«На путях к экологической истории России (историографические наблюдения)» | Историческая география | Вспомогательные и специальные исторические науки

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Вспомогательные и специальные исторические науки Историческая география «На путях к экологической истории России (историографические наблюдения)»  
«На путях к экологической истории России (историографические наблюдения)»

В.И. Дурновцев

1.

Природа исторической науки такова, что всё доступное историческому измерению, всё так или иначе нуждающееся в собственной истории, обращающееся к истокам, к первоначальным смыслам, к своему предназначению, неизбежно включается в ее сферу, ею осмысливается и осваивается.

В свою очередь, это обстоятельство обусловливает и определяет миссию исторической науки в системе и социально-гуманитарного, и естественнонаучного знания, хотя не всегда она реализуется во всем объеме или частично в соответствующей познавательной среде. Заложенное в природе исторической науки стремление к всеохватности, глобализации, историзации реализуется в том числе и в ее собственной истории. Спор о «берегах» историографии, т.е. ее предмете, судя по литературе, кажется нескончаемым. Классическая, едва ни ставшая трюизмом, формула об одной единственная науке – науке истории, тезис о целесообразности рассмотрения ее с двух сторон – как истории природы и как истории людей – пересмотрены в новейшей историографии благодаря бурному развитию экологической истории – истории взаимодействия человека, людей, общества и природы. Наука истории, а теперь и наука социоестественной истории (Кульпин Э.С. Путь России. Книга 1. М., 1995; он же. Бифуркация Запад–Восток: Введение в социоестественную историю. М., 1996) как тысячекратно тиражированный образ двуликого Януса. Ко многим десяткам, если не сотням, определений исторической науки (лучшее из них, по нашему мнению, не стилистически, но по сути, понимание истории как наука о людях во времени) добавляется: история взаимоотношений, взаимодействия людей (человечества как части природы) и собственно природы. Но ведь это уже не классическая, в конечном итоге, антропоцентрическая, но – экологическая история?

Впрочем, эколог, обращающийся к эволюции экосистем, ставший историческим экологом, может не интересоваться людьми, т.е. не позиционировать себя как экоисторик. Но точно так же и в обобщающих, и тем более в локальных исследованиях легко дистанцироваться от природы, оставаться в границах традиционной человеческой истории. И в том, и в другом случае это не экоцентризм, не антропоцентризм, но естественное ограничение научно-исторических занятий, оставляющее простор для деятельности других направлений познавательной деятельности в границах истории.

Другое дело – экологическая история. Тут без человека, людей, общества никак не обойтись, будь то изучение влияния на них изменений в биологических и физических средах, или осмысление отражения природы в философии, искусстве, литературе, или исследование государственной политики в отношении к природе (МакНил Джон. О природе и культуре экологической истории//Человек и природа: экологическая история. Под общей редакцией Д.Александрова, Ф.-Й. Брюггемейера, Ю.Лайус. СПб., 2008. С.24-25).

Взгляд на классическую историю с точки зрения новейшей экоистории весьма поучителен, свидетельствующий, между прочим, и о том, что не только злоба дня вызвала ее к жизни. Классическая история вмещает в собственной истории предысторию экологической истории, которая зрела в ней, облекаясь в формы исторической географии, предвещая свое будущее проявлениями географического детерминизма, смущая историков, обнаруживающих могучее воздействие природно-климатических факторов на этносы и культуру. До поры, до времени «игра» шла в одни ворота. Обратное и, как оказалось, могущее стать губительным воздействие части природы (человечества) на целое сыграло мобилизующую роль в становлении и развитии экологии в ее современном и весьма многообразном качестве. Современная экология включает себя так или иначе мощный исторический компонент, но проявляется он в зависимости от проблематики и внутренней логики исследования. И, как показывает конкретная научная практика, союз истории и экологии часто бывает исключительно плодотворным (См. подробнее: Калимуллин А.М. Историческое исследование региональных экологических проблем. М., 2006; он же. Проблемы экологической истории//Вопросы истории. № 10. 2006) для обеих сторон.

