«Игра явлений» в дневнике Анатолия Черняева | Источниковедение | Вспомогательные и специальные исторические науки

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Вспомогательные и специальные исторические науки Источниковедение «Игра явлений» в дневнике Анатолия Черняева  
«Игра явлений» в дневнике Анатолия Черняева

В.П.Козлов

Не каждому дано вести дневник. Этот вид документа требует особой организованности, наблюдательности и какого-никакого, но все же умения записать увиденное и пережитое.

Не каждый способен вести дневник не только изо дня в день, но тем более из года в год, на протяжении десятилетий, особенно в веке ХХ с его жизненными скоростями и немыслимыми когда-то средствами коммуникаций.

Не каждый решится вести дневник, рассматривая свою жизнь вполне рядовой, не подлежащей фиксации на фоне где-то далеко от него происходящих исторически значимых событий. Для такого человека разве что похозяйственные записи могут иметь какое-либо практическое значение.

Не каждый осмелится вести дневник в особом типе государства, в котором показное и не показное единомыслие является основополагающим принципом жизнедеятельности. В таком государстве откровения, даже непубличные на страницах дневника, не раз становились одним из оснований для обвинительного приговора его автору.

Не каждый может или даже имеет право вести дневник, когда его работа так или иначе соприкасается с государственными секретами, независимо от того подлинными или мнимыми с позиций нашего времени эти секреты когда-то были.

Наконец, не каждый автор дневника решится на его публикацию при своей жизни и при жизни многих современников, которым он дает подчас нелицеприятные оценки и характеристики. Дневник – вещь живая и непосредственная, в которой события прожитого дня, недели, месяца проявляют себя затем подчас в очень и очень эмоциональной и субъективной оценках. Поэтому чаще всего авторы дневников при жизни выступают мемуаристами, используя дневниковые записи в более спокойном, основанном на знании исторической ретроспективы, жанре исторического повествования.

Дневник А.С.Черняева, многолетнего высокопоставленного партийного функционера, заместителя заведующего международным отделом ЦК КПСС, затем помощника Генерального секретаря ЦК КПСС и Президента СССР М.С.Горбачева, решительно не вписывается в обозначенные выше и проверенные временем закономерности. Многолетний спичрайтер или, как называет себя автор, «дьяк» при секретаре ЦК КПСС Б.Н.Пономареве, а затем при Генеральном секретаре ЦК КПСС Горбачеве, автор блестяще владеет пером, фиксируя происходящее часто ежедневно, иногда с небольшими перерывами в течение 1972- 1991 гг. Как можно понять, публикация – всего лишь часть дневника, который Черняев вел еще со времен Великой Отечественной войны, участником которой он был. Уже одно это вызывает огромное уважение к его автору, ибо случаев ведения дневника в ХХ в. в течение едва ли не пятидесяти лет советской истории нам пока известно очень мало.

Находясь едва ли не в самом эпицентре деятельности высшей политической структуры СССР и фиксируя происходившее в ней в дневнике, Черняев, вне всякого сомнения, рисковал своей судьбой, особенно в «догорбачевский» период своей работы в ЦК КПСС. Попади тогда его дневник в чужие руки, автору вряд ли бы поздоровилось. И не только потому что даваемые им здесь оценки событий и людей, в том числе трех генеральных секретарей, мягко говоря, были критическими. Сам факт ведения дневника партийным функционером его уровня явно не соответствовал партийной этике. Последствия для личной судьбы Черняева за такую невообразимую для его должности смелость могли быть самыми печальными. Зато теперь за эту смелость мы можем быть лишь благодарными автору дневника.

Но и обнародовать такой сугубо личный документ, с не всеми, но все же пикантными подробностями интимной жизни, даже в наше время не всегда принимаемыми обществом, при жизни, предвидя волну критики, обид со стороны бывших сослуживцев, со стороны людей так или иначе пересекавшихся с автором по его работе, в том числе людей и ныне уважаемых, потребовало от автора не столько смелости, сколько мужества. И это не может не вызвать уже восхищения, ибо автор дневника с беспощадной откровенностью отдает себя на суд читателя, читателя разного и не только любопытствующего просто заглянуть на кухню Кремля и Старой площади, но и обязательно попытающегося дать политическую оценку описанного в дневнике и деятельности его автора.

Своим мужественным решением опубликовать дневник Черняев создал определенные проблемы для своего теперешнего психологического состояния. Но не менее важно, что некоторые проблемы возникают при чтении дневника и у профессиональных историков. Пожалуй, впервые в отечественной историографии они имеют возможность не в доверительном доступе, а в обнародованной форме оценить этот документ как исторический источник спустя не десятилетия и даже столетия после его создания, а почти сразу. И это создает дополнительные трудности для его беспристрастного анализа по двум причинам. Во-первых, для тех, кто был современником или даже участником описываемых в дневнике событий очень трудно освободиться от их собственного восприятия – глядя на дневник снизу ли, сверху ли или даже на уровне Черняева. Во-вторых, источниковая база о времени, описываемом в дневнике в своей значительной части пока недоступна, а в доступной части – еще клочковата и не системна, ожидая исследователя не столько современного, сколько будущего. А это осложняет анализ достоверности дневниковых записей Черняева, а также его оценку как оригинального исторического источника.

Ниже мы попытаемся это сделать, но прежде рассмотрим публикацию дневника с археографической точки зрения.

К сожалению, она не выдерживает критики. Публикация явно не претендует на научное издание. И дело вовсе не в том, что в книге отсутствуют, например, очень нужный именной указатель, полные, необходимые и систематические комментарии по содержанию. Наоборот, публикация в археографическом отношении кое в чем даже замечательна. Мы имеем в виду в первую очередь краткие, но емкие послесловия автора после завершающих записей каждого года его дневника. Это своеобразная мемуарно-исследовательская часть дневника Черняева, написанная уже с позиций сегодняшнего дня и удачно дополняющая его дневниковые записи. Главный вопрос возникает с текстологией дневника. В авторском «пояснении» сказано, что опубликованная часть этого документа (рукописный оригинал?, машинописная копия?) под названием «Советская политика 1972-1991 гг.: взгляд изнутри» передан в архив Горбачев-фонда. Возможно, знакомство с этим переданным документом могло бы снять возникающие вопросы, но поскольку автору рецензии сделать этого не удалось, мы и поставим их ниже.

