Феномен «сталинизма» в отечественной историографии | Историография | Вспомогательные и специальные исторические науки

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Вспомогательные и специальные исторические науки Историография Феномен «сталинизма» в отечественной историографии  
Феномен «сталинизма» в отечественной историографии

А.Е. Чельцова, ФИПП РГГУ

Хотя тема сталинизма в современной исторической науке и прошла пик актуальности, пришедшийся на 1987–1990-е гг., тем не менее, как показывают многочисленные выступления, художественные и документальные сюжеты, телевизионные дискуссии, она по-прежнему продолжает привлекать общественное внимание. В значительной мере это обусловлено тем очевидным фактом, что И.В. Сталин и сталинизм представляют собой значимые элементы советской и российской действительности, без понимания которых попросту невозможно полноценное изучение ключевых проблем современности.

Феномен – явление выдающееся, исключительное в каком-нибудь отношении, в котором обнаруживается сущность чего-либо[1]. Сталинизм как явление отечественной истории в полной мере подходит под это определение как из-за того неослабевающего внимания, которое уделяется ему обществом, так и из-за сложившегося в исторической науке широкого тематического круга исследований, объединенных термином «сталинизм».

Обсуждение периода сталинизма в общественной жизни современной России неизменно опирается на научную базу исторических разысканий по данной тематике. Каков уровень разработки этой проблемы в отечественной исторической науке и какое содержание в понятие «сталинизм» вкладывают современные ученые? Очевидно, что ответ на этот вопрос требует проведения исследования, в котором были бы обобщены и проанализированы основные этапы научной разработки этой темы, их особенностей и значения.

Сказанное выше определяет границы проблемного поля предлагаемого читателю исследования, в котором выделяются две ключевые составляющие.

Во-первых, оно включает в себя анализ причин того, чем было обусловлено внимание к теме сталинизма на различных этапах ее разработки, в чем ученые видели ее специфику и значение. Это, в свою очередь, приводит нас к необходимости выяснения особенностей каждого из историографических периодов изучения рассматриваемого феномена. При этом историографию мы рассматриваем не как замкнутую на себе систему, а как подвижное исследовательское поле, подверженное внешнему влиянию (как общественному, так и политическому), особенно ярко проявившемуся в советский период.

Во-вторых, в рамках проблемного поля проводится анализ того, как изучался феномен «сталинизма» на протяжении советского периода и в современной историографии 1990–2000-х гг. Это предполагает определение как содержания понятия «сталинизм», так и ключевых терминов, событий и исторических тем, с которыми его связывали; теоретико-методологических оснований и источников для его изучения; конфигурации феномена, какой ее видели исследователи различных периодов и идейных взглядов; анализ исследовательских попыток ввести понятие «сталинизм» в общий контекст исторического развития; выяснение исторической сути явления; а также, в случае наличия соответствующего материала, выявление позиции исследователей относительно возможных перспектив и прогнозов его дальнейшего изучения.

Историографические замечания

Историографию проблемы можно разделить на несколько категорий.

Прежде всего, это группа работ, объединяющая историографические исследования, посвященные непосредственно феномену «сталинизма». Они содержат информацию об этапах научного обобщения работ по изучаемой теме. Историографические исследования, анализирующие работы по сталинизму, появляются на современном этапе. Несмотря на их относительную немногочисленность, их обзор имеет большое значение для определения уровня научной разработки темы и тесно связанных с этим научных перспектив нашего исследования.

К указанной группе трудов относится прежде всего ряд историографических статей, посвященных отдельным историографическим проблемам в изучении периода 1930–1950-х гг.[2] Несмотря на то, что статьи объединены под заголовком «Историография сталинизма», анализ обнаруживает традиционность подхода, примененного при составлении данного труда. Так, авторы ставят задачу «постижения сталинской системы в целом» и аккумуляции историографического опыта изучения феномена «сталинизма»[3]. Они точно отмечают особенности этой исторической темы – отношение к И.В. Сталину, служащее индикатором политической принадлежности, фигура И.В. Сталина как символ групповой самоидентификации. Но задача, заявленная во введении – диалог историографических полюсов, – не представляется нам решенной в полной мере.

Фактически период так называемого сталинизма, рассмотренный в хронологическом порядке, разбивается на ряд статей, каждая из которых представляет историографический обзор по определенному направлению, так или иначе связанному с периодом 1930–1950-х гг. Типичными примерами служат названия статей «Сталинизм и индустриальный “рывок”: основные тенденции советской и постсоветской историографии», «Суд над генералиссимусом: современные дискуссии о роли И.В. Сталина в Великой Отечественной войне», «И.В. Сталин в 1945–1953 гг.: новые источники и опыт осмысления»[4].

Очевидно, что эти работы не объединены общей концепцией понимания феномена «сталинизма», – авторы представляют читателю свое понимание данной проблемы, которое, однако, оказывается весьма нечетким. Так, М.И. Смирнова и И.А. Дмитриева называют сталинизм «крайне причудливым организмом, который при тех условиях оказался чрезвычайно жизнеспособным»[5].

В пользу труда говорит тот факт, что, помимо обширного привлеченного историографического материала, в статьях можно проследить историографические направления изучения феномена. Так, И.Б. Орлов выделяет представителей объективистов, субъективистов и сторонников цивилизационного подхода, но только в рамках собственной темы – соотношения сталинизма и индустриального рывка[6].

Таким образом, в совокупности статей отсутствует определение данного явления или его целостный анализ. Данный труд представляет собой историографическое исследование, один из опытов обобщения исследований по теме, говорящий об уровне и направлении движения, характерного для историографии феномена «сталинизма» в последние годы.

Еще одно значительное историографическое исследование феномена «сталинизма» было проведено совместно американским исследователем Дж. Кипом и отечественным историком А.Л. Литвиным[7]. В работе представлен обзор как западной, так и отечественной историографии по данной теме.

Как и в «Историографии сталинизма», актуальность проблемы обосновывается авторами тем, что «изучение эпохи сталинизма, безусловно, стало одним из важнейших в понимании отношения к советскому прошлому в целом»[8], а эпоха плюрализма мнений, наступившая как в обществе в целом, так и в науке, требует появления обобщающей историографической работы.

При анализе научных исследований отечественной исторической науки А.Л. Литвин придерживается концепции, объясняющей сталинизм с точки зрения теории тоталитаризма, т. е. принимая сторону одного из современных направлений в исследовании этого феномена. В связи с этим представленные в сборнике выводы, по сути, встроены в систему аргументов в пользу мнения о тоталитарном характере советского государства, его репрессивной природе и режиме личной власти И.В. Сталина.

Разделы, обобщающие результаты научной разработки проблемы, сгруппированы в соответствии с уже сложившимся тематическим принципом: внимание уделяется биографии Сталина, политической системе, проблемам индустриализации и коллективизации, террору и внешней политике. Важнейшей заслугой автора является обобщение результатов публикаций источников по теме: документов, мемуаров, воспоминаний и дневников.

Несмотря на то, что А.Л. Литвин, актуализируя тему, уделяет много внимания современной журналистике и данным соцопросов, работа является скорее исторической, чем историографической: с помощью историографических обобщений автором создаются исторические обзоры по темам репрессий, экономики, политики, биографии И.В. Сталина.

В исследовании, однако, не рассмотрены авторские концепции, их теоретические и методологические основания. А.Л. Литвин выделяет два основных направления в изучении сталинизма – либеральное и консервативно-охранительное. Однако их эволюция, основные представители и их труды специально не рассмотрены. Термин «сталинизм» объясняется автором исключительно с позиции теории тоталитаризма, т. е. как режим личной власти в тоталитарном государстве. Иные варианты понимания в исследовании не представлены.