Экология – новость, пришедшая в историческую науку, от биологии. Но стали общим местом даже замечания на экологическую моду: от экологии культуры до экологии духа. Насколько преходящей будет эта мода, трудно сказать. Не исключено, что стремление к терминологической четкости микширует эпатирующие опыты повальных увлечений модными словечками, несколько успокоит экологов, справедливо негодующих от бесцеремонного вторжения в сферу их профессиональной деятельности.

Историческая наука, которой суждено испытывать нашествия параисторий, естественно, на стороне экологов, борющихся за «свою» экологию. «В последние десятилетия, пишет современный исследователь, – появилось так много разных направлений экологии, что даже специалисты в классической экологии не успевают следить за бурным ростом разных побегов на древе своей науки. Многие наблюдают за этим процессом с раздражением и ревностью. Экологическая мода и экологические деньги породили множество «детей лейтенанта Шмидта» от экологии. Такие «пасынки» и вправду не имеют отношения к области знания, которая, по определению, «…изучает организацию и функционирование надорганизменных систем различных уровней: популяций, биоценозов (сообществ), биогеоценозов (экосистем) и биосферы». Наша веточка не имеет ничего общего ни с «экологией культуры», ни с «экологией духа»; она выросла на одном из вполне процветающих стволов под названием «эволюционная экология», там, где она тесно сплетается с одним из других здоровых побегов – «палеоэкологией» (Смирнов Н. Г. Историческая экология: между повседневностью и вечностью, или поиск решений на перекрестке проблем //Известия Уральского государственного университета. 2002. № 23. С. 84-98).

Открытость историографии, ее готовность принять всё, что сколько-нибудь приемлемо для нее в естественных и точных науках, вместе с ними переживая научные революции и кризисы, способствует, обеспечивает обогащение и обновление собственных методик за счет «соседей». Благодаря им, не отказываясь от традиционной проблематики, она раздвигает границы научно-исторического познания, расширяет поле исторического исследования. Хрестоматийный пример: историография обязана естествознанию идее развития, а точным наукам – количественным методам исторического исследования.

В свою очередь, историография вовлекает в область исторического понимания другие области знания, споспешествуя им своим методологическим и методическим инструментарием, обретению ими подлинно исторического масштаба видения своих целей и задач.

Если справедливо утверждение о всеобщей экологизации знания, то верно и то, что процессу проникновения проблем и идей экологии в науки и научные направления, часто весьма далекие от биологической науки, предшествовала всеобщая историзация научного познания. Она продолжается: глобальный исторический анализ, т.е. формирование образа мировой истории, осуществляется, по-видимому, по меньшей мере, в трех направлениях: межкультурного взаимодействия и распространения, крупномасштабной экономики и социальной истории, глобального эколого-исторического анализа, т.е. в границах экологической истории (Джерри Бентли (Jerry H.Bentley). Образы мировой истории в научных исследованиях ХХ века – www.tuad.nsk.ru).

Так устраняются явные и неявные методологические недоразумения. Экологическая история занимает соответствующее ей место среди ведущих тенденций в изучении человечества в контексте его взаимодействия с остальной природой.

Но пора договориться о терминах. Ощутимая потребность в терминологической четкости и недвусмысленности может быть, в частности, удовлетворена разграничением понятий «историческая экология» и «экологическая история». Для экоисториков это особенно важно. Историческая экология, определяемая как направление биологической науки, исследует динамику процессов в надорганизменных системах, происходящих в историческом масштабе. Экологическая история, исследуя историю взаимоотношений человека и природы, решает задачи, которые свойственны наукам историческим. На ХХ Международном конгрессе исторических наук (Сидней, 2005) тема «Взаимодействие человека и природы в истории» была одной из трех, представленных мировому историческому сообществу (Ср.: Историческая экология и историческая демография. Сб. научных статей. Под ред. Ю.А. Полякова. М., 2003).

