, и за то пожалованы кандидатством и докторством и всякими иными чины – хто ведущим, а хто и главным».

Однако иронические сюжеты возникали и тогда, когда Кобрин хотел выразить  свое расположение к талантливому творчеству. Он был дружен с известными кинодраматургами, Валерием Фридом и Юлием Дунским («Служили два товарища», «Красная площадь» и др.). Ему очень понравился фильм режиссера А.Митты по их сценарию («Сказ про то, как царь Петр арапа женил», в главной роли – В.С. Высоцкий), который менее всего был рассчитан на то, чтобы понравиться профессиональному историку. Скучному, разумеется.

Ю. Дунский и В. Фрид были, кроме того, коллекционерами старинного оружия. В ответ на киностилизацию он предложил свою стилизацию – под документ петровского времени:

«Мы, Петр Первый, император и самодержец всероссийский и протчая, и пр., и пр., понеже учинилось нам ведомо, яко посацкой московской человек еврейского закону Валерий Семенов Лекарев сын Фрид к нам и к достолюбезнешей супруге нашей великое зело рвение и респект оказал, и персоны наши и арапа нашим  Абрама купно с Юльем Дунским да с Олександром с Миттою на изрядно позорище опубликовал. Да тот же Валерий Евреин с тем же Юльем великой арсенал свои коштом держит, а в нем многия фузеи, и мушкеты и алебарды, и палаши, и шпаги, и тесаки, и лядунки, и портупеи, да и иная всякоя амуниция обретается, коя иным верным подданным короны нашей екземпляр чинит збору куриозных всяких вещей. Да тот же Валерий, подобно достохвальному лейб-токарю нашему Андрею Нартову, всякой день упражняется в ремесленных художествах, и буде у которых куриозных вещей какая шкода от времени учинилась, и он своим иждивением изрядно их в первобытное состояние ресторует, так что они для великих батальных дел употреблены сиречь утилированы быть могут по вышеписанному, и чего посредством и викторию одержать можно. Да поделал для того он, Валерий Семенов Лекарев сын Фрид, снасти изрядные, а от того казне нашей великой интерес происходит. И потому указали мы геролтмейстеру нашему, поколику никому, кроме нас и других корованных глав принадлежит, кого в дворянское достоинство гербом и печатью пожаловать, щитать оного Фрида в шляхетстве нашем, потому таким верным подданным нашим честь, а не нахалам и тунеядцам получить должно, и иметь ему Фриду наряд, экипаж и ливрею, как чин и характер его требует, а всем подданным нашим его за дворянина почитать, хотя и еврейского закону».

…Однажды, будучи еще совсем мальчишкой, он написал смешливое завещание: дескать, если умру, похороните меня в Донском монастыре. Как будто знал, что так и будет. Смех оказался пророчеством, а дух пророчества в душевно оскудевших людях не пребывает.

О серьезных вещах он говорил. Но не часто. У него было своеобразное отношение к жизни и смерти. Ведь не было же меня до 1930 г. – говорил он! Что же сокрушаться, если и потом (когда-нибудь) не будет.

В самом деле.

P.S. Держу в руках большую папку с его шутливыми письмами, шаржами, памфлетами, рисунками и думаю, что остается от человека: научные труды, идеи или незабываемое ощущение гораздо большего, чем книги? В моей памяти это большее никогда не смирится с «сухим остатком» в виде научного резюме – написано столько то, сделано столько то. Но парадокс заключен в том, что при угасании памяти тех, кто лично помнил, уходит навсегда и это ощущение большего. Ведь внуки Кобрина, которых он никогда не видел, едва ли смогут понять, а главное ощутить в полной мере обаяние личности своего деда. Как сохранить зыбкое и относительное богатство нашей памяти, и можно ли? – вот несмешной вопрос.

1Край листа отгрызан неустановленными грызунами, по предположению Н.Б. Тихомирова, мышами (?). Знак ? принадлежит Н.Б. Тихомирову. – Б.Н.

2 В рукописи дефект. Многочисленность лаптеведов не позволяет установить точное имя челобитчиков.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.