Помимо разысканий 1990–2000-х гг. попытки историографического анализа феномена «сталинизма» были предприняты в конце 1980-х гг. Структурно данные работы обобщают исследования проблемы либо по хронологическому принципу[9], либо в рамках одной концепции[10]. Они демонстрируют уровень разработки темы на определенных этапах или в определенных концепциях, позволяя проследить развитие историографического исследования феномена.

Также необходимо обратить внимание на работы, посвященные советской историографии и косвенно отражающие проблему функционирования феномена «сталинизма» в исторической науке. Эта тема рассматривается в контексте истории советской исторической науки разных периодов, ее методологии и взаимодействию с иными общественными и научными сферами[11].

Эти историографические работы дают возможность проследить процесс возникновения терминов «сталинизм», «культ личности», определить влияние, которое они оказали на науку того периода, и процесс их научного изучения. Кроме того, некоторые из этих исследований содержат другие важные замечания (например, о развитии исторической науки периода перестройки и влиянии на нее публицистики[12]).

Комплекс работ данной историографической тематики нельзя игнорировать, поскольку невозможным представляется историографическое изучение какой-либо проблемы без анализа ее развития и разработки на предшествовавших этапах.

Таким образом, литература, посвященная непосредственно проблеме изучения сталинизма, представляется крайне неполной, тенденциозной, не выделяющей четко направления исследований, придерживаясь тематико-хронологического принципа. В ней не показана в полной мере ситуация плюрализма мнений, о котором авторы заявляют, а также игнорируется вопрос терминологии и определения конкретными исследователями термина «сталинизм».

Попытке заполнить эти столь очевидные историографические лакуны в данной теме и посвящена наша работа. В силу того, что особое внимание нами будет уделено определению, трактовке и наполнению понятия «сталинизм» авторами рассматриваемых работ, большой интерес для нашего исследования будут представлять теоретические основания «истории понятий». С этой целью нами будет привлечен ряд работ, посвященных анализу и функционированию понятий в исторической, политической и социальных сферах общественно-научной жизни[13].

Теоретические замечания

Как любая теория, концепция истории понятий должна быть трансформирована для анализа специфического историографического материала.

Направление, позже получившее название «история понятий», возникло в 1960–1970-е гг. Основателями его считаются немецкие философы и историки О. Бруннер, В. Конце и Р. Козеллек. Положения теории сложились в процессе работы вышеупомянутых исследователей над многотомным трудом «Основные исторические понятия. Исторический лексикон социально-политического языка в Германии» (1972 г.)[14]. В основу теории был положен принцип историзма, гласящий, что «каждую эпоху стоит пытаться понять в ее собственных терминах»[15]. К этому также добавилось исключительное внимание к языку, получившее развитие в период лингвистического поворота.

Базовым для теории является понятие «переломного времени» – времени становления современной системы социально-политических концептов во второй половине XVIII – начале XIX в. По определению главного современного теоретика направления Р. Козеллека, структурно исторические понятия состоят из двух по-разному ориентированных во времени частей: области опыта и горизонта ожидания. Область опыта преобладала до переломного времени, но с XVIII в. исторические понятия порывают связи с прошлым и устремляются в будущее. В них формулируется проект нового общества[16].

Содержание таких понятий оказывается внутренне противоречивым – они ускользают от точного определения в силу, прежде всего, разных идеологий, которые вкладывают в них взаимоисключающие смыслы, а также потому, что соответствующая им реальность еще не сложилась. Это – отражение тезиса Р. Козеллека о том, что исторические понятия переломного времени не столько описывают, сколько навязывают реальность, т. е. создают ее, с помощью абстрактных, претендующих на общезначимость терминов[17].

По мнению Р. Козеллека, социальная история, неразрывно связываемая им с историей понятий, и собственно теория исторических понятий «претендуют на всеобщность распространения и применения ко всем специальным областям истории»[18]. Изучение понятий и истории их языкового выражения – это минимальное условие познания истории. В перспективе это означает претензию на понимание истории в целом.

В этом, однако, сомневаются другие исследователи, работающие в рамках этого же направления. Так, Н.Е. Копосов определяет историю понятий как некую систему координат – особый инструмент исследования. Исторические понятия в концентрированном виде содержат представления об устройстве и эволюции социального мира, что помогает познанию последнего[19].

Кроме того, следует учитывать черты и иных версий истории понятий, например англосаксонской. Последняя, в отличие от немецкой, не стремится уйти от политического аспекта истории, а напротив, делает акцент на использовании понятий в различных дискурсах и идеологиях.

В целом именно англосаксонская версия, дополненная семантическим подходом, кажется нам более приемлемой для анализа избранного материала. Необходимость отойти от классической теории понятий, разработанной Р. Козеллеком, обусловлено несколькими причинами.

Во-первых, классическая версия истории понятий подразумевает отход от политической истории и внимание ее долгосрочным продолжающимся предпосылкам: «История понятий решает вопрос о структурах и их изменениях и языковых данных, с помощью которых эти структуры проникали в общественное сознание»[20].

Во-вторых, доминирующей в теории является роль языка. Он признается главенствующей посреднической инстанцией, так как иногда «понятие с точки зрения языка имеет характер события»[21].

Имеет значение и тесная связь истории понятий с социальной историей, хотя их взаимодействие с точки зрения приемов анализа прописано теоретиками направления недостаточно четко. Тем не менее влияние это явно признается двусторонним: «Действительность могла меняться задолго до того, как изменение было выражено в понятии, и таким же образом могли образовываться понятия»[22].

В отношении же используемого в исследовании историографического материала невозможно учитывать ни сколько-нибудь длительной исторической протяженности, ни значительной роли языка из-за языкового единства источников и уже упоминавшегося короткого периода, недостаточного для значительных лингвистических трансформаций.

Помимо этих причин следует учитывать характер источниковой базы, состоящей преимущественно из историографических, а не исторических текстов. Отличие состоит, на наш взгляд, в тесной взаимосвязи этих источников, когда один из них или даже целая группа документов создавались как ответ на некое заявление, мысль, также выраженную в историографическом тексте. Следовательно, использовавшийся авторами-«ответчиками» понятийный аппарат неизбежно частично или целиком заимствовался у предшественников.

Таким образом, игнорирование политического аспекта направлением истории понятий, его фокус на социальных структурах кажется нам неправомерно сужающим возможности анализа историографических источников, а то и пресекающим их вовсе.

Необходимо учитывать и сжатый исторический период, едва насчитывающий два десятилетия, а также специфику изучаемого термина «сталинизм», который является не базовым историческим понятием, функционирующим на протяжении столетий, а чисто политическим феноменом, введенный в обиход с вполне конкретными политическими целями.

Это подтверждается различием определений двух используемых нами слов. В толковом словаре С.И. Ожегова «понятие» определено как «логически оформленная общая мысль о классе предметов, явлений»[23], в то время как «термин» означает «слово или словосочетание, название определенного понятия какой-нибудь специальной области науки»[24]. Термин и то, что он обозначает, – заведомо уже понятия, следовательно, методологически неверно целиком переносить на анализ «сталинизма», который вернее определить как термин, методы, применяющиеся в изучении базовых, длительно функционирующих исторических понятий.

Поэтому для обогащения анализа источников нам кажется вероятным совместить положения истории понятий с семантическим подходом, предложенным Д.М. Фельдманом[25]. Данный подход, заимствованный из филологии и изучающий значения единиц языка, прежде всего слов и словосочетаний, использован при анализе политической истории конца 1950 – начала 1960-х гг. Автором исследована терминология власти оттепели, базовые политические термины периода: реабилитация, культ личности, коллективное руководство, репрессии[26].

Анализируя политическую историю и ее терминологию, автор приходит к выводу, что политические события осмысляются в терминах, которые неизбежно несут эмоциональную окраску. Таким образом, передавая информацию, мы посредством термина изначально задаем эмоциональное отношение к описываемым событиям. Это отношение утверждается терминологически[27]. То есть термин становится смыслообразующим понятием, задающим отношение к тому, что он обозначает. Так политические термины могут стать средством идеологии и управления массами.

При анализе терминов, содержащих компоненту идеологического свойства, автор предлагает предпринимать изучение ключевых образцов словоупотребления; изучение причин, обусловивших изменения употребления термина; изучение техники использования термина[28].

Это, в свою очередь, приводит к проблеме власти терминологии. Автор понимает ее применительно к технологиям манипуляции общественным сознанием. В данном исследовании под властью терминологии мы будем понимать вопрос влияния термина «сталинизм» на исторические исследования различных периодов, осмысленного или «автоматического», основанного на повторении, использовании исследователями термина «сталинизм».

Кроме того, предложенный автором подход схож с заявленной выше последовательностью анализа термина «сталинизм». Анализ «сталинизма» как термина будет включать исследование особости феномена как ее представляли группы ученых или отдельные ученые, понимание «историчности» феномена, его объяснение в широком историческом контексте, а также авторское отношение, на наш взгляд, значительно и неизбежно влиявшее на изучение сталинизма.

Анализ понятийного аппарата, с помощью которого осмысливался феномен (ключевые термины, события и исторические темы, с которыми его связывали), позволит выяснить уровень эмоциональности, соотношения ее с собственно научным подходом и, следовательно, теоретически обоснованного или ставшего «привычным» употребления термина. Это, в свою очередь, возвращает нас к теории понятий и ее положения о том, что исторические понятия подчас формируют еще не сложившуюся реальность.

Источники

Источниковую базу настоящего исследования составляют научные работы, посвященные феномену «сталинизма» периода перестройки и 1990–2000-х гг.

Учитывая значительный объем исследований, посвященных периоду 1930–1950-х гг., были установлены определенные принципы отбора историографических источников.

За период научного изучения феномена «сталинизма» накопилось множество работ, носящих фактический характер, однако наиболее репрезентативными для данного исследования являются труды аналитического характера, авторы которых ставили перед собой задачу анализа сталинизма и роли И.В. Сталина в истории[29]. Материал этих работ дает возможность определить и охарактеризовать содержание понятия «сталинизма» и смысл этого феномена, вкладывавшийся в него авторами рассматриваемых разысканий.

Используемые в работе источники историографического характера представляют различные этапы изучения проблемы сталинизма, так как невозможным представляется анализ отдельного историографического периода без упоминания развития историографии предшествующих десятилетий.

Соответственно, первый блок составляют работы политического и общеметодологического характера конца 1950 – 1960-х гг., в которых впервые ставится вопрос «сталинизма» как проблемы общественного и научного значения[30]. Данные исследования помогут осветить развитие советской исторической науки, в которой косвенно можно будет проследить влияние проблемы «сталинизма» и отношения к ней научного сообщества.

Второй блок включает работы публицистического и научного характера 1987–1990-х гг., периода, когда произошло повторное «открытие» темы «сталинизма» и были заложены основы для дальнейшего, собственно научного ее изучения[31]. Анализ этих трудов поможет выявить теоретические и методологические основы, формирующие историографическое поле современного этапа исследования проблемы феномена «сталинизма».

Историографический анализ исследований современного периода следует расширить за счет включения публицистических работ и статей периода 1987–1990-х гг., так как влияние публицистики на современный период развития историографии феномена «сталинизма» было весьма значительным[32].

Во-первых, именно в этот период публицистами и общественными деятелями была впервые обоснована актуальность изучения феномена «сталинизма», которая действительна отчасти в современном обществе. Во-вторых, в период перестройки были введены впервые увидевшие свет источники и заложены основы их исторического анализа. Наконец, определяющее значение для раскрытия темы представляют введенные в оборот термины и понятия, а также многообразие и особенности их трактовок, получившие широкое распространение в период 1987–1990-х гг.

Следующий блок источников – это работы, представляющие современный этап исследования темы в период 1991–2010 гг., при анализе которого предстоит дать оценку его значению и месту в общем процессе историографического исследования феномена «сталинизма».

Последний блок составляют материалы конференций, посвященных как непосредственно проблеме сталинизма, так и истории России ХХ в. в целом[33]. Будучи источниками, в которых отражена позиция историков, изучающих данную тематику, они весьма важны для анализа динамики развития исследований по теме и помогают подведению некоторых промежуточных итогов в разработке направления.

Возникновение термина и формирование предпосылок изучения феномена сталинизма (1950–1960-е гг.)

Впервые употребление термина «сталинизм» встречается в речи Л.Д. Троцкого «Сталинизм и большевизм» в бюллетене оппозиции большевиков-ленинцев от 28 августа 1937 г.[34] Л.Д. Троцкий является, по сути, его создателем, заложившим в него его первоначальный смысл. Следовательно, изначальное определение «сталинизма» следует выводить из вышеуказанного документа, тем более, как будет показано ниже, в отношении значения, характеристик и истоков сталинизма Л.Д. Троцкий поднимал во многом те же вопросы, которые встанут перед исследователями в последующие периоды.

Центральной задачей автора, в тот момент потерпевшего политическое поражение в партии и находящегося в эмиграции, было создание IV Интернационала и объединение международных коммунистических сил. Именно эту цель преследовала опубликованная речь Л.Д. Троцкого, в которой он намеревался развести понятие «большевизм» и изобретенный им термин «сталинизм» для демонстрации чуждости последнего и его полной противоположности первому.

«Верно ли, однако, что сталинизм представляет законный продукт большевизма»[35], – ставил вопрос Л.Д. Троцкий. В бюллетене он представлял сталинизм как несомненно враждебное и, главное, прямо противоположное большевизму понятие.

Анализ соотношения двух терминов и их сущностного содержания Л.Д. Троцкий начал с изучения явления «разложения» партии: «Научное мышление требует конкретного анализа: как и почему партия разложилась. Никто не дал до сих пор этого анализа, кроме самих большевиков»[36].

Но явление, как любое новообразование, было необходимо объяснять исторически, т. е. проследить его возникновение, показав причину его появления. Л.Д. Троцкий в данном случае берет на себя роль преданного последователя большевиков, представляя истинную, на его взгляд, причину появления сталинизма.

Прежде всего, сталинизм, по мнению Л.Д. Троцкого, – продукт реакционной эпохи в противоположность революционной: «Реакционные эпохи, как наша, не только разлагают и ослабляют рабочий класс, изолируя его авангард, но и снижают общий идеологический уровень движения, отбрасывая политическую мысль назад, к давно уже пройденным этапам»[37]. Далее автор следует в рассуждениях методом «от противного», характеризуя большевизм и через него сталинизм – прямую противоположность большевизму.

Большевизм, по словам Л.Д. Троцкого, – это всемирное движение, ни в коем случае не ограничивающееся рамками одной страны: «Сам большевизм, во всяком случае, никогда не отождествлял себя ни с Октябрьской революцией, ни с вышедшим из нее советским государством. Большевизм рассматривал себя, как один из факторов истории, ее “сознательный” фактор, – очень важный, но не решающий»[38]. Конечно, большевизм, победив в России, в значительной мере играл роль в создании нового государства. Но, замечает Л.Д. Троцкий, «созданное большевиками государство отражает не только мысль и волю большевизма, но и культурный уровень страны, социальный состав населения, давление варварского прошлого и не менее варварского мирового империализма. Изображать процесс вырождения советского государства как эволюцию чистого большевизма – значит игнорировать социальную реальность во имя одного логически-выделенного ее элемента»[39].

Л.Д. Троцкий говорит об ошибочности понимания большевизма как всеобъемлющего явления. Напротив, как идейное и практико-политическое течение он в бóльшей мере подвержен влиянию и давлению внешних, дополнительных факторов, одним из которых Л.Д. Троцкий видит собственно государство.

В описанном автором положении партия, получив власть, «сама подвергается удесятеренному воздействию со стороны всех других элементов государства»[40], что при более затяжных темпах ее развития может привести либо к потере партией власти, либо к «внутреннему перерождению». Единственный способ предотвращения подобного исхода – скорая победа пролетариата в «передовых странах», т. е. планировавшаяся Л.Д. Троцким мировая революция. В противном случае «предоставленный самому себе советский режим падет или выродится. Точнее сказать: раньше выродится, затем падет»[41].

Именно состояние «вырождения» большевистского режима и видится Л.Д. Троцкому определением введенного им термина «сталинизм». Сталинизм – это выродившийся большевизм, когда партия «может, при неблагоприятных исторических условиях, растерять свой большевизм»[42]. При таком стечении обстоятельств и наступает упомянутая выше реакционная эпоха, или «надвигающийся термидор».

Л.Д. Троцкий в сжатых, предельно кратких, но эмоционально наполненных предложениях представляет заключительную стадию процесса перерождения: «Массы пали духом. Бюрократия взяла верх. Она смирила пролетарский авангард, растоптала марксизм, проституировала большевистскую партию. Сталинизм победил»[43].

При этом автор все же не отрицает, что в формальном смысле сталинизм вышел из большевизма, объясняя, что «конечно, сталинизм “вырос” из большевизма, но вырос не логически, а диалектически: не в порядке революционного утверждения, а в порядке термидорианского отрицания»[44].

Л.Д. Троцкий отвергает запрет большевиками остальных партий, что якобы могло явиться предпосылкой сталинизма. Он говорит о том, что запрет не вытекал из теории большевизма, а стал лишь неизбежным шагом «обороны диктатуры в отсталой и истощенной стране, окруженной со всех сторон врагами». Истинная же опасность, по Л.Д. Троцкому, заключалась в «материальной слабости диктатуры, в трудностях внутреннего и мирового положения»[45].

Таким образом, следует вывод о том, что «господство одной партии юридически послужило исходным пунктом для сталинской тоталитарной системы. Но причина такого развития заложена не в запрещении других партий, как временной военной мере, а в ряде поражений пролетариата в Европе и в Азии»[46].

Представив причины появления такого феномена, как «сталинизм», Л.Д. Троцкий определяет его как «продукт такого состояния общества, когда оно еще не сумело вырваться из смирительной рубашки государства»[47], режима «государственного социализма». Сталинизм, по мнению Л.Д. Троцкого, никак не может ликвидировать государство, потому что слабее его и поскольку «ликвидация государства не может быть достигнута посредством простого игнорирования государства».

Суть сталинизма Л.Д. Троцкий обозначает как «термидорианский переворот», который, в отличие от революции – переворота социальных отношений в интересах масс, явился «перестройкой советского общества в интересах привилегированного меньшинства»[48].

Далее, дав определение термину, автор представляет характеристику через положительную оценку большевизма. Эта характеристика выборочна и касается преимущественно вопроса отношения к теории.

Большевизм, по Л.Д. Троцкому, есть течение «строгое и требовательное, даже придирчивое отношение к вопросам доктрины»[49], в то время как сталинизм груб и насквозь эмпиричен. Нетерпимость к недосказанности и уклончивости, которая сделала из большевизма сильнейшую партию, в сталинизме превратилась в метод, осуществляемый через полицейский аппарат, и стала источником «деморализации и гангстерства». «Нельзя иначе, как с презрением, отнестись к тем господам, которые отождествляют революционный героизм большевиков с бюрократическим цинизмом термидорианцев»[50], – заключает Л.Д. Троцкий. Он также упоминает еще об одной характеристике сталинизма, правда, косвенно, не акцентируя на ней внимания, – о его связи с бюрократией.

Вывод автора очевиден и отчетливо сформулирован им самим: сталинизм, хоть и следуя за большевизмом по исторической хронологии, является, тем не менее, качественно иным, даже противоположным большевизму явлением – его перерождением, умело маскирующимся под традиции большевистской партии.

Анализируя значение данного документа, следует сказать, что Л.Д. Троцкий затронул немало аспектов, которым в последующей историографии будет уделено большое внимание.

Прежде всего это вопрос об истоках сталинизма, его связи или отсутствия подобной связи с большевизмом. Как уже было отмечено, понимание любого явления невозможно без обоснования истоков, причин появления. В отношении феномена «сталинизма» этот вопрос станет одним из ключевых в определении как его сущности, так и отношения конкретных авторов или групп авторов к изучаемому ими явлению.

Л.Д. Троцкий решил этот вопрос, решительно разведя сталинизм и большевизм, не несущий ответственности за его возникновение. Хотя даже в речи политика, не представлявшей собой серьезного научного исследования, проблеме найдено двойственное решение: фактически большевизм не определил неизбежности сталинизма, но формально послужил исходным пунктом для сталинской тоталитарной системы.

Для обоснования этой неопределенной версии Л.Д. Троцкий приводит учет внешних и внутренних факторов, прием, который будет широко применяться его научными последователями, но, как видно из документа, этот анализ ничем не помогает сформулировать четкий вывод о проблеме истоков этого феномена. Этот вопрос, окончательно не решенный даже автором термина, станет в дальнейшем определяющим в процессе исследования как самого феномена, так и связанной с ним эпохи.

Л.Д. Троцкий затронул проблему характеристики сталинизма – используемых им методов управления и основных черт. В качестве одной из таких черт, если не единственной, выделенной Л.Д. Троцким, стала тесная связь сталинизма с бюрократией. Л.Д. Троцкий упоминает об этой характеристике сталинизма косвенно, не акцентируя на ней внимания, но в последующей историографии эта черта станет едва ли не первой, определяющей из характеристик сталинизма. Внимание будущих исследователей будет также уделено так называемому сталинскому «эмпиризму», описанному Л.Д. Троцким.

Кроме того, заслуживает внимания оценка Л.Д. Троцким сталинизма в его отношении к государству. Автор, противопоставляя большевизм сталинизму, не приравнивает ни один из них к государству. И хотя сталинизм представлен как «термидорианский переворот», противостоящий делу революции, он слабее государства и не в состоянии провести его ликвидацию, как того требует марксистская теория построения социализма.

Вопрос об отношении феномена «сталинизма» к государству будет решен в ином ключе в историографии 1990–2000-х гг., но основание этой проблемы, начало ее разработки было положено Л.Д. Троцким в характеристике изобретенного им явления.

При анализе подобного документа, не являющегося научным исследованием, необходимо учитывать фигуру его автора – политика, преследовавшего стратегические цели и в соответствии с этим выстраивающего свои выступления и теоретические положения. Но при дальнейшем анализе историографии нельзя будет не обратить внимания на упоминавшуюся эмоциональность большинства научных работ и исследований, некоторые из которых будут особенно схожи с тезисами Л.Д. Троцкого в отношении их политической ангажированности.

Таким образом, главное значение работы Л.Д. Троцкого состоит, безусловно, во введении в оборот самого термина «сталинизм», который, будучи раз употребленным в рамках политической пропаганды, затем начнет использоваться исследователями и как научный термин, сочетая в себе характеристики и оценки и политической, и научно-исторической реальности.

Помимо этого следует учесть и спектр тем, затрагивающих проблему определения феномена «сталинизма» и его особенностей – вопрос его истоков, связи с большевизмом и бюрократией, отношения к институту государства, – которые будут включены в исследовательское поле в более поздний период.

Введенный в общественно-политический оборот термин «сталинизм» стал функционировать в пространстве общественной мысли в последующие годы. (Так, феномен, определявшийся как «сталинизм», активно исследовался в зарубежной историографии стран Европы и Америки как зарубежными исследователями, так и представителями русской эмиграции[51]. Однако анализ зарубежной историографии и работ представителей эмиграции, их вклада в разработку проблемы – тема отдельного исследования, которому автор настоящей статьи планирует уделить специальное внимание в своих последующих работах.) Анализ поставленной проблемы феномена «сталинизма» в отечественной историографии следует продолжить развитием исторической науки в конце 1950–1960-е гг. и коренного сдвига, произошедшего в обществе и научном историческом сообществе после смерти И.В. Сталина.

Термин «сталинизм», как понятие, введенное оппозицией и главным врагом И.В. Сталина Л.Д. Троцким, на протяжении периода, позже определенного как «эпоха Сталина»[52], не употреблялся в официальной исторической науке. Более того, самой проблемы «сталинизма» как научной темы не существовало и не могло появиться в условиях господства положений «Краткого курса истории ВКП(б)».

Говоря об особом отношении к истории во времена советской власти, необходимо отметить, что она находилась не на положении «свободной» науки, а была «научно-политическим феноменом, вписанным в систему тоталитарного государства»[53]. Поэтому ее функции и развитие находились под непосредственным влиянием властных структур, определявших стоящие перед ней задачи.

В современной историографии со второй половины 1980-х гг. утвердилась вполне единодушная оценка исторической науки в период 1930–1950-х гг.[54] С момента выхода «Краткого курса» в 1938 г. исследователи приходят к мнению о процессе унификации мировоззрения, создания единомыслия на базе сталинизма, принципы которого воплощал «Краткий курс». Подробнее всего этот вопрос был рассмотрен Н.Н. Масловым в ряде статей[55], сходных взглядов придерживается А.Н. Мерцалов, писавший о том, что «в сталинской системе освещения прошлого отразились многие черты самого сталинизма»[56].

Следовательно, термин «сталинизм» оставался понятием, заведомо обреченным на забвение как изобретение враждебной строю оппозиции. Поэтому рассмотрение связанной с ним совокупности явлений, событий и черт не ставилось в качестве научной проблемы вплоть до периода, получившего название «оттепели».

Изменения начались с рубежной для данного периода даты – 5 марта 1953 г. Этот год в отечественной историографии традиционно считается годом «конца эпохи»[57]. Смерть И.В. Сталина, бесспорно, знаменовала собой завершение определенного этапа в истории Советского Союза и общества страны. Представление о переходном этапе сложилось как в сознании людей, так и в исторической науке.

Период оттепели знаменует собой значительные изменения в развитии исторического знания, что было отмечено рядом исследователей[58]. В этой связи нас интересует прежде всего проблема феномена «сталинизма», ведь именно в указанный период были заложены идейно-политические основы для его дальнейшего научного изучения. Для понимания контекста возникновения подобных изменений необходимо кратко охарактеризовать политическую жизнь страны сразу после 5 марта 1953 г. и происходившие в ней события.

Как неоднократно отмечалось ранее, историческая наука в советский период, и в особенности в 1930–1950-е гг., находилась в прямой зависимости от власти, следуя линии заявленной партией. Поэтому любые кардинальные изменения в науке могли иметь место только после директивы высшей партийной власти. Возникновение феномена «сталинизма» как научной проблемы является в данном случае одним из наиболее показательных примеров подобной зависимости науки от партийно-государственной линии и конкретных партийных решений.

10 марта 1953 г. было собрано совещание представителей ЦК и редакторов ведущих советских газет. Наиболее значительным из высказываний стала речь Г.М. Маленкова. Формально он был недоволен статьей, опубликованной в «Правде», которую сопровождал фотомонтаж, демонстрирующий И.В. Сталина, Мао Цзэдуна и Г.М. Маленкова в процессе официальной встречи. Фигура Г.М. Маленкова явно ставилась в один ряд с этими лицами, будто выдвигая нового преемника скончавшемуся вождю. Г.М. Маленков, критикуя фотографию, высказал главную мысль, ради которой, вероятно, и было назначено собрание. Он заявил о том, что «считает обязательным прекратить политику культа личности», впервые предложив этот термин к использованию в официальной печати постсталинской страны[59].

По своему общественному и научно-историческому значению предложенный термин – «культ личности» – станет едва ли не столь же ключевым, как и «сталинизм», который в данный период не упоминался партийным руководством. Но как и «сталинизм», термин «культ личности» впоследствии станет одним из смыслообразующих понятий в изучении истории периода 1930–1950-х гг. И хотя данное исследование не посвящено непосредственно феномену «культа личности», проигнорировать возникновение термина и его значение не представляется возможным по нескольким причинам.

Во-первых, термин «культ личности» станет основным политическим понятием периода – на нем будет строиться новая линия, проводимая партией и неизбежно влиявшая на историческую науку. Термин отражал всю «половинчатость» породившей его эпохи – эпохи хрущевских идеологических и политических реформ[60].

Во-вторых, термин будет активно использоваться историками и публицистами периода перестройки, для них значение введенного термина в период оттепели по своей силе будет равнозначно воздействию на общественно-научную жизнь вновь открытого в конце 1980-х гг. термина «сталинизм».

Наконец, именно термин «культ личности» в период оттепели станет политической и научной заменой «сталинизму», а в период перестройки будет во многом приравнен к нему[61].

Сам термин не являлся нововведением как таковым. Д.М. Фельдман подробно прослеживает с филологической точки зрения историю понятия «культ личности», корни которого находят в произведениях и речах П.Л. Лаврова и Н.К. Михайловского. К концу XIX в. термины «культ» и «личность» уже стоят рядом и воспринимаются как фразеологизм, но с качественно иным значением. В ХХ в. он является прежде всего характеристикой романтиков начала XIX в. Кроме того, при использовании термина различали «культ личности» и «культ отдельного, конкретного лица». Личность еще сохраняла значение критически мыслящей и одновременно героической[62].

В трактовке самого И.В. Сталина, также использовавшего этот термин, личность противопоставлялась коллективу и массам, т. е. впервые выступала как заведомо негативный элемент. Значение слова при этом определялось как «право каждого человека считаться личностью», а смысл, т. е. признаки, присваивавшиеся объекту за счет значения, – как «индивидуализм, доходящий до произвола». В этом варианте значения «культ личности» помещался в «Кратком курсе».

Но после 1953 г. в использовании термина произошли изменения. Упомянутое Г.М. Маленковым 10 марта 1953 г. слово «личность» функционально заменяло «лицо», т. е. конкретного человека – И.В. Сталина. Значение принимает формулировку «компания восхваления Сталина», чье имя пока не называлось в открытую, а смыслом «культа личности» стало нарушение принципов партийной политики, имевшее место до 1953 г.[63]

Кроме озвучивания нового смысла, ЦК принял ряд мер по практическому воплощению нового направления. Н.С. Хрущеву, которому ранее рекомендовали сосредоточиться на работе в ЦК, были даны указания контролировать все выходящие материалы о И.В. Сталине, что фактически означало изъятие его имени из газет. И.В. Сталин перестал быть главной фигурой страны, что выразилось не только на уровне ежедневной прессы. Так, на экзаменах летом 1953 г. из билетов были убраны теоретические вопросы, содержавшие формулировки «Сталин о…»[64].

Новый этап изменения политической линии начался с июльского Пленума ЦК, на котором, помимо суждения Л.П. Берии, Г.М. Маленков говорил о забвении ленинского принципа «коллективного руководства», предлагая обществу новую категорию для осмысления ситуации. Кроме того, впервые прозвучало выражение «культ личности товарища Сталина», называя лицо-личность. Две концепции – осуждения культа личности и внедрения принципов коллективного руководства – слились. Но в печать подобные высказывания еще не поступили – обсуждение и продумывание концепции шло исключительно на высшем политической уровне.

10 мая 1953 г. в «Правде» появилась статья, говорившая о негативном отношении к культу личности К. Маркса, Ф. Энгельса и И.В. Сталина. Завершающий этап «огласки» наступил в июне вместе со статьей «Правды». В данной статье значение термина обозначалось как «компания восхваления лидера партии», вновь без упоминания конкретного имени.

Так введенный в политический оборот термин «культ личности» использовали для решения насущных проблем власти и ее представителей. Как позже заметят исследователи, в 1950–1960-е гг. «ссылки на культ личности были универсальным объяснением всех проблем и трудностей»[65].

Исторической науке пока не были даны указания на какие-либо исследования или оценку. Термин же «сталинизм» вообще не упоминался, как не упоминалось в печати и конкретное имя лица, ответственного за возникновение «культа».

Но если главной датой, обозначавшей конец старый эпохи, была смерть И.В. Сталина, то ключевым документом, озаглавившим начало новой, стал знаменитый доклад Н.С. Хрущева на ХХ съезде КПСС, содержавший качественно иную интерпретацию событий.

История доклада объясняет во многом особенности его текста. Идея доклада зародилась, как считается, еще в 1955 г., после отставки Г.М. Маленкова, когда активизировалась деятельность Н.С. Хрущева в ЦК КПСС. Тогда члены ЦК получили материалы о событиях 1937 г., которые у большинства ассоциировались с делегатами XVII съезда партии. Еще Л.П. Берия до своего падения в 1953 г. составлял сводки о репрессированных в 1937–1938 гг. Именно эти материалы послужили основой для дальнейшей работы ЦК. В декабре 1955 г. была создана комиссия во главе с П.Н. Поспеловым, которой поручалось собрать весь возможный материал о делегатах XVII съезда.

9 февраля 1956 г. П.Н. Поспелов выступил с докладом на заседании ЦК КПСС о результатах проведенной работы по выявлению и изучению следственных материалов 1937–1938 гг. Репрессивная политика И.В. Сталина оказалась во многом неизвестной членам ЦК, а масштабы утвердили их в мысли о том, что заявление об этом необходимо сделать на будущем съезде[66].

Документы Президиума представляют уникальные записи о нелегком решении, которое принимали бывшие сподвижники И.В. Сталина. Они обсуждали, стоило ли разделить правление И.В. Сталина на два этапа и говорить по отдельности о каждом, в каком ключе вести разговор о репрессиях и, наконец, кому предстояло сделать доклад.

Эти сведения весьма актуальны, учитывая, что именно директивы власти, как было замечено, определяли развитие исторической науки, следовательно, ее решения об оценке конкретных исторических событий – в данном случае периода правления И.В. Сталина – стали бы опорными точками работы ученых.

Решения были приняты накануне съезда – 13 февраля 1956 г. Доклад поручили сделать Н.С. Хрущеву, но текст речи при этом оставался неизвестным.

Анализируя главный документ ХХ съезда, оказавший решающее влияние на развитие проблемы сталинизма в 1980-е гг., необходимо иметь в распоряжении собственно текст доклада. Но его у историков нет. В опубликованном сборнике «Доклад Н.С. Хрущева о культе личности И.В. Сталина» представлена обширная подборка документов, посвященных как самому докладу, так и реакции на него[67]. Но то, что считается докладом Н.С. Хрущева, является более поздними вариантами зачитанной им речи в ночь с 24 на 25 февраля. В распоряжении историков имеются отредактированный вариант, направленный в парторганы для ознакомления не раньше 5 марта, упоминавшийся доклад П.Н. Поспелова и дополнения, продиктованные Н.С. Хрущевым накануне съезда.

Любопытно, что взятые вместе записи Н.С. Хрущева и доклад П.Н. Поспелова не составляют по объему даже половины того текста, который позже назовут «докладом Н.С. Хрущева».

Тем не менее анализ обеих частей, составивших будущий доклад, исключительно важен для понимания смысла, вкладывавшегося властью в лице Н.С. Хрущева в этот документ.

Доклад П.Н. Поспелова, составленный по итогам работы комиссии, в основном содержал материалы следственных дел, предлагая вывод о том, что террор был направлен «против честных кадров партии и государства». К ошибкам И.В. Сталина П.Н. Поспелов причислил вред, нанесенный сельскому хозяйству, ущерб международному авторитету СССР, отрицательное влияние на «морально-политическое состояние партии». Главную ответственность за репрессии П.Н. Поспелов возложил на И.В. Сталина, говоря о необходимости «до конца разоблачить культ личности во всей политической и идеологической работе»[68].

В принципе выводы, содержавшиеся в докладе П.Н. Поспелова, были приняты Н.С. Хрущевым при его дальнейшей работе с материалами комиссии. Дополнения, сделанные Н.С. Хрущевым к докладу, содержат еще более ценные сведения, говорящие о понимании первыми лицами государства назначения доклада. Что же нового внес Н.С. Хрущев своими дополнениями?

Во-первых, он внес изменения в оценку репрессий, разделив их на «полезные», периода борьбы с троцкистами, и вредные, наносящие вред государству и партийным кадрам. Таким образом, создавалась концепция, подтвержденная цитатами из В.И. Ленина, в соответствии с которой мифотворчество продолжалось, только перешло с фигуры развенчанного И.В. Сталина к В.И. Ленину[69].

В период перестройки эти идеи будут воплощены представителями определенного направления как в научной оценке репрессий, так и в возвышении роли В.И. Ленина как гаранта очищения от «извращений социалистических идеалов»[70].

Во-вторых, Н.С. Хрущев расширил хронологические рамки действий И.В. Сталина, перенеся их на период войны и первые годы после нее.

Главной и самой трудной задачей Н.С. Хрущева было, несомненно, вывести партию и саму советскую систему из-под удара критики. Преступления И.В. Сталина не должны были выглядеть преступлениями системы. Поэтому, объясняя преступления И.В. Сталина, Н.С. Хрущев намеренно говорил о нем как о больном человеке, «тиране», который был физически болен и неспособен к управлению огромной страной.

Эта цель и выбранные для ее достижения средства были отмечены многими публицистами и историками в период перестройки. Доклад Н.С. Хрущева критиковали за «ограниченность и недоговоренность», чрезмерную сосредоточенность на личности, а не на феномене «сталинизма»[71]. Спустя двадцать лет ошибочным представлялось то, что главный акцент в докладе был сделан на политику репрессий, разоблачение И.В. Сталина не сопровождалось глубоким осмыслением его фигуры, а главное – порожденной им модели развития[72].

Исследователи заключили, что уже на первом этапе легального осмысления сталинизма в период оттепели главный, если не единственный, акцент был сделан на версии индивидуальной ответственности[73]. Культ личности, таким образом, оказался удачной идеологической находкой, способной удовлетворить насущные проблемы, стоявшие перед властью[74].

Историческая наука все еще оставалась орудием политико-идеологической борьбы, хотя на ХХ съезде ей был придано несколько иное направление развития. Так, Н.С. Хрущев объявил недостатком науки то, что «она в значительной мере оторвана от практики коммунистического строительства»[75]. Еще конкретнее была речь А.И. Микояна, говорившего о том, что «часть вины за неудовлетворительное состояние идеологической работы надо отнести за счет обстановки, созданной для науки за ряд предыдущих лет»[76]. Речь шла о периоде, не получившем в том время названия «сталинизм», а история еще раз подтвердила свое положение в качестве главного помощника власти в области идеологии.

А.И. Микоян выказал недовольство тем, что марксизм-ленинизм изучался только по «Краткому курсу», а «специальных теоретических учебников для товарищей с разным уровнем подготовки» пока не было[77]. Прозвучало замечание о том, что учебники должны «без лакировки показывать не только фасадные стороны», что «такая историческая писанина ничего общего не имеет с марксистской историей»[78], которая не может существовать без творчества. А.И. Микоян выразил надежду, что ученые возьмутся по-настоящему за творческую, научную работу, открыв тем самым науке новые возможности.

В тоже время суть взаимоотношений между наукой и партией осталась неизменной. Большинство современных исследователей критически оценивают степень изменений, произошедших в исторической науке в период оттепели. Ощущение духа «свободной необходимости» возникло при замене сталинских стереотипов ленинскими[79].

После ХХ съезда КПСС научного изучения эпохи И.В. Сталина в истории СССР не последовало, вина за ГУЛАГ и другие жестокие мероприятия той эпохи была возложена персонально на И.В. Сталина, не затронув критически режим в целом и многих партийно-советских работников. Ученые периода перестройки и представители современной российской историографии единодушны во мнении о том, что «углубление» в проблему культа личности было свернуто в конце 1960-х гг. Тема была выведена в своеобразную «резервацию»[80].

Кроме того, в отношении науки в целом съезд не смог изменить культуру восприятия исторического времени, ограничившись призывом назад, к марксизму-ленинизму[81]. Некоторые исследователи даже склонны рассматривать хрущевскую дестанилизацию как первую компромиссную попытку легализовать сталинизм через официальное признание властью совершенных им преступлений против партии и народа[82].

Но сталинизм в период 1960–1980-х гг. продолжал жить в социальной памяти советских людей как сложное явление социально-политической жизни социалистического общества[83]. Не получив должного научного объяснения и будучи замененным в общественной жизни не адекватным ему термином культа личности, он превратился в отложенную научную и социально-политическую проблему, которая дала о себе знать в период радикальных изменений в жизни страны – в период перестройки.

Актуализация научного изучения феномена «сталинизма» в период перестройки

В апреле 1985 г. генеральным секретарем ЦК КПСС М.С. Горбачевым был сделан доклад, наметивший «качественно новый подход к достижению поставленных целей»[84], а именно к построению социализма. Термин «перестройка» был воспринят большинством как коренной слом прежних течений и «генеральных линий»: «Перестройка – революционный процесс. Термин “революция”… совершенно точно выражает цели и средства перестройки»[85].

Первоначально внимание власти было сосредоточено на решении экономических проблем, но вскоре деятели партии задумались о политических основаниях происходивших перемен. В 1987 г. прозвучал доклад М.С. Горбачева, посвященный 70-летию Октября. Для общественности, интеллигенции и научной среды именно это выступление стало переломным моментом в осознании ими и действительности, и своего забытого прошлого: «пожалуй, впервые партия не “закрывала” вопросы нашего исторического прошлого, а смело открывала их для серьезного анализа»[86].

Ведущая роль в процессе обсуждения досталась публицистике. О том, что «писателям, журналистам и публицистам принадлежит инициатива в постановке и оценке многих факторов, событий, личностей»[87], писали многие профессиональные историки, признавая, что престиж их собственной науки в данный конкретный период чрезвычайно низок. В авангарде обсуждения оказались многочисленные газеты, журналы, которым читатели выдали определенный «кредит доверия»[88]. Количество публикаций, статей и доводов в пользу того или иного мнения не давало возможности даже поверхностно осмыслить весь поступающий материал. Один из историков той поры, говоря об активности общественной мысли периода после 1987 г., называет его «девятым валом»[89], когда каждый день человека, откликавшегося на вызовы времени, представлял собой график выхода в печать очередного журнала или газеты, которые необходимо было купить, прочитать, обсудить. Публицистика расшатывала десятилетиями складывавшуюся систему монополии на истину, предоставляя отдельным личностям право на собственное мнение и его публичное высказывание[90].

Параллельно шел процесс научного осмысления поднятых проблем. Историки, по их позднейшим признаниям, в первые месяцы испытывали «своеобразный период манифестов и деклараций, которые выплескиваются из академических аудиторий на страницы популярных изданий»[91]. Этот же период породил бурные дискуссии.

Очень скоро всеобщий интерес к истории стали называть «знамением времени»[92], имея в виду, что никогда, по крайней мере на памяти общественно-активного поколения, «вопросы истории и литературы не имели такого актуального, можно сказать, социального, значения»[93]. Это значение вытекало из провозглашенного в 1985 и 1987 гг. нового курса, требующего не только практических мер в сфере экономики, но и осуществления гораздо более сложной задачи – «мобилизации исторического опыта»[94] для решения то и дело возникавших противоречий. Именно поэтому ведущими историками было заявлено, что «история и перестройка практически идентичны в целях – практическом решении конкретных задач»[95] и что от самих историков, их общественной и научной инициативы зависит, «какое место займет их наука в решении насущных общественных задач, выдвинутых апрельским пленумом ЦК»[96].

Провозгласив историю «действенным оружием в борьбе за перестройку»[97], ее идеологи поставили конкретную задачу, соответствовавшую задачам переходного времени, а именно развитие нового (исторического) мышления, которое состояло бы в «подлинно диалектическом понимании классов и общечеловеческого начала в общественном развитии»[98]. «Прежнюю» историю стали понимать как упрощенное представление прошлого, попытки действовать «под копирку», «используя в качестве шаблона окостеневшую на уровне 30–40-х годов “модель” социализма»[99]. Главным лозунгом стал призыв «Историю надо писать по-новому»[100]. Параллельно подробно обсуждались причины падения уровня труда историка и, соответственно, уровня доверия к их исследованиям. Среди них назывались односторонность в трактовке многих явлений, в частности, нового и новейшего времени, наличие элементов схоластической политизации в выводах и оценках, упрощение прошлого и особенно распространенные «фигуры умолчания» на целые этапы, события и отдельные личности.

Первым «открытым» вопросом, поставленным на обсуждение общественности, стала тема культа личности. В первые годы перестройки «культ личности» соотносился со вновь появившимся в общественном и научном поле термином «сталинизм». Часто они оказывались взаимно заменяемыми, в представлении большинства исследователей их четкого разделения и терминологического определения не прослеживается.

Это можно объяснить прежде всего особенностью периода – сильным влиянием публицистики, не придающей большого значения строгости терминологии, а также актуальностью темы, которая обуславливалась не только исключительно научным стремлением написать новую историю. Она была порождена самой общественной жизнью, разбуженной новым политическим курсом. Злободневность темы отражала общественный настрой этого периода.

При актуализации проблемы «культа личности», отмечалось, что это, по сути, не историческая тема, а разговор о настоящем: «Наследие сталинизма – не проблема далекой истории»[101]. В этом одновременно заключалась первая особенность восприятия учеными и публицистами периода 1980-х гг. данного термина. Разъясняя свою позицию, они писали о том, что прослеживается тесная связь между «событиями 1930-х годов и современностью», что данный термин символизирует «все то, что уценено историей»[102]. «Закрытость» темы, существовавшая на протяжении почти тридцати лет, привела к тому, что любое упоминание о культе или личности, стоявшей за ним, вызывало у большинства острое неприятие. Вот пример типичного объяснения подобного отношения: «Почему так страшно? Потому что, тронув Сталина, задеваешь все, буквально все, что ни есть вокруг тебя и в тебе самом»[103]. Чем было обусловлено это ощущение «всеобщей задетости»?

В культе личности видели «корни многих отрицательных явлений, которые “доросли” до наших дней и тормозят успешное решение задач перестройки советского общества»[104]. Главной задачей изучения темы стала попытка понять, «как воздействует эта эпоха на нашу жизнь»[105]. Процесс перестройки, воспринимавшийся многими почти как революция, требовал четкой программы, ясного курса и, конечно, дальнейших гарантий успеха предприятия. Поэтому наряду с манифестом «правдивости» звучало слово «гарантии», которые были невозможны без «сведения счетов со сталинщиной»[106].

Актуальность проблемы перерастала в споры о путях наилучшего построения социализма в процессе перестройки, в поисках наиболее надежных гарантий от повторения ошибок 1930-х гг. Тема, следовательно, являлась вовсе не исторической, а накрепко спаянной с современностью, без которой построить эту современность правильно считалось практически невозможным.

Алгоритм любой статьи или выступления участников круглых столов был идентичен: задачи перестройки, задачи истории в связи с задачами перестройки, представление ложных стереотипов, которые предстоит сломать, упоминание об эпохе создания этих стереотипов с непременным предупреждением об опасности ее повторения и, наконец, предложения о конкретных мерах действий.

Поэтому вопрос важности темы в период перестройки некорректно разделять на «научное» и «общественное» к нему отношение. Напротив, наука в этот период шла скорее за мнением общества и представлявших его публицистов, осмысливая поднятый ими материал. Как напишут об этом периоде в 1990-х гг., в публицистике «рождаются новые идеи, которые лишь впоследствии получают обоснование и развитие в научной литературе»[107].

Второй особенностью темы сталинизма было то, что отношение к проблеме автоматически связывалось с системой взглядов того, кто это мнение выражал. Если человек яростно осуждал действия И.В. Сталина, его преступления и культ, то он представлялся общественности как активный борец за ценности перестройки, верно понимающий ее направление и цель. Научный подход к проблеме, попытки критического, а не эмоционального анализа вызывали в первые годы после Пленума ЦК КПСС сомнения в политической ориентации автора. Тема, таким образом, выступает чуть ли не как критерий политической благонадежности, поэтому столько дискуссий вызвали некоторые статьи, идущие вразрез с течением общественной мысли.

Наиболее ярким примером такого противостояние в середине 1980-х гг. стало опубликованное в газете «Советская Россия» 13 марта 1988 г. письмо Н. Андреевой. Оно отражало мнение автора по основным идеологическим вопросам перестройки и их влиянию на общественное сознание, в основном на позиции молодежи. Разумеется, главное недоверие автор выражал к темам репрессий и культа личности, «гипертрофированным в восприятии части молодежи». По словам Н. Андреевой, подобные резкие высказывания, манифесты, а также многочисленные художественные произведения не могли дать ничего, кроме «дезориентации», в достижениях «первопроходцев социализма». Автор весьма точно подметил, что вопрос о роли И.В. Сталина связан прежде всего со сложностями переходной эпохи перестройки. Тем не менее, по мнению Н. Андреевой, связь культа личности и достижений времен коллективизации и индустриализации подрывают устои социалистического государства именно в тот момент, когда оно особенно нуждается в твердой опоре. Виновников «одержимости критических атак» автор видит в потомках свергнутых Октябрьской революции классов и тех, кто попал под влияние «западных радиоголосов». В заключение Н. Андреева заявляет о необходимости преодолеть «перегибы и односторонности» в освещении прошлого страны, оценивать его не иначе как с партийно-классовых позиций, не обращая внимания на «поделки масскультуры»[108].

Письмо имело огромный резонанс. В последующие три года почти в каждом исследовании и статье можно было найти критику, или, по крайней мере, упоминание о вопиющем «пережитке» сталинизма: «Как хотелось бы прослыть джентльменом и вообще не называть Н. Андрееву. Но не до рыцарства»[109].

Заметим, что данная особенность темы актуальна и для современного периода исследований: «сторонники» и «противники» сталинизма представляют два наиболее отчетливо выраженных лагеря, как в общественной жизни страны, так и в профессиональном сообществе историков.

После публикации письма стало очевидно, что формального провозглашения «перестройки» недостаточно, что «в спорах порой не хватает политической культуры, умения слушать друг друга, по-научному анализировать общественные процессы»[110]. Власти вновь напомнили о роли исторической науки в формировании общественных представлений. Ведущиеся дискуссии и обсуждения были названы «важнейшей приметой времени», доказательством существования плюрализма мнений. К середине 1987 г. в таких исторических журналах, как «История СССР», «Вопросы истории» и «Вопросы истории КПСС» появились новые, не свойственные им ранее рубрики. Их названия говорят о потребностях общества в дискуссиях: «Дискуссии и обсуждения», «На перекрестке мнений» и т. д. Чуть позже, с 1989 г., стали выходить в свет сборники, посвященные проблеме осмысления культа личности: «Историки спорят», «Осмыслить культ личности», «Иного не дано».

Но, едва приступив к научному изучению сталинизма, исследователи столкнулись с проблемой, значимость которой носила не столько научный, сколько вновь общественно-политический характер.

На протяжении почти тридцати лет сталинские схемы социализма признавались единственно верными. Культ личности был важнейшим средством укрепления общественно-политической системы. Идеалы И.В. Сталина и социализма сливались друг с другом. Теперь прежние схемы были разрушены, признаны преступными и неэффективными. Отвержение И.В. Сталина означало по логике вещей и отвержение самого социализма, т. е. политического фундамента страны советов. Наступил кризис легитимности системы, преодоление которого было первостепенной задачей властей при осуществлении нового курса. Перед историками ставили проблему оправдания социализма в глазах общественности, для которой преданные огласки преступления сталинизма олицетворяли тот же социализм, который им вновь предлагали построить.

Поэтому, анализируя историографию периода, в первую очередь следует выделить ряд работ, посвященных проблеме соотношения сталинизма и социализма. Дискуссии по этому вопросу стали основой для развития иных направлений исследований. Но сама тема и сегодня не теряет актуальности, ведь отождествление социализма и сталинизма означает для противников этой точки зрения отказ от всех достижений СССР с момента его основания и всего опыта истории советского общества.

Начало обсуждения было положено А.С. Ципко в неоднократно публиковавшейся статье «Истоки сталинизма». Автор, обращая внимание на неоднократно отмечаемую актуальность темы, замечает, что «существует какая-то невидимая черта, через которую подавляющее число писателей, социологов и публицистов, пишущих о 30-х годах, переступить не могут»[111]. Автор имеет в виду приверженность социализму, стремление оправдать строй и предлагает иной метод – рассмотреть историю всего СССР, или, по его словам, провести «экспертизу проекта здания», изучить первичные причины, соотнести теоретический прогноз с реальными результатами его воплощения в действительность. Вывод исследователя однозначен: сталинизм он приравнивает к социализму, говоря о том, что «нет никаких оснований вырывать 30-е годы – творение сталинизма – из общей логики развития нашей революции. И он, и его деятельность являются порождением революционного движения, которое началось задолго до того, как Сталин пришел к власти»[112].

Это положение породило, как и письмо Н. Андреевой, широкий резонанс. В ответ на него был создан ряд статей и исследований, авторы которых возражали А.С. Ципко, приводя собственные аргументы. О.Р. Лацис писал о том, что отождествление социализма и сталинизма неверно и «сталинское насилие не было непосредственным продолжением волны революционного насилия»[113]. Сходную позицию занимали авторы сборника «История и сталинизм»: по их словам, сталинизм подавил ростки социализма. Редакторы осуждали противников марксизма, которые «оперируют не фактами, а их отражением в художественных и публицистических произведениях»[114].

Отчасти их замечания верны: на источниковой базе и методологии исследователей обоих – марксистского и антимарксистского – направлений подробнее мы остановимся ниже. Но нельзя не отметить также заранее решенную авторами проблему – абсолютного неравенства сталинизма социализму и стремление во что бы то ни стало подтвердить это положение. Поэтому в работах авторов – сторонников данной концепции – звучат не подкрепленные фактами утверждения о том, что сталинизм – это «деформированный социализм с определенными чертами»[115], а учение К. Маркса и В.И. Ленина, творчески развиваемое, применительно к сегодняшним условиям, – «наиболее совершенный инструмент борьбы против всех форм и разновидностей сталинизма»[116].

Наиболее теоретически основательным исследованием данной концепции можно считать работу Н.А. Симонии «Что мы построили»[117], автора, который также ставит задачу реабилитации марксистко-ленинской концепции, выведения из нее сталинизма. Но в отличие от бездоказательного постулирования, он пытается провести анализ концепции марксизма-ленинизма с глубоких теоретических позиций. Это общетеоретическое исследование, базирующееся на конкретных источниