Николай Петрович Ерошкин: о моем учителе | Учителя об учителях | «Учителя об учителях»

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная «Учителя об учителях» Николай Петрович Ерошкин: о моем учителе  
Николай Петрович Ерошкин: о моем учителе

Т.Г. Архипова

С учителями мне необычайно повезло – ведь училась я у таких блестящих ученых и замечательных лекторов как С.Л.Утченко,  Н.В.Устюгов, В.Е.Иллерицкий, С.О.Шмидт, О.М.Медушевская, Е.В.Чистякова, Л.М.Зак – всех не перечислить, но главным учителем  в моей жизни стал Николай Петрович Ерошкин. Меня, человека очень эмоционального, он буквально заворожил своими лекциями, а потом и определил мою судьбу. Думаю, что по складу своего характера, я бы не пропала и все равно реализовалась бы в какой-то сфере, но только благодаря ему я стала историком-государствоведом, преподавателем вуза, о чем ни разу не пожалела.

Впервые я увидела его до поступления в институт. Жила я с родителями в подмосковном Подольске и довольно часто приезжала «в ГУМ за покупками». В один из таких «набегов» на Москву я совершенно случайно открыла для себя Историко-архивный институт. Были зимние каникулы, охраны не было, и я пошла гулять по коридорам. Это сейчас я найду любую аудиторию с закрытыми глазами, а тогда заблудилась. В длиннющем коридоре никого не было и я долго плутала от одного перехода к другому. Видимо, я громко топала, одна из дверей открылась и из нее вышел какой-то человек.  Я ему страшно обрадовалась и спросила:  «Дяденька, что это за институт и как отсюда можно выйти?».  Он пригласил меня  к себе в кабинет, много позднее я узнала, что это был кабинет декана заочного отделения, кем он тогда и был. С улыбкой глядя на мои валенки с галошами (в Москве так уже никто не ходил) он рассказал мне об институте и проводил до лестницы, ведущей к выходу.  И я забыла и про институт, и про этого «дяденьку».

Дело в том, что моей мечтой тогда был журфак МГУ. Я писала какие-то рассказы, баловалась стишками, посылала их в разные редакции, кое-что было опубликовано, например, в газете «Подольский рабочий». Меня в этом очень поддерживала учительница по русскому языку и литературе. Окончив школу я направилась прямиком в МГУ, но документы сдавать не стала, испугавшись творческого конкурса. С расстройства пошла в ГУМ, съела знаменитое гумовское мороженое и пошла по улице 25-го Октября (ныне Никольская) к станции метро. Мое внимание привлекло красивое здание по левой стороне, я подошла к нему и вспомнила, что я уже в этом здании была. Набор вступительных экзаменов был тот же, что и в МГУ, и я с горя подала документы.

Конкурс в институт оказался огромным. В этом году отменили льготы для медалистов, а я полжизни угробила на ненавистные мне химию и физику, да еще ввели 80-ти процентную квоту для тех, кто два года отработал после школы. Одна в потоке я написала сочинение на пять, а по литературе не сумела дать определение понятия «социалистический реализм». В общем, по конкурсу я не прошла. Забрала документы и заревела, выйдя из комнаты приемной комиссии. Стою, реву, не знаю, что делать дальше. По коридору идут люди, один из них остановился и заговорил со мной. По голосу, а это был очень красивый баритон, я узнала того «дяденьку». И опять он пригласил к себе в кабинет, расспросил и посоветовал срочно найти работу по специальности, пообещав взять на заочное отделение. Мне удалось устроиться в Архив Министерства обороны «уборщицей с исполнением обязанностей делопроизводителя», а он свое слово сдержал.

Проучившись год на заочном отделении, получив все пятерки, я  пошла к  «дяденьке» Ерошкину с просьбой посодействовать мне в переводе на дневное отделение. Он очень удивился моей провинциальной наглости, но помог, сходил к тогдашнему ректору Анне Сергеевне Рословой. Николай Петрович впоследствии говорил, что он меня  запомнил с этого случая.