А.С.Черняев пишет, что в публикации «изъято интимное, но не личное» - и это полное право автора, хотя для корректности следовало бы отточиями отметить такие изъятия. Зато куда важнее возникающие подозрения о позднейших интерполяциях автора в свой дневник. Одни такие интерполяции явно связаны с непоследовательной системой комментирования дневника - в подстрочнике, что понятно, оправданно и общепринято, демонстрируя отсутствие вторжения в текст документа – и прямо без каких-либо оговорок в самом тексте. Например, в записи от 15 ноября 1974 г. сообщая о возможных кандидатурах на пост секретаря ЦК вместо Демичева, в том числе П.А.Абрасимова, автор в скобках поясняет : «(тогда посол в Париже)»(116). Надо понимать, «тогда» могло появиться только позже 1974 г. Запись от 9 января 1977 г. рассказывает о подготовке большой группой специалистов доклада Л.И.Брежнева по случаю присвоения Туле звания города-героя. Автор перечисляет их и дает им откровенные характеристики, в том числе: Г.М.Корниенко - «тогда зав/едующий/ американским отделом МИДа, хитрый хохол, знающий дело», Менделевич – «единственный еврей в МИДе, никогда не пытавшийся скрывать своего еврейства. Сохранился каким-то образом там на высоких должностях до конца своих дней… Знал не только, где и в каком дипломатическом документе была поставлена существенная запятая…» (259). В этом пассаже мы видим не только прошедшее время («знал», «тогда»), но и удивительное предвидение автором дневника будущей судьбы Менделевича.

В этих и других явно позднейших авторских вторжениях в текст дневника мы склонны видеть не стремление к каким-то сознательным поправкам с учетом ставших позже известных событий, а некую неудачную по форме попытку комментирования – не вне текста, а внутри него, без каких-либо оговорок. И это, конечно, следует иметь в виду читая дневник Черняева не как литературное произведение, а как исторический источник. В свое время мы обращали внимание на эту особенность опубликованных фрагментов дневниковых записей Черняева в описании трех дней форосских событий 1991г.(1). Скажем прямо, не вдаваясь в полемику, что и новая публикация дневника в этой части наших вопросов не развеяла.

Ни одно крупное событие 70-80-х гг. прошлого века в истории СССР, на международной арене не осталось, кажется, вне упоминания, вне комментирования автора дневника, часто с показом их закулисных, и подчас вряд ли задокументированных в сохранившихся официальных документах, сторон. Соответственно и люди, причастные к этим событиям – и не только генеральные секретари, президенты и премьер-министры – их портреты, поступки также занимают на страницах дневника очень значительное место.

Весь калейдоскоп документальных свидетельств дневника Черняева можно объединить по меньшей мере в три больших с разными ответвлениями блока : агония международного коммунистического движения, разложение системы высшего партийно-государственного управления брежневско-черненковской поры и крах горбачевской перестройки. «Агония», «разложение», «крах» - в этих определениях автор рецензии не фантазирует, а всего лишь передает общий критический настрой дневниковых записей Черняева на происходящее, порождающий аналогичное впечатление у его читателя. Классическое «Нет, ребята, все не так, все не так как надо», сквозящее едва ли не в каждой записи дневника, неизбежно порождает контрверсию : «Нет, ребята, все не так, все не так, как было». Однако она легко разбивается фактологической основой дневника.

Уже в начале 70-х годов для Черняева не было сомнений в исторической обреченности современного ему международного коммунистического движения. Зная его изнутри и принимая самое непосредственное участие в его организации, он с беспощадной откровенностью фиксирует причины последовательность его распада.

Первая – это неприспособленность марксистско-ленинского учения к постиндустриальному миру, в котором капитализм в значительной степени прежде всего в развитых странах обеспечил научно-технический прогресс и заглушил на основе высокого уровня жизни большей части населения классовые противоречия, а значит, размыл почву для радикальных проявлений недовольства. Побывав в октябре 1980 г. на конференции лейбористской партии, Черняев записывает в своем дневнике: «По приезде в Москву порассуждали на сей счет с Загладиным. Он строил очередную свою лекторскую схему. Я сказал: нет, Вадим, дело идет явно к новой расстановке – к окончательному утверждению социал – демократических партий в качестве интегральной части механизма современного капиталистического общества. На эти же позиции выдвигаются массовые компартии типа ФКП, ИКП,КПЯ…И одновременно ускоряется процесс исчезновения мелких компартий, во всяком случае, потери ими всякого политического значения как в своих странах, так и на международной арене» (422).

Вторая: утрата КПСС лидирующего положения в международном коммунистическом движении из-за догматизма и начетничества ее руководства, не способного к развитию марксизма-ленинизма в новых исторических условиях, давления теории еврокоммунизма и усиливавшегося в международном коммунистическом движении авторитета компартии Китая. Например, в марте 1980 г., рассуждая о западноевропейских лидерах коммунистического движения, Черняев пишет: «Но свысока держатся они. И имеют основание, так как КПСС представляют Шибаевы, Капитоновы и т.п., уровень и суть которых они давно раскусили и поняли, что именно этот уровень определяет политический и идеологический потенциал бывшей ленинской партии» (401-402).

Третья: становившееся все более и более очевидным для коммунистических «друзей» КПСС отставание СССР в своем прежде всего экономическом развитии от развитых стран, порождавшее сомнения в правильности и эффективности движения по «коммунистической колее», гасившееся лишь финансовой подпиткой со стороны КПСС, а фактически советского государства, компартий зарубежных стран. 12 августа 1979 г. Черняев, например, записывает: «На той неделе принимал Гасперони и Барулли, председателя и генсека Санмаринской КП. Приехали просить нефть (60 тыс. тонн), иначе их единственное в капиталистическом мире правительство с участием коммунистов сбросят итальянцы с помощью энергетической блокады» (375).

В зависимости от ситуации и настроения автор дневника иногда холодно и бесстрастно, иногда темпераментно и яростно фиксирует в своем дневнике конкретные факты агонии международного коммунистического движения, явно стоя на позиции фатализма, признания неизбежности его распада и, как можно понять, считая необходимым для КПСС устраниться от любых попыток вмешательства в него, а тем более какого-либо мировоззренческого или организационного регулирования.