Нельзя не согласиться и с таким уточнением. «Рассматривая отечественную историографию экологической истории, следует, прежде всего, уточнить значение понятия «экологическая история», – пишет А.М. Калиммулин. – Используемый в зарубежной историографии термин «еnvironment» в переводе с английского языка означает«окружающая среда» , поэтому «environmental history» в буквальном переводе – «история окружающей среды». Однако, на наш взгляд, в свете происходящей «экологизации» всех наук и формирования особого экологического мышления правомернее называть новое направление «экологической историей», как более полно отвечающей тенденциям развития современной науки» (Калимуллин А.М. Историческое исследование региональных экологических проблем. С.15).

Современное состояние экологической истории дает немало оснований для оптимизма. Волнующие перспективы открываются перед экологической историей России, в том числе на современном этапе ее развития. Как знать, может быть экологическая история России, если не заменит, то потеснит амбициозные историософские поиски «души России», ее «крови и почвы».

Представляется плодотворным научное освоение истории изучения взаимодействия человека, общества и природы, так сказать, в предэкологический период развития науки. Впрочем, можно говорить о доэкологической, а затем предэкологической истории России. Речь идет об историографическом и историософском осмыслении этого взаимодействия в период, когда история людей и история природы развивалась параллельно, независимо, а проблемы выживания человечества не стояли в повестке дня.

Конкретно-историческая и социологическая разработка проблемы «природа – общество – человек» имеет историю, синхронную с процессом превращения национального исторического знания в науку, опытами определения роли природно-географических и климатических факторов в развитии страны, возникновением и развития исторической географии как специальной исторической дисциплины. Опыты собственно историко-научного осмысления экологического направления в изучении истории России единичны. Отчасти это объясняется молодостью экологической истории, причем не только в России, отчасти тем, что ее предыстория по понятным основаниям не имела соответствующего термина.

Историографические наблюдения в контексте предыстории экологической истории таят опасность расширительных толкований, появляется соблазнительное желание расширить историко-научные пределы экологической истории. С другой стороны, лишать экологическую историю своего генезиса, своих истоков, своего детства явно несправедливо. Между прочим, на этом пути нас могут ожидать неожиданности, «новое прочтение» истории советской историографии, например.

Скажем, проблематика и особенно отдельные содержательные аспекты научных исследований видных отечественных историков 50-х – конце 80-х гг. минувшего века без видимых затруднений и натяжек укладываются в исследовательское поле экологической истории при естественном сохранении национальной и тогдашней методологической специфики, будь то историческая география (В.З. Дробижев, И.Д.Ковальченко, А.В. Муравьев), история советских отраслей промышленности (В.С. Лельчук, Е.Д Софронов) или социальная экология. Наконец, наследие Л.И. Мечникова, В.И. Вернадского, ряда евразийцев, Л.Н. Гумилева, Л.В. Милова не без усилий можно отнести к предыстории экологической истории прежде всего потому, что в самых значительных образцах оно самодостаточно и не укладывается в прокрустово ложе любого научного направления.

2.

Итак, экологическая история России возникает и заявляет о себе не на пустом месте. И не в результате исключительно рецепции новейших проектов западной историографии. Реальный русский мир, впечатляющие русские пределы то явно, то незримо присутствуют в русской книжности. Пространственно-географические представления о месте Руси (России) среди других стран и народов были тесно связаны с социокультурными характеристиками. Но вначале все же была география. Стремление русских книжников определять место той или иной общности людей среди других, выяснять черты сходства и различий между ними – стали важными факторами возникновения таких, например, проблем, как «Восток и Запад», «Россия и Запад», «Россия и Европа», «Россия и Азия» (Подробнее см.: Дурновцев В.И. Россия и Европа: Обзор материалов по истории русской исторической мысли конца XVII – начала XIX вв. М., 1985).

Первоначально они действительно не выходили за пределы пространственно-географической характеристики. Их соци альное, культурно-историческое, а затем, конечно, много позже экологическое содержание раскрывалось в ходе ис торического развития общества, обогащения научного знания.