Чуть ли не в первый день моего пребывания на дневном отделении была лекция по истории государственных учреждений и я, что называется, на этой лекции «попала в плен». О том, как он читал лекции и тогда, и позднее ходило множество легенд, и у каждого был свой Ерошкин-лектор. У меня тоже свой.

Мне кажется, что он начинал читать лекцию еще на ступеньках МГИАИ. Студенты еще на подходе к  институту окружали его, подхватывали его портфель, провожали до раздевалки, затем до кафедры, до аудитории, завязывался  диалог, переходящий в монолог. Он никогда не позволял себе выглядеть неряшливо и, не будучи красавцем, за кафедрой выглядел очень импозантно. Дождавшись тишины, а она под его орлиным взглядом наступала быстро, он, поблескивая очками, начинал творить чудо. Дисциплина, читаемая им, была одной из самых трудных для усвоения, ее сравнивали с сопроматом в технических вузах. В Историко-архивном институте, с моей точки зрения, трудней была лишь всеобщая история.  И если бы не Николай Петрович с его умением преподнести трудный материал, вряд ли нашлись желающие этими  госучреждениями заниматься. Его метод чтения лекций можно охарактеризовать как проблемно-репродуктивно-иллюстративный.  Он начинал  лекцию, неспешно размышляя,  постепенно овладевая вниманием даже тех, кто пришел на лекцию лишь для того, чтобы пообщаться с однокурсниками, поспать после веселой ночи и т.п. Его познания в смежных  с историей областях гуманитарного знания казались необъятными, его умозаключения, параллели удивляли, иллюстрации завораживали, все это сопровождалось иронией, юмором, сарказмом, аудитория вместе с ним вздыхала, смеялась, возмущалась… Мне кажется, заплачь он, и аудитория зальется горючими слезами. И так все полтора часа. Прервать это единение мог лишь звонок (тогда он в институте был), воспринимаемый как досадное недоразумение. Заканчивался перерыв между лекциями, приходил другой лектор, а Ерошкин все никак не мог уйти из аудитории. Наверное, в том числе и этим объясняется огромное количество его учеников. Во всяком случае я открыла его для себя сначала как лектора, а потом как ученого.

Начались семинарские занятия, а они тогда проходили в форме конференций. Кстати, у себя на кафедре мы до сих пор ее используем. Список предлагаемых тем в несколько раз превышал число участников семинара, так что каждый мог выбрать тему по душе. Доклады писались заранее, потом руководитель семинара их собирал, читал и выбирал те из них, которые предполагал обсудить на семинаре – ведь на все доклады и тогда семинарских часов не хватало. Мы очень ценили такие обсуждения, готовились к ним, читали предстоящий доклад заранее, много и интересно дискутировали.

Теперь я уже и не вспомню, почему выбрала тему «Секретный комитет 6 декабря 1826 г.». Каково же было мое удивление, когда Николай Петрович предложил мне одной из первых выступить на семинаре. Выступила и получила предложение написать по этой теме курсовую работу. Написала и услышала: «Вы не хотите послушать мой спецкурс?»,  потом он пригласил меня на спецсеминар, в кружок,  предложил писать у него дипломную работу. Однокурсники наблюдали за мной с уважением – ведь он с нашего курса меня одну выбрал, причем на втором курсе. На старших курсах некоторые преподаватели предлагали мне писать под их руководством дипломную работу, я не успевала сказать, что «я другому отдана», как однокурсники чуть ли не хором заявляли: она у Ерошкина пишет.

Совершенно незаметно  он привил мне вкус к исследовательской работе, уважение к Его величествам источнику и факту, к тем, кто писал по интересующей меня проблеме раньше.