Дневник не раз фиксирует оценки автором состояния СССР брежневско-черненковского периода. Например, накануне нового 1975 г. он размышляет: «Живем вроде в обстановке «всеобщего порядка и спокойствия», в отличие от всяких заграниц. А там – инфляция, безработица, забастовки, социальная ненависть, нападения и похищения людей, взрывы бомб в магазинах и кафе, а то и просто военные действия – стреляют из пушек и бомбят и во Вьетнаме, и на Ближнем Востоке…Не слишком ли нам спокойно? Не закоснели ли мы в своем видимом благополучии, а оно, должно быть, действительно массовое» (127) 2 апреля 1980 г. Черняев вновь возвращается к тревожащей его теме состояния СССР: «И потому, главным образом, что выплеснута еще серия красивых и добрых слов и намерений, а на самом деле полный общественный застой и начало гниения (как перед каждым большим кризисом, который никак не может разразиться), завал в хозяйственных делах, нелепость и тупость во внешней политике (спасает идиотизм Картера и К). И полная неопределенность и утрата перспективы. Общество, все построенное как идеологическое, оказалось и без идеологии, и без видимой цели. Но при том и без обыденного благополучия. А вся верхушка в глазах народа предстает как стяжатели – материальные и духовные расхитители страны и уж, конечно, ленинского нравственно-идейного достояния, которое попирается вот такими представлениями» (402). А через несколько месяцев с грубоватой прямотой продолжил : «Никто у нас не собирается ничего менять. Забота у нас одна – сохранить здоровье, благополучие, покой и проч. высшие блага для Генерального и некоторых других вокруг него – это поистине (как в давнюю старину) высший государственный интерес. Ему подчинено все остальное: от добычи угля и нефти до заключения договора с Сирией» (422).

Дневник ярко и беспощадно зафиксировал факты разложения системы высшего руководства партии и государства в 70-х - первой половине 80-х гг. прошлого века. И дело вовсе не в эпизодах, связанных, например, с «узбекским делом» или с Галиной Брежневой, которым автор дневника уделяет также внимание. В конце концов коррупционные скандалы встречались и встречаются в разное время и в разных странах.

Куда страшнее свидетельства дневника о механизмах власти, сложившихся в СССР к началу 70-х годов прошлого века. А они, если им верить, носили застойный, нетворческий, угодливый, формальный характер, например, при подготовке, рассмотрении и принятии важнейших политических, народно-хозяйственных решений, неизменно подчинявшихся заскорузлым идеологическим постулатам сталинской поры, интересам военно-промышленного комплекса, порождали неэффективные инструменты их практической реализации и контроля за их исполнением. Уже к середине 1975 г. Черняев остро осознает необходимость «новых идей» для мира и СССР. «Бессмысленно строить их (идеи –В.К.) как продолжение ХХ!У съезда и всех предшествующих. Даже сама структура доклада Генсека (идущая от Сталина) теперь выглядит анахронизмом. Да, видимо, мы вступаем в очередной этап «ревизионизма». И он неизбежен, он уже грядет – через итальянцев, через мирное сосуществование, через объятия с Брандтом и т.д. То есть обусловлен объективными обстоятельствами современности. Нужны новые идеи. Глубокие, коренные перемены в подходе к решающим идеям марксизма-ленинизма. Нужны повороты масштаба, равного созданию большевизма, нэпу…Нужны такие идеи, которые вызовут всеобщий афронт служителей идеологии, как это было и с нэпом, и с ХХ съездом. И нужен крупный авторитет, чтобы справиться с этим афронтом» (161).

Черняев фиксирует «изнутри» организацию работы главного штаба строительства коммунизма – ЦК КПСС, его политбюро, секретариата и тем самым подтверждает многие советские обывательские суждения о тогда недоступном, мало известном и даже загадочном облике и механизме работы этого штаба. Запись от 24 сентября 1975 г. : «Вообще в аппарате ЦК, да я думаю, и в так называемом общественном мнении ощущение какой-то беспомощности «вверху», бездеятельности и неэффективности… Во всем очевидно отсутствие подлинного руководства страной» (167). Запись 3 октября того же года: « Я не часто бываю на Секретариате. Но, как правило, выношу оттуда весьма мрачные впечатления…Убогость уровня обсуждения, некомпетентность одних в вопросах, которые предлагают другие, мелочность самих вопросов – повергают в отчаяние» (171). 9 февраля 1980 г., анализируя международное положение СССР в связи с началом афганской войны, Черняев записывает: «Словом маразм всей структуры, механизма верхотурья власти, в связи с маразмом самой ее верхушки и почти 75-летним средним возрастом всех остальных элементов верхотуры – становится опасным уже для существования государства, а не только для его престижа. А выхода нет никакого» (392).

Как это нет никакого выхода? А новая программа КПСС, которую в Серебряном бору, в Волынском и на других подмосковных правительственных и партийных дачах с «большими полномочиями» разрабатывают для партии ее умные «дьяки», вернее, целые сообщества этих самых «дьяков». Они – свободны, у них есть все возможности донести до руководства страны результаты «серьезных научных анализов». Однако Карэн Шахназаров, один из авторов новой партийной программы КПСС, в откровенном разговоре с автором дневника вынужден признать советские реалии 1984 г. : « Но чтоб собрать все это в одну общую картину, нужен политический полет мысли и нужна политическая воля. Мы же, рабочая группа, не можем рассчитывать ни на то, ни на другое. У наших «читателей» там, наверху, нет ни того, ни другого. И получать по ушам никому не хочется, быть прогнанным с клеймом, что не справились с ответственным партийным поручением» (567).