Конечно, обнаружение истоков экологической истории России (Руси) в «Повести временных лет» кажется, мягко говоря, несколько смелым. Но только до того момента, когда историк экоистории не заговорит о Геродоте и Фукидиде, Ибн Хальдуне или, тем более, Монтескье. И продолжит далее по списку, плавно переходя от приверженцев географического детерминизма (Г. Бокль, Л.И. Мечников, К. Витфогель, Ф. Ратцель, С.Н. Трубецкой, П.Н. Савицкий) к адептам экологического детерминизма (Дж. Кларк, Дж. Стюард, М. Харрис, Э. Ле Руа Ладюри, Э.С. Кульпин).

Нестор вводил Русь в семью человечества, а затем относил ее к европейским странам и народам, к Иафетовой, т.е. европейской части мира, опираясь на тогдашние географические представления о делении мира на Асийскую страну, Африкию и Европию.

В дальнейшем исторические теории связывали русскую историю со всемирной и по географической, и по вероисповедной границам. Теория четырех царств (монархий), концепция «Москва – третий Рим» вводили Московское государство в европейское прошлое, определяли ее связи с библейской историей, античным миром, Киевской Русью.

«Синопсис», первая печатная книга по русской истории, начало русскому самодержавию ведет от Владимира Святославовича, «от корня Августа кесаря римского, владевшего всею вселенную, внука Игорева, правнука Рурикова». Особенность Московского государства заключается в том, что под его властью государя находится не только часть народов, населяющих Европу, но и большая часть Азии. Обширность государства есть первое основание его величия.

Феофан Прокопович обосновывал монархию как идеальную форму правления для России, апеллируя не только к историческому опыту политического устройства большинства государств, но и к «географии»: республики возможны «разве в малом народе», в «блиских себе пределах». В глазах «речистого проповедника» географические масштабы России феноменальны: «… Вся западная государства противу величиствия его суть, аки реки противо безмернаго окиана…».

Историографическая традиция связывает формирование отечественной исторической географии, как и ряда других вспомогательных исторических дисциплин, с именем «отца русской истории» В.Н. Татищева. История и география, по его убеждению, обогащают и дополняют друг друга. Осознание исторических и географических особенностей России не приво дило Татищева к мысли об ее особой роли в истории человечества. Но географические пределы, многонациональный состав, роль в мировой политике придают ей статус великой славянской державы.

М.М. Щербатов, один из крупнейших пред ставителей исторической мысли России второй половины XVIII века, во многом следовал за Татищевым в историко-географических представлениях. Понятно и объ яснимо его внимание к географии, статистике, сравнительному ме тоду исследования. Географию, «око истории», он делил, как и Татищев, на древнюю, среднюю и новую. История и география «должны быть соединены вместе».