В студенческие годы я не строила долгосрочных планов - вуз бы закончить, тем более, что среди моих родственников ни кандидатов, ни  докторов наук не было. Поэтому рекомендация в аспирантуру во время защиты дипломной работы меня очень удивила, да и всерьез я ее не восприняла. Мест в аспирантуру не было, да и поступить в нее можно было лишь через два года после окончания института. Стала я работать в одном из архивов системы Министерства путей сообщения. И вдруг мне на   работу звонит Николай Петрович (и откуда он телефон узнал?), поздравляет с каким-то праздником и предлагает сделать из диплома статью для публикации в очередном томе «Трудов МГИАИ».  Это была моя первая публикация в череде тех, что последовали потом. Помню, я несколько дней любовалась своей фамилией    в напечатанном виде. А Николай Петрович пожурил меня за то, что я не сдаю экзамены кандидатского минимума и не работаю над диссертацией, и я быстренько сдала философию и иностранный язык, отпуск стала проводить в  Ленинграде, собирая материал. Он предложил мне вести семинарские занятия на условиях почасовой оплаты, потом появилось долгожданное место в аспирантуру, правда, заочную. В аспирантуре я пробыла всего год, т.к. диссертация уже была готова и я ее очень быстро защитила. Кстати, мой диплом вошел в нее составной частью.

Ко времени защиты я уже работала в институте среди тех, кто со временем стали моими друзьями – Александр Давыдович Степанский, Татьяна Петровна Коржихина, Татьяна Михайловна Смирнова. Первое время пребывания на кафедре я впала в депрессию. Мне казалось, что я никогда не буду знать столько, сколько остальные ее члены, а их всех отличал необыкновенно широкий кругозор, никогда не смогу читать лекции, как они, и всегда буду последней среди них. Синдром отличницы не давал мне покоя. И опять Николай Петрович помог мне, сказав, что мои опасения естественны, со временем они пройдут, а мне надо больше работать, учиться, заниматься самообразованием и т.д.   И я стала у них у всех учиться, конечно, в первую очередь у Николая Петровича.

Прежде всего, я прослушала лекции коллег и поняла, что все они учились лекторскому мастерству у него. Уяснив его метод, я сразу же стала ему завидовать. Хронологические рамки курса, им читаемого, ограничивались 1917 г. и он мог позволить себе высказывать собственное мнение по поводу тех или иных событий,  критическое отношение к власти, говорить нелицеприятные вещи о царях, их сатрапах, о коррупции и т.п. Я же стала читать курс  государственных учреждений советского периода, а здесь подобного не могло быть по определению. Читать студентам можно было только то, что «партия разрешила». Получалось, что он может рассказывать о взаимоотношениях цесаревича с Матильдой Ксешинской, а я о взаимоотношениях, например, Ленина и Инессы Арманд – нет. Мы зачастую не знали даже биографий советских партийных и государственных деятелей. Когда я ему сказала, что во время избирательных кампаний в высшие органы власти вечерами вместе с мужем хожу срывать информационные листки с биографиями кандидатов, он засмеялся  и предупредил: «в милицию забрать могут и мне придется Вас оттуда вытаскивать». С целью «оживляжа» лекционного материала он посоветовал больше читать художественную литературу, которая в отсутствии других источников может оказать большую пользу. Действительно, мне  в свое время очень помогли повести Федора Абрамова, когда я читала раздел курса, касающийся органов управления сельским хозяйством в военные и послевоенные годы. Он научил меня уделять больше внимания деталям, собирать анекдоты, наконец.

Попыталась я перенять у него и методику подготовки к лекциям, хотя подражать ему в этом было трудно. Он всегда был в курсе новейших исторических исследований по самому широкому спектру проблем. Его рабочий стол был завален свежими журналами, новыми книгами, выписками из них, рукописями  собственных работ. Он был глубоко убежден, что лектор высшей школы должен быть ученым-исследователем, иначе ему будет не с чем идти в аудиторию. Комментирование кем-то написанного он оставлял школьному учителю.