Картину дополняет портретная галерея его главных руководителей-генеральных секретарей – и их соратников по работе. Например, запись от 11 сентября 1975 г. констатирует : «Все заметнее недееспособность Брежнева. Вернулся из отпуска еще 29 августа, но нигде не появился, и в ЦК его не чувствуется. А поскольку все сколь-нибудь существенное замкнуто на него, дела стоят» (165). Комментируя первое заседание Президиума Верховного СССР с выступлением на нем Брежнева, только что избранного Председателем, показанное по телевидению, 18 ноября 1977 г. Черняев записывает: « Неужели само чувство самоуважения (самосохранения) не подсказывает, что закрытость таких органов как пленум ЦК, заседание Совмина, Президиума Верховного Совета, позволяют удерживать в головах народа хотя бы мифологию власти?... Неужели КГБ не может доложить, что по стране идет гомерический хохот и стынет полное безразличие ко всем этим театральным зрелищам, которые заменяют реальное управление и демонстрируют полное бессилие главного действующего лица» (285). «Было стыдно и дико!,- записывает Черняев свои впечатления об одном из заседаний секретариата ЦК КПСС летом 1979 г. под председательством Кириленко.- Ведь ничего кроме дедовского «давай, давай» и «коммунистам не страшны никакие трудности», не было в этих косноязычных тирадах председательствующего» (373). В свидетельствах о характерах и действиях высших лиц государства дневник беспощаден, ниспровергая с незаслуженного пьедестала практически всех тех, чьи портреты красовались на праздничных демонстрациях, кто участвовал в политических передачах советского телевидения или мелькал на фотографиях газет «Правда» и «Известия». В общем, если из книги Е.Т.Гайдара «Гибель империи» мы могли узнать о том, как случилась экономическая деградация СССР в 70-80 гг., то из дневника Черняева мы можем получить представление о политическом разложении его руководства. Это были, с одной стороны, политическая анастезия, выражавшаяся в почти полной потере ощущения реальной жизни в СССР, а с другой – политическая амнезия – нарушение нормальных механизмов управления государством. И, читая дневник, убедиться лишний раз в том, что «чудо, тайна, авторитет», которыми прикрывала себя советская власть, ничего из себя не представляли: «чуда» не случилось, «авторитет» был ложным. И лишь «тайна» управления СССР, которую теперь с беспощадной откровенностью вскрыл Черняев, позволяла советским людям какое-то время верить и в «чудо» и в «авторитет», тешить себя мифологическим представлением о власти.

Способный и политически не ангажированный историк уже сегодня, а тем более лет через десять, когда броня ничем не обоснованной защиты организации жизни в СССР, отразившаяся в документах ЦК КПСС и его Политбюро, будет все таки сброшена, сможет сравнить оценки Черняева с официальной документацией. И, возможно, он окажется способным показать, что черняевские оценки не верны, что аппарат ЦК КПСС действовал как часы, принимая решения тщательно проработанные и по крайней мере тактически выверенные и обоснованные. Думаю, однако, что очень трудно ему будет сделать это.

Ответ на вопрос, почему деградация советской системы управления государством особенно глубоко и повсеместно произошла в брежневско-черненковское время, автор дневника видит, как можно понять из его записей, в стремлении в высшем звене партийного руководства его представителей сохранить свои «кресла», а по возможности устроиться и в кресле повыше, в бездумном, порой едва ли не инстинктивном желании подчинить реальные жизненные процессы уже омертвелой марксистско-ленинской идеологии, в которой, мягко говоря, по многочисленным свидетельствам Черняева, руководство страны было не сильно. Изо дня в день на протяжении более десятилетия зафиксированные автором контакты в служебной и неслужебной обстановке с его непосредственным шефом – секретарем ЦК КПСС, многолетним кандидатом в члены Политбюро ЦККПСС Б.Н.Пономаревым, кажется, убедительно подтверждают это. Но не убеждают окончательно, хотя требовать убедительных объяснений от автора дневника, лишь фиксирующего происходящее без знания исторической перспективы, было бы просто некорректно.

В самом деле, любой человек стремится к карьере, и только в этом случае готов расстаться со своим «креслом», современные религии, если сравнивать с ними марксизм-ленинизм, основаны на традиционализме, догматизм в них является одной из опор, а об их истинности мы оставим вопрос открытым. Тогда в чем же дело? Конечно же, в системе тех связей и отношений, которые существуют в любом государстве и которые сложились в СССР. Приблизительно до 1985 г. автор дневника остается верен этой системе, вернее, мечтает о ее очищении от сталинизма на неких ленинских основаниях. 20 марта 1980 г. Черняев записывает: «Стал читать Ленина. И вновь – под обоянием его убежденности, страстности, которые превращали его ум в могучий аппарат. И вновь – во власти рационалистической классовости его логики. Ее можно опровергать сегодняшними событиями. Но – если их хватать наугад и поверхностно. Но она неопровержима как орудие тогдашней истории» (400). Поэтому автор дневника не осуждает высылку из СССР А.И.Солженицына. Внутренне он согласен с этим, памятуя о ленинском опыте с «философским пароходом» 1922г. Поэтому он предпринимает героические усилия по опубликованию новаторской во времена Брежнева статьи о новом взгляде на нэп и демонстративно отстаивает ее значение среди партийной и научной элиты. И только после 1985 г. автор, как кажется, начинает переходить на позиции европейского социал-демократического оппортунизма, истоки которого вызывали яростное неприятие у Ленина.

Итак, согласно дневнику Черняева, система неизбежно даже после Сталина возрождала культ личности генерального секретаря, отбирала в партийный штаб определенный тип людей. Она же несмотря на попытки своего обновления, неизменно формировала силовой и идеологический методы управления государством. Она была гипнотизером советского общества и сама же стала жертвой своего гипноза. И, если сейчас представить себе невозможное, когда лет через тысячу некий историк, лишенный возможности знакомства с утраченными по какой-то причине советскими архивами (упаси Бог, конечно) будет иметь дело только с дневником Черняева, он невольно, может быть, вспомнит слова Карамзина о Римской империи и ее историке-обличителе Таците.