Французскому врачу Леклерку русская историография обязана рождением И.Н. Болтина как историка. Болтин – патриот, он не прощал Леклерку ни одного слова, могущего, по его мнению, задеть национальное достоинство русского человека. Так, на слова Леклерка, что общая военная слабость России обус ловлена ее пограничным положением между Европой и Азией, его рус ский оппонент счел нужным заметить: «Что Россия смежна от сто роны Азии, китайцам, татарам и проч., а от стороны Европы Польше, Швеции и проч., есть истина почерпнутая из карт; но чтоб для охранения от них проходов потребно иметь десять армей, есть зак лючение из головы взятое, по применению к местоположениям других государств ему известных. О России судить применялся к другим государствам европейским есть тож, что сшить на рослаго человека платье, по мерке снятой с карлы. Государства европейские во мно гих чертах довольно сходны между собою; знавши о половине Европы, можно судить о другой применяяся к первой и ошибки во всеобщих чертах будет не много; но о России судить таким образом не можно, понеже она ни в чем на них не похожа, а особливо в разсуждении физических местоположений ея пределов». На первый взгляд, Болтин высказал мысль о противопоставлении России Европе, на деле он отметил очевидный факт особых пространственно-географических условии исторического развития страны, наложивший ощутимый отпе чаток своеобразия на ее прошлое, но не изменивший радикальным образом ее основных элементов. Он остался верен идее русской исто рической мысли ХVIII в. – принадлежности России к европейской цивили зации и, противопоставляя ее "дикости", писал: "Мы – европейцы, рожденные и воспитанные под каким бы то правлением ни было, мо нархическим или демократическим, не имеем того умоначертания о свободе, каковое имеют народы дикие, живущие в совершенной и пол ной независимости от всякого начала, власти, закона, обычая... На их языке к слову вольность привязан смысл такой, которого мы ни понимать, ни объяснить не можем. Нам свойственнее наша ограниченная вольность... Удовольствие и выгоды житейские покупаем мы ежедневно жертвоприношениями нашей вольности... Единство европейской истории предопределено единством человечес кой природы и находит свое выражение в законах, по которым раз виваются цивилизованные народы. Законы истории в общем соответ ствуют нравственной природе человека; общественный договор уста новлен во всех странах европейского континента, но условия его заключения и характер действия специфичны. Что именно накладывает печать своеобразия на историю каждого народа, делает его обманчиво непохожим на других? Индивидуализи руют, по Болтину, историю каждого народа, природно-географические условия. «...Климат имеет главное влияние в наши тела и нравы прочия ж причины, яко воспитание, форма правления, примеры и проч суть второстепенныя или побочныя: оне токмо содействуют, или, приличнее, препятствуют действиям оного». Эта, по словам историка, «главнодействущая причина» дополняется побочными влияниями как внутренного («форма правления»), так и внешнего происхождения, например, «обхождения с чужими народами».

С.М. Соловьевым замечено: историческая концепция Н.М. Карамзина принадлежит не XIX, а к предыдущему, а в чем-то и куда более раннему периоду. Будущее России связывалось Карамзиным с развитием европейской цивилизации. Воспитавшись на идеалах просветительства, впитав в себя опыт развития предшествующей историографии, он, несмотря на очевидное поправение, не пор вал со своим просветительским прошлым. Он вносил коррективы в прежние представления, их масштаб был значителен, но многие преж ние представления о соотношении русской и западноевропейской исто рии были сохранены. К тому же любое противопоставление русского европейскому порождало опасность отождествления России с Азией. Карамзин попытался разрешить и это противоречие, связанное с пограничным пространственно-географическим положением России. Особенность России заключается в национально-неповторимых условиях ее образования. Так подготавливалось рождение антитезы России Европе. Но национально-неповторимое на деле оборачива лось механическим соединением различных, если не противоположных, культур, верований, обычаев, нравов, образа жизни. «Во глубине Севе ра, возвысив главу свою между азиатскими и европейскими царствами, она (Россия – В. Д.) представляла в своем гражданском образе черты сих обеих частей мира – смесь древних восточных нравов, принесенных славянами в Европу и подновленных, так сказать, нашею долговременной связью с монголами, византийских, заимствованных россиянами вместе с христианскою верою, и некоторых германских, сообщенных им варягами. Смесь в нравах, произведенная случаями, обстоятельствами, казалась нам природною; россияне любили оную, как свою народную собственность». Все это ставило Россию в исключительное положение в окружающем ее мире, придавало русскому народу свойства, воплощающие в себе тради ции древнего мира, черты национального и социально-исторического облика азиатских и европейских народов, предвещало рождение идеи его всечеловечности. Ставший общим местом тезис о пограничном прост ранственно-географическом положении России наполнился качественно иным, культурно-историческим содержанием и глубоким, имевшим огром ные последствия, социальным смыслом. Вся дальнейшая истории философ ской, общественной, исторической мысли свидетельствует о том, что идеи Карамзина не прошли незамеченными, оставили на ней глубокий след, получили поддержку в новых условиях общественного развития.

Вот, собственно, и все, что может предъявить русская историография, как, кажется, и любая другая, ориентированная на европейские ценности историческая наука в части исторического взаимодействия истории людей и истории природы, климата, ландшафта. Пространство между двумя «горными вершинами» науки русской истории – Н.М. Карамзиным и С.М. Соловьевым – в указанном значении, конечно, мало чем примечательно.

3.

Историческая концепция С.М. Соловьева в ее философско-исторической части по преимуществу, хотя знаменитая «теория колонизации» имеет и серьезное конкретно-историческое обоснование, положила начало развитию в русской историографии принципиально новых представлений о взаимодействии истории природы и истории людей.

Перечитаем С.М. Соловьева исключительно в интересующем нас в контексте.

Хорошо известно, какое важное место в методологии Соловьева занимал сравнительно-исторический метод. Подчеркивая могущество «средства сравнения, а следовательно и уяснения», он высказал идею об основных факторах общественного развития – «природы страны», «природы племени» и «хода внешних событий», которые затем последовательно и взаимосвязано исследовал, привлекая данные исторической науки, географии, этнографии. Природно-географическими условиями объяснялось «завоевание» Старым светом Нового света. Природа Старого света «отличается разнообразием форм, противоположностями, резкими переходами… В Америке нет резких переходов… Этой простоте, единству внутреннего строения Америки соотвествует однообразие человеческой природы…климат Нового света, сравнительно с климатом Старого, отличается обилием дождя… Это обилие влаги… развивает в Америке самую роскошную и повсеместную растительность… Но развитие органической жизни здесь одностороннее… Наконец, человеческая порода в Америке отличается своей слабостию, вялостию… в Старом свете… человеческая порода разнообразнее и крепче…» (Соловьев С.М. Курс новой истории. М., 1969. С. 5-6).

Но благоприятные природно-климатические условия Европы, выгод но отличающие ее от других частей света и предопределяющие блестя щее развитие европейских народов, относятся только в Западной Европе. «…Природа для Западной Европы, для ее народов была мать; для Восточной, для народов, которым суждено было здесь действовать, – мачеха". Если Гегель полагал, что «всемирная история направляется с Востока на Запад, так как Европа есть, безусловно, конец всемирной истории, а Азия ее начало», то Соловьев, развивая его мысль, приходил к заключению, что на самом европейском континенте происходил обратный процесс, движение с Запада на Восток. Его содержанием являлось рас пространение европейской цивилизации сначала на южную и западную части континента, затем на среднюю и северо-западную и, наконец, на Восточную Европу. Русь, проводник европейского влияния, продвигалась с запада на восток вплоть до конца ХVII в., а затем повернула с востока на запад.

Скрытая полемика с исторической концепцией Гегеля проявляется в высказываниях Соловьева о взаимоотношениях германского и славян ского миров на европейском континенте, поставленных с самого начала в неравные природно-географические условия. Тем не менее, оба эти мира стоят у истоков европейской цивилизации. «...Греция и Рим пере дали свою деятельность новым, молодым народам, германцам на западе и славянам – на востоке...»( Соловьев С.М. Собрание сочинений. СПб., б.г. Стлб. 793). Поделив между собой Европу, эти «племена-братья одного индоевропейского происхождения» двинулись в разные стороны: одни с северо-востока на юго-запад, другие – с юго-запада на северо-восток, «в девственные обделенные природою про странства, – в этом противоположном движении лежит различие всей последующей истории обоих племен» (Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. 13. Кн. VII. М., 1962. С. 9.).