По существу он стал создателем особого раздела исторической науки – истории российских государственных учреждений, российской государственности со своими объектом и предметом изучения, методами, подходами и т.п. Благодаря ему в Историко-архивном институте РГГУ существует школа историков-государствоведов. Он стал автором первых учебных пособий и учебников, которыми до сих пор пользуются не только студенты нашего института, хотя писались они  для них. Выход каждого из них в свое время становился событием в жизни  вузовской общественности, был отмечен либо положительными рецензиями в СССР и за рубежом, либо медалью ВДНХ и др. Будучи энциклопедистом, он свободно чувствовал себя и в ХУП веке и в 1917 г., а в последние годы жизни и в ХХ в., но все же  к Х1Х – началу ХХ в. он относился  особенно трепетно – здесь был его главный научный интерес, этому периоду посвящены сотни его статей и монографические исследования.

Много сил и здоровья  потратил он на создание кафедры - ведь до 1975 г. коллектив госучрежденцев работал в составе разных кафедр. Как любил вспоминать Николай Петрович, за время существования в институте госучрежденцы не объединялись только с тремя кафедрами – гражданской обороны, физвоспитания и иностранных языков. Добившись ее создания в 1975 г. он был бессменным ее руководителем до последних дней жизни.

Попробовал он себя и в качестве администратора – одно время был проректором МГИАИ по научной работе, но организационная работа была ему не по душе. Долгие годы был председателем головного Совета Минвуза РСФСР по архивоведению, документоведению и научной информации, возглавлял специализированный Ученый Совет института по присуждению степени доктора исторических наук по архивоведению, документоведению, документалистике и источниковедению. Не чурался он и общественной работы, был членом партбюро, часто выступал на партийных собраниях с критикой тех или иных действий руководства института.

Позднее, когда мы стали не только коллегами, но и друзьями, если такое возможно во взаимоотношениях ученика и учителя,  я обычно поджидала его на площадке второго этажа института и всегда могла определить, когда он вошел в здание. «Здравствуй, дорогой» - говорил он кому-то своим знаменитым баритоном, «а, это ты, бездельник» - это другому, «все хорошеем» - третьему, скорее третьей и т.д. В последние годы ему тяжело было сразу одолеть оба пролета лестницы, он останавливался где-то посередине, вокруг него сразу же образовывалась толпа. Не будучи слишком высоким, он все равно как бы возвышался над ней, творя вокруг себя праздник общения. Он купался в любви учеников, которых у него, как выяснилось позже, подсчитать было невозможно.

Шеф или Никпет, как мы его называли, был отчаянным жизнелюбом – в молодости слыл сердцеедом;  женившись во второй раз, очень дорожил семьей и своим домом; любил хорошо выпить и вкусно поесть и звал своих учеников и коллег в гости и в праздник и в будни. Он вообще любил вместе с нами отмечать дни рожденья каждого из нас, все праздники. Любил шутку, остроумный анекдот, гусарские марши и старинные романсы, которые пел нам «на бис». Любил слушать, как мы с Т.П.Коржихиной и Олей – его женой,              пели городские романсы, мог и слезу смахнуть.

Любил неистово работу. Болея, грустил не о том, что хвори сокращают жизнь, а о том, что не успеет прочитать студентам какую-то тему, не допишет задуманное, говорил с грустью: «С возрастом приходит мудрость, а сил мудрить уже нет». Он переживал, что с возрастом становится более академичным, а в молодости, зная куда как меньше, срывал аплодисменты, уходил с лекции сквозь ряд аплодирующих студентов.

Любил принимать экзамены, изображать свирепого профессора, но по большому счету не был жесток. Был суров к красивым студенткам, полагая, что красивой никак нельзя быть неумной.

Любил литературу, музыку, театр, живопись, очень неравнодушен был к оперетте, кардебалету. Помню, в ресторане на Арбате, выйдя из зала, где был банкет, весь вечер простоял, глядя на артисток варьете.

Любил коллег по кафедре, созданной им и состоящей из его учеников, а это были яркие, неординарные люди, руководить которыми было непросто. Шеф нашел, как мне кажется, единственно верный способ общения с нами – он сделал нас своей семьей, где царил на правах любящего, строгого и справедливого отца.  При его жизни мы даже не отдавали себе отчета в том, как комфортно и защищено за ним жили. Все наши проблемы за пределами кафедры он решал сам. Но и доставалось нам от него больше всех и мне в первую очередь, т.к. не писала так быстро, как ему хотелось, докторскую диссертацию. Бывало, отругает так, что хоть увольняйся, выйдет из кабинета кафедры и не дай Бог ему услышать от кого-либо что-то плохое о только что им же раскритикованном – да что Вы, скажет, это же моя надежда  и опора, а Архипова уже докторскую заканчивает!

Любил, любил… А что же не любил? Недисциплинированность в работе, неуважительное отношение к студенту (к большинству студентов он обращался на Вы), чванство, подлость, ложь, советскую власть и … Романовых. Он с энтузиазмом встретил перестройку, надеялся на перемены…

Начало 1988 г. не сулило никаких неприятностей кафедре истории государственных учреждений и общественных организаций – это был сплоченный коллектив, возглавляемый признанным лидером, известнейшим в стране ученым. Она вполне отвечала требованиям, предъявляемым к такого рода структурам высшей школы.

Николай Петрович, как обычно, встретив новый год по двум стилям, католическое и православное Рождество (тем, кто его знал, известно, что, если бы не было праздника, он бы его придумал), в студенческие каникулы сел за рабочий стол, на этот раз в Ленинграде. Часто звонил, был полон планов, пребывал в отличном расположении духа. Между тем, карманы любой из его одежек были полны лекарств. Он о них вспоминал тогда, когда прихватывало сердце – ведь он перенес несколько инфарктов. Мы же, по известной российской беспечности, даже в мыслях не предполагали возможность трагедии и немного расслабились в отсутствии шефа. Был он в Ленинграде вместе с обожавшими его дипломниками, которые в силу обстоятельств уехали на сутки раньше, встретили его в Москве - он был в приподнятом настроении, так как очень любил возвращаться домой, зная, что его с нетерпением ждут все – посадили его в такси, помахали вслед…, как оказалось,  на вечное прощание. Вот уж действительно – уехал и не вернулся.

Утрата была невосполнимой, кафедра осталась сиротой, причем круглой. Никто из членов кафедры не мог даже представить себя на его месте - ведь формула «людей незаменимых нет» придумана теми, кто претендует на место незаменимых. После долгих колебаний и споров, бросавших нас из крайности в крайность, мы уговорили С.П.Стрекопытова стать заведующим кафедрой. Низкий поклон ему – как один из старейших членов кафедры и, главное, мужчина он согласился на это после нескольких бессонных ночей и, если бы не болезнь, он бы оставался нашим руководителем до сегодняшнего дня. Пришлось мне взять на себя эту ношу – на этом настаивали члены кафедры, да и я обещала Сергею Петровичу заменить его в случае нужды. И вот с 1994 г  возглавляю кафедру я и  пытаюсь вместе с его учениками и учениками его учеников, в том числе и своими, продолжать начатое им дело. Надо ведь было и сохранить кафедру и не  уронить, как говорят в спорте, высокую планку ее репутации. Что из этих усилий получилось судить не мне.

Как-то в Санкт-Петербурге я оказалась среди историков, далеких от проблематики, которой мы занимаемся. Они не знали меня, но услышав, что я руковожу кафедрой Н.П.Ерошкина, посчитали нужным познакомиться и сказать много добрых слов в адрес моего учителя. Какую же радость они доставили мне!

Николай Майоров в одном из своих стихотворений писал (цитирую по памяти):

И пусть не думают, что мертвые не слышат,

Когда о них потомки говорят.

Говорим-то мы, говорим, а как не хватает диалога…

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.