После всего сказанного о дневнике Черняева можно понять, почему Горбачев, став генеральным секретарем ЦК КПСС, предложил ему стать своим помощником, а Черняев, до этого все чаще и чаще подумывавший об уходе на пенсию, согласился на это. Для Горбачева он был опытным партийным работником с известными либеральными настроениями, публично не засветившемся, как, например, Загладин или Бовин, тем более Арбатов в брежневско-черненковские времена своими пропагандистскими суждениями о внешней политике СССР, и вообще предпочитавшим все годы работы в ЦК оставаться в тени своего честолюбивого шефа Пономарева. Для Черняева Горбачев казался большой и светлой надеждой обновления страны первоначально только через обновление партии. 3 декабря 1979 г. он записывает в дневнике: «Горбачев Михаил Сергеевич – ставропольский первый секретарь сделан секретарем ЦК по сельскому хозяйству…Это хорошая кандидатура, Я с ним ездил несколько лет назад в Бельгию. Умный, смелый, неординарный, все видит. Озабоченный и преданный делу. Не чиновник. Умеет говорить – от души» 345). Год спустя новая запись о Горбачеве: «Производит впечатление умного, по-настоящему партийного, сильного человека на своем месте – в ЦК, в ПБ. Но явно не выдержит испытания властью: фамильярен с людьми» (434). Судя по дневнику он буквально любуется стилем работы Горбачева, когда тот, еще не будучи генеральным секретарем, вел, например, заседания секретариата ЦК КПСС. Так, 30 апреля 1984 г. Черняев записывает: «29 апреля был внеочередной Секретариат. Опять любовался я Горбачевым: живой, мгновенно реагирует, и вместе с тем видно, что готовится, компетентный, уверенный, четкий, умеет ухватить самую суть вопроса, отличить болтовню от дела, найти выход, указать практические меры, приструнить и даже пригрозить, когда – безнадежно. Веселый и с характером. Словом, есть у нас «смена» (560). Эта характеристика Горбачева, составленная почти по канонам тогдашних партийных характеристик, кажется очень искренней со стороны Черняева, хорошо знавшего других членов Политбюро ЦК КПСС.

Так, на высшем пике горбачевской популярности, началась совместная работа негласного летописца истории ЦК КПСС и его верховного руководителя.

События 1985-1991 гг. показаны Черняевым как бы в двух плоскостях. Во-первых, это плоскость их «закулисья», плоскость намерений, выработки идей, действий, реакций на происходящее в высшем партийном ареопаге по реформированию СССР и реализации «нового мышления» в международных отношениях. Не посвященные в это «закулисье» советские люди, современники перестройки, о чем-то догадывались, но, конечно же, о большинстве дел «закулисья» оставались в неведении. И это касается как важнейших проблемных вопросов развития СССР, так и малозначительных, но подчас символических деталей. Например, фиксируя обстоятельства создания в ЦК КПСС различных документов, связанных с перестройкой, в сентябре 1989 г. Черняев с горечью констатирует в своем дневнике: «И нет у нас настоящей концепции России»(802). С другой стороны, свидетельствует Черняев, «В первомайские призывы ЦК /1990 г. – В.К./…- проект разослан по ПБ – Лигачев потребовал вернуть лозунг «Пролетарии всех стран соединяйтесь!». Когда зашел ко мне Брутенц, я ему об этом рассказал. Мы долго хохотали… И знаменательно уже не то, что Е.К. «в своем репертуаре», а что это вызывает такую реакцию у нормальных людей» (850).

С выходом в свет дневника Черняева исследователи получили многочисленные документальные свидетельства о том, как готовились в СССР этого периода важнейшие политические решения, особенно внешнеполитического характера, какие ожидания связывало с ними советское руководство, в каких борениях в верхних эшелонах власти шла их реализация.

Вторая плоскость записей дневника Черняева связана с фиксацией его наблюдений за размышлениями и действиями М.С. Горбачева. Приблизительно до 1991 г. автор дневника, рассматривающий годы перестройки как революцию, ожидает от Горбачева революционных действий, начиная от радикальных экономических реформ, основанных на введении рыночных отношений, конкретных решений в области разоружения СССР, и кончая расколом и даже ликвидацией КПСС, как силы, тормозящей перестройку. 24 ноября 1985 г., оценивая уже сделанное новым генеральным секретарем, Черняев отмечает в дневнике «Горбачев возродил надежды, появившиеся после ХХ съезда» (657). 7 июня 1986 г. в дневнике появляется и вовсе поразительная едва ли не «культовая» запись о Горбачеве его помощника: «В моем положении можно писать только о нем – осмелившемся вновь поднять Россию на дыбы (вознамерившемся пока) – Россию послесталинскую и послебрежневскую.

Пришел мини-Ленин…каким его изобразил Маяковский. Вроде бы простой, обыкновенный человек, со всеми присущими умному, нормальному, здравомыслящему и практичному человеку чертами – и одновременно все эти черты подняты на несколько порядков по сравнению с обычным рядовым «товарищем».

А если считать сверху, от Ленина, то он обладает всеми присущими и Ленину качествами, но все они пониженного уровня. И увязка этих качеств, «комплексность» у него тоже ленинская» (683). «Он на глазах вырастает в великую фигуру нашей истории»,- констатирует автор дневника чуть позже (699).

Измеряя Горбачева столь высокой планкой, автор дневника, естественно, предъявлял к нему и высокие требования. Дневник Черняева зафиксировал все более и более нараставшее у его автора разочарование в своем сначала герое, а потом просто шефе, которому как офицер-фронтовик, знакомый с дореволюционным понятием офицерской чести, он остался верен до конца. Первооснова этого разочарования: если перестройка – это революция, то необходимо и действовать революционными методами. Горбачев же медлит, маневрирует, идет на компромиссы, непоследователен в принимаемых решениях и действиях.

В дневнике Черняев первоначально просто фиксирует решения и действия Горбачева. Вот, например, его впечатления от заседания Политбюро ЦК КПСС от 9 июля 1987 г., на котором среди прочего «остро обсуждался вопрос о продаже населению строительных материалов и вообще хозяйственных товаров, о строительстве жилья». Ситуация оказалась печальной и, увы, Горбачев реагировал на нее в традиционном стиле: «М.С. разгневался до ярости: это – народная нужда…И кончил тем, что это последний такой разговор… и по этому, и по другим подобным вопросам. Если не сделаете – разговаривать будем с другими» (718). Вот и все. Прошло уже больше двух лет перестройки, а ее инициатор действует почти сталинскими методами, правда, слава Богу, грозит только снять с должности, а не посадить или расстрелять.

Затем Черняев начинает выражать свое несогласие с Горбачевым. Например, 28 мая 1989 г., рассуждая о «команде Горбачева», автор пишет : « Плохо, что он держит рядом с собой лишь Яковлева и иногда Медведева. Шахназаров шумит: почему не опирается на нас…не глупее мы, а главное, мы можем говорить, что думаем. Почему он варится в яковлевском соку, который (Яковлев) сам сейчас в некоторой растерянности» (799).

Потом автор дневника решается на осуждение решений и действий своего шефа. Характерна в этом смысле запись Черняева в дневнике от 11 сентября 1989 г. В ней что ни фраза – то горький упрек в адрес Горбачева – и за то, что тот, говоря о перестройке как революции, «возмущается против тех, кто баламутит», хотя в революции это обычное явление, и за «поддакивание» Ю.Бондереву, В.Астафьеву, С.Куняеву, и за « боязнь» рынка, свободных цен. «Словом,-констатирует автор дневника, - держится за старые рычаги. Как в свое время Никита… Хотя волю стране дал небывалую, и теперь уже не удержишь, не вернешь…Приехал с юга, провел ПБ – о мыле и прочем дефиците. Народ хохочет. Нашел козлов отпущения – бросил толпе министров Гусева, Лахтина, Ефимова, будто в них дело…» (801). А чуть ниже о докладе Горбачева на очередном пленуме ЦК: «Гора родила мышь. Полупризнания, полуосуждения, полуразрыв с прошлым. Полурешения. Многословие»(801).

Наконец, почти как прозрение, откровение автора дневника 24 июня 1990 г. о замеченной им двуликости Горбачева: «Он слишком стал разный: один за границей, другой – здесь. Это особенно контрастно выглядит после недавней поездки в Америку. Там его здравый смысл, там его теория «движения страны к процветанию». Тут инстинкты страха, тактически – аппаратный образ действий, привязанность к компромиссам, которая уже наносит огромный вред политике и всему делу …Думаю, и от рынка отступится… и будет всеобщий позор и бесславный конец. Может быть, не сразу, а по сильно скользящей наклонной. «Великий человек» - а он оказался именно в таком положении – не смог удержаться на уровне своей великости, когда пробил час. А он пробил именно в эти дни» (859).

Приблизительно с середины 1990 г. Черняев начинает сначала сочувствовать Горбачеву, а потом и жалеть его. 20 марта 1991 г. он записывает в дневнике: «Все можно объяснить. Но я так и не могу понять, почему Горбачев породил такую необузданную и иррациональную ненависть к себе. Наверное, политику, да еще реформатору нельзя юлить, нельзя быть непоследовательным, противопоказано читать народу морали. В общем, как политик он проиграл. Останется в истории как мессия, судьба которых у всех одинакова» (930). Для него нет никакого сомнения, что он работает рядом и вместе с абсолютной по масштабам своей деятельности исторической фигурой. Но постепенно эта фигура в дневниковых записях Черняева обретает ореол трагичности, а в ряде ситуаций – и комичности. Смысл трагедии великого реформатора, в понимании Черняева, заключался в том, что он постоянно отставал от порожденных им же самим экономических, политических, общественных процессов и вольно или невольно по этой причине тормозил их естественное развитие, а потому и потерпел поражение от Б.Н.Ельцина, инстинктивно и с помощью своих помощников пошедшего за этими процессами и в конце концов, возглавившего их. 21 ноября 1991 г. Черняев, например, записывает : «Между тем, если б он не тянул с 6-й статьей Конституции и сразу после ее отмены ушел бы с генсекства, партия бы раскололась. Но была бы сохранена наиболее умная и прогрессивная ее часть – для него самого, для перестройки. А так он не только всю ее потерял, но и сделал своим лютым врагом» (1024).

Дневник зафиксировал последние месяцы и дни формального пребывания Горбачева во власти, его судорожные попытки в многочисленных зарубежных поездках получить кредиты как один из возможных способов давления на руководство республик СССР, уже твердо решивших бежать из СССР. Но политики Запада, оказывая Горбачеву уважение, не могли не учитывать реальную ситуацию в СССР, где Горбачев на фоне Ельцина, Кравчука и прочих республиканских лидеров был почти уже никем. А самое главное – это повернувшаяся к нему спина народа, о чем западные лидеры тоже хорошо знали. И как довесок к этому - неверие в любые оптимистические заявления Горбачева, основанные на уже абсолютно ничего не значащих фактах бытия СССР сентября – декабря 1991г. 6 декабря 1991 г. Черняев записывает: «Осталась идея Союзного единения. И он – ее символ и проповедник. Иначе ему просто нечего делать…И это видно по его «распорядку дня». Он ищет всяких встреч – со своими и иностранцами. Чуть ли не каждый день дает интервью, выходит к журналистам после заседаний и т.д…Рефрен: если не пойдут на Союз – я ухожу, мне места не остается. И рядом план: созвать Госсовет, Съезд народных депутатов+обратиться прямо «К народу» (через ТВ)…И потребовать плебисцита: вы за Союз или нет? Все это иллюзии – и съезд не соберешь, и плебисцит не проведешь, если республики не захотят…» (1031).

Дневник Черняева – это не просто фиксация важнейших событий советской и мировой истории 70-х – 90-х годов прошлого века, свидетелем или участником которых был его автор. Это, если угодно, краткий конспект этой истории – не только сугубо фактологический, но и оценочный, усиленный позднейшими погодными авторскими заключениями. Особую важность этому конспекту придает то обстоятельство, что автор создавал его одновременно с совершавшимися событиями, а не спустя какое-то время, когда ретроспективная оценка их всегда может быть скорректирована знанием состоявшихся последствий, результатов этих событий. И к этому надо добавить немаловажную деталь: автор дневника был не сторонним наблюдателем, не рядовым участником процесса, а активным его организатором. И, надо прямо сказать, он преуспел в предвидении много, случившегося в СССР.

Поэтому неизбежно встает вопрос о том, кто же и что же это за человек, какие мотивы заставляли его бесстрашно вести свою летопись жизнедеятельности ЦК КПСС и СССР последних лет их существования, вообще – чем руководствовался он в своих действиях, занимая высокие должности в партийно-государственной иерархии СССР?

Дневник, изданный при жизни его автора и по его единоличному решению, может считаться своеобразным документальным автопортретом.

Пролистаем его страницы, чтобы «проявить» этот автопортрет, причем, как в старые добрые времена в фотолаборатории, сделаем это по возможности по хронологии записей дневника. Октябрь 1979 г.: Черняев посещает США и среди прочего наблюдает, как сотрудники советской миссии при ООН принимают его – «То ли просто хорошие люди, то ли я недооцениваю, как мою должность воспринимают «со стороны»»(379). Март 1980г., когда готовятся партийные документы, связанные с 110-летием со дня рождения Ленина. Запись первая: «Я выполняю свой долг, стараясь сделать предельно хорошо то, что мне поручено, независимо от того, согласен я с сутью самого дела или нет» (398). Запись вторая: «Едем в одной вонючей телеге, где все дозволено, и нечего чистоплюйством заниматься» (399). Впечатления от Пленума ЦК КПСС 23 июня 1980 г. : «И все-таки мифология действует: ух, как приятно было слушать написанные тобой слова в таком исполнении / в речи Брежнева – В.К./, в такой аудитории и для такой цели – для истории!» (412). 19 сентября 1980 г. многочисленные спичрайтерские тексты начинают раздражать автора дневника и он записывает: «И каждый день бывали мгновения, когда я вновь и вновь возвращался к главной ноте моего теперешнего существования: а жить-то когда-нибудь по настоящему буду? Неужели же вся жизнь должна состоять из 10-часовой службы, когда невозможно отлучиться никуда!» (419). В октябре 1991 г., когда от МКД практически уже вообще ничего не осталось, Черняев вновь отмечая неизбежность этого, записывает: «Как и естественность зарождения ревизионизма в таких звеньях, как международные отделы ЦК…Ибо мы-то знали мир и знали, что никто на нас не нападет, знали и то, что такое на самом деле МКД – что дело его дохлое…Недаром же и в СЕПГ и особенно в аппарате ЦК международников еще со времен Трапезникова считали ревизионистами и терпели только потому, что без них «технически» невозможно было поддерживать отношения с компартиями и держать их в своем обозе» (1003).

Но вот уже иные времена, когда начинают сверкать то ли звезды, то ли уже искры перестройки, от которых может случиться пожар, и автор дневника 22 января 1985 г. записывает свои впечатления об очередном заседании секретариата ЦК КПСС: «Очень скверно…Никак не могу примириться с равнодушием людей (моих коллег в ЦК) к работе, за которую они получают большие деньги и всякое прочее. Пусть ты презираешь «это дело». Может, оно того заслуживает по своей бессмысленности, непродуктивности и т.п. Но будь честен. Уйди, если не нравится. Но не будь циником, ибо это означает, что за тебя должны делать твою работу другие, которые получают те же деньги, что и ты, т.е. делают двойную работу – и за себя, и за тебя!» (596). 14 декабря 1985 г. Черняев случайно узнав, что его, кандидата в члены ЦК КПСС, на очередном съезде партии не будут выдвигать в члены ЦК, записывает: «Итак, я, кандидат в члены ЦК, избираться в члены ЦК не буду и, значит, пришел час решать – уходить до съезда с 300 рублями пенсии или потянуть, и через год, побывав в положении задвинутого, «быть уйденным с двумя сотнями людей» (660). Но прошло всего около полутора месяцев и состоялся переход Черняева, говоря его же словами «из царства относительной свободы в царство абсолютной необходимости» - на должность помощника Генсека(675). Теперь о пенсии можно забыть. И правда, какой отдых, когда появилась реальная возможность в практическом деле реализовать свои идеи.

13 мая 1989 г. Черняев записывает раздумья о своем духовном развитии: «Я жил отдельно от внешней для меня идеологической среды. И ни до, ни во время, ни после войны культ, сталинизм никак не отразились на моем духовном развитии. Хотя глухота совести и ума появилась, как это ни странно, уже после ХХ съезда, во время хрущевского отступления от него и моей работы в Отделе науки ЦК – отупляющей и духовно развращающей…Когда М.С. повторяет: все мы дети своего времени ( в том смысле, что всем нам надо соскребать с себя прошлое)…и меня в свою компанию зачисляет, я «не присоединяюсь». Я жил все-таки по законам российской интеллигенции. Никогда у меня не было ненависти к «белогвардейщине», никогда я никого, включая Троцкого, не считал «врагом народа», никогда не восхищался Сталиным и всегда фиксировал для себя его духовное убожество, никогда я не исповедовал официальный, т.е. сталинский марксизм-ленинизм…Так что, Михаил Сергеевич, не все мы дети своего времени. Некоторые – дети Х1Хв. И обязан я, наверно, этим, если уж к самым корням идти, - своей матери, «из бывших»» (797-798).

Черняеву явно нравится роль непубличного влиятельного помощника Горбачева. 20 сентября 1991 г. он записывает свои впечатления от «круглого стола», состоявшегося в «Известиях», на котором не раз вставал вопрос о ближайшем окружении Президента СССР: «Но обо мне никто не вспомнил…А ведь – был бы не я, кто другой в этой должности, «новое мышление» и сам Горбачев, его инициатор, выглядели бы не так, как получилось в глазах всего мира. Ибо форма тут как нигде очень содержательна. Плюс «облегающие» идеи вокруг главных, которые принадлежат, конечно, ему самому» (987)

Понимание самого себя, автохарактеристики продолжаются и в других записях дневника. 17 сентября 1989 г. Черняев вспоминает : «И хорошо, что я тогда , в 30-х гг., не увлекался политикой. И в комсомол не вступил. И читал Ницше и Шопенгауэра, десятки книг, выпускавшихся горьковской «Всемирной литературой», Достоевского в довоенных – до 1914 г., изданиях, Оскара Уайльда и Олдингтона, Келлермана и Цвейга, Роже Мартен дю Гара и Андре Жида, Ромена Роллана и Анатоля Франса, Гонкуров и Герцена… А в результате не утратил того, о чем сейчас плачет наша «передовая» пресса – моральных норм и совести… Я всегда был внутренне свободен» (802-803).

И, правда, автор дневника не постулирует свою внутреннюю свободу, он демонстрирует ее, пусть скрытно, не только в своей государственной деятельности, но и в своей личной жизни, создавая для нее особую «атмосферу». 19 января 1991 г. Черняев вместе со своими коллегами отметил свой очередной день рождения – юбилейный, 70-летие. На следующий день он записывает в дневнике: «Вчера, уже около полуночи, после празднования дня рождения, мои подруги явились обе. «Хорошенькие!». И мы до 4 утра под одним одеялом лежали втроем. О чем говорили – вспомнить уже не могу. Но в этом и прелесть жизни – в обаянии женского начала, в наполнении женской красотой, когда телесное соприкосновение и просто любование облагораживает и осмысливает все твое гнусное существование» (909). А спустя едва ли не через полгода после этого автор дневника знакомится с поздравительным адресом ему от работников ЦК и комментирует: «Тогда я был пьян. И ничего не услышал. А сейчас – приятно, Ухватили тот образ, который я отлично «играю» столько лет. Но что значит играю? Значит, я могу себя держать в этом образе, и следовательно – у меня есть какие-то фундаментальные основы, чтоб так именно «держаться» в жизни с людьми…» (950). И ,наконец, чуть ниже: «К морали у меня отношение плевое…с точки зрения обывательской. Достаточно просмотреть полностью мой дневник, особенно в его «женской» части. Но что уж правда (недаром Бовин прозвал меня графом) – достоинство и честь для меня превыше всего. И именно поэтому очень редко кому удавалось унизить меня» (1033).

Все чаще и чаще в последние два года перед «совместным исходом» Черняев происходящее пытается измерить через себя не как чиновника, а как участника Великой Отечественной войны, и не просто «участника», а фронтовика. Но и здесь остается самим собой. Комментируя встречу Горбачева с ветеранами войны накануне 45-летия Победы, он откровенно дистанцируется от исключительно героических и непременно эмоциональных ее трактовок на встрече ветеранов войны с Горбачевым: «А почему у меня самого их нет? Вернее, они у меня совсем другие, эти эмоции, хотя я-то, как и эти генералы и орденоносцы, воевал с немцами, а не в Афганистане» (855).

Итак, перед нами – умный, образованный, постоянно следящий не только за политической жизнью, но и за событиями в гуманитарных науках и культуре человек. Он явно необычен для той бюрократической среды, в которой ему приходилось работать в течение не одного десятилетия. Это – чиновник-интеллектуал, каких было немало в России Х1Х в., века, который он особенно любит. Он прекрасно осведомлен о «правилах поведения» в этой среде, а потому оставаясь внутри ее, сумел сохранять и свой внутренний настрой российского интеллигента, и внутреннюю независимость суждений о происходящем в мире и стране. И как мыслитель, и как политтехнолог он на головы выше своих непосредственных шефов и, кажется, в бумажном исполнении, т.е. в своих размышлениях не только в дневнике, но и в проектах различных документов, был намного решительнее их, впрочем, не желая связывать себя с практической деятельностью как публичного партийного и государственного деятеля. Он способен искренне внешне и внутренне менять свои убеждения – например, первоначально неприязненное отношение к Солженицину со временем сменилось неподдельным уважением к нему. Он, конечно же, циник, причем, циник с крепкими нервами – иначе трудно понять, как можно было проработать в системе, им не принимаемой, им внутренне осуждаемой, и не расстаться с ней. Он не лишен честолюбия, удовлетворяя его непубличной интеллектуальной работой, пусть даже в большинстве случаев не реализованной практически.

Насколько можно понять, автор дневника выступает в нем не только и даже не столько чиновником-интеллектуалом, сколько чиновником-интеллигентом советской поры. Как чиновник-интеллектуал он, кажется, внутренне вполне заслуженно, не прочь сравнить себя и с Киссинджером, и с З. Бжезинским, а уж про С. Вэнса и Беккера и говорить нечего. А собственно говоря, почему бы и нет? Должности – сопоставимы, степень информированности – приблизительно одинаковая, степень цинизма – похожая, образованность – сопоставимая. Правда, существовала разность методологии понимания жизни и мира, но Черняев легок и гибок в ее пересмотре внутри себя. Однако, стать вровень с ними Черняеву не дает его интеллигентность – чисто российское умоделие, мешавшая автору дневника при всем аналитическом складе его ума освободиться от романтических иллюзий, например, относительно политики своих заокеанских коллег или действий некоторых лидеров перестройки.

За столетия своего существования в России дневник как своеобразный «жанр» документальной фиксации происходящего, как способ психотерапии его автора и соответственно как один из видов исторических источников личного происхождения, оппонирующего или дополняющего документы официального происхождения, в принципе представлен тремя разновидностями: дневник-хроника, дневник-размышление и дневник-исповедь. Дневник Черняева в этом смысле представляет не единственное, но редкое исключение: это и хроника, и размышление, и исповедь.

Как хронист своего времени, и как его не только бытописатель, но и в немалой степени успешный аналитик, Черняев заслуживает не просто похвалы, не просто уважения, но и восхищения. Его дневник, вне всякого сомнения, выдающееся документальное свидетельство о двух важнейших периодах в истории СССР. Но дневник Черняева –это еще и монументальный документальный памятник его автору - документальное свидетельство о незаурядной личности человека советской эпохи, породившей Чацкого и Печорина одновременно, да еще разбавившей их Герценом, Лениным и некими, пока не очень прописанными литературными героями и еще в должной мере не оцененными реальными историческими персонажами.

Потому – то автор рецензии ни в чем не склонен критиковать автора дневника, хотя при поверхностном чтении политически ангажированные оценки неизбежно возникают. Когда, говоря словами любимого Черняевым (и автором рецензии – тоже) гражданского поэта России Н. М. Каржавина, «разумом бог не обидел», когда «многое слышал и видел», но не мог изменить в соответствии со здравым смыслом, невольно становишься либо циником, либо тихим и не заметным приспособленцем, либо легальным или нелегальным трибуном, разоблачающим нравы своего времени. Вероятно, поэтому и возникает «игра явлений» жизни, а не устройство жизни. «Лишний», «не нужный» человек, даже если он и занимает высокое место в государственной иерархии, но не может реализовать свои идеи, - вероятно, это и есть одна из «особостей» жизнедеятельности многих людей, ушедшего в историю СССР, заразившая этим и современную Россию.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.