На первый взгляд, природно-географический фактор в концепции Соловьева является определяющим в общественном развитии. Горы и равнины, система рек и морей, климат и почва сильнейшим образом влияют на социальный прогресс, этнический облик и быт народов, их культурно-исторические отношения. Но уже в первом томе «Истории России...» и сопутствующих ему статьях Соловьев отказался от чисто механического сцепления природных и общественных факторов. «Природ ные формы» предопределяют «занятия» людей, т.е. их производственную деятельность, которая, в свою очередь, формирует их этнический облик и детерминирует социально-политические отношения. В 60-70-е годы Соловьев не раз возвращался к мысли о могущественном значении природной и географической среды в истории человечества, но одновременно с этим развивал и тезис об обратном воздействии общества на природу. «Внимательное изучение внешней природы уяснило для нас многое отно сительно влияния этой природы на жизнь человека, на жизнь человече ских обществ; но это только одна сторона дела, ограничиваться кото рой и увлекаться опасно для науки... Если народ, особенно во время своего младенчества, сильно подчиняется природным условиям обитаемой им местности, то, с постепенным развитием его духовных сил, замеча ется обратное действие, изменение природных условий под влиянием народной деятельности… Климат изменяется, природные условия про должают действовать; но это уже другие природные условия, на которые воздействовал человек» (Соловьев С.М. Собрание сочинений. Стлб. 1117-1118). Если движение Руси с запада на восток в ХII - XIII вв. определялось «по указанию природы», то со второй полови ны ХVI в. внутренние причины, осознание экономической и нравствен ной несостоятельности, необходимости выйти к морю побудили Русское государство повернуть с востока на запад. Существует и другая связь между географическим и этнографическим факторами, «природой страны» и «природой племени». «Народный дух», или «народный образ», обладает имманентным свойством принимать или отрицать исторически данную ему географическую среду, «народ носит в самом себе способность подчи няться и не подчиняться природным влияниям, и отношения потому изме няются, становятся более свободными» (Там же. Стлб.1119).

Истолкование третьего фактора общественного развития – «хода внешних событий» постоянно уточнялось Соловьевым. В «Истории Рос сии…» под ним подразумевалось «состояние соседних народов и госу дарств», в «Публичных чтениях о Петре Великом» – условия «живого окружения общества», в «Началах русской земли» – «влияния, идущие от народов, которые его окружают». В «Наблюдениях над историче ской жизнью народов» Соловьев писал о могуществе влияния «собствен но исторических условий», которые «действуют и в жизни отдельного человека: среда, где он родился и действует, способности, с какими родился, и воспитание, им полученное, принимая воспитание в самом обширном смысле, т.е. совокупность явлений, действовавших в том или другом смысле на физическое или духовное развитие человека».

Сравнение биологического и социального не случайно. Оно свиде тельствует о постоянном внимании историка к вопросу о соотношении природы и общества, который, в свою очередь, был вызван интересом научной общественности к перспективам, которые открывают методы и достижения естественных наук. Но преувеличивать значение параллелей, проводимых Соловьевым, между человеком и общественным организмом, нет оснований. Тем не менее, уподобление им человека, «существа общественного», обществен ным организмам может служить ключом к объяснению одного из крае угольных положений соловьевской теории исторического процесса, его «теории факторов», выставленной в качестве универсального закона развития человечества. Его отдельные общности, как и человек, раз виваются «сами из себя по известным законам», но подобно ему испыты вают воздействие природно-климатических и социально-исторических условий, в которые они с самого начала были поставлены. Это пред полагает активную, созидательную, творческую деятельность и челове ка, и данной общности, их активное участие в преобразовании природы и в изменении социально-исторических условий существования. К тому же в природе человека и в природе его племени (общества) предусмот рены такие свойства, которые делают их устойчивыми к воздействиям окружающей их географической или социально-исторической среды. Эти свойства идут от «родоначальника», являются неизменными, передаются по наследству, составляют «народный образ». В «природе племени» есть, следовательно, нечто неизменное, органичное, но не статичное, а развивающееся по законам, общим всей природе человечества. Внеш ние факторы – природно-географическая и социально-историческая сре да – образуют, в свою очередь, особенные условия, которые и отличают жизнь одного народа от жизни другого. Идея органичности истори ческого процесса получает в «теории факторов» Соловьева законченное выражение как раз потому, что именно этнографические условия, «при рода племени» кладутся им в основание человеческой истории.

 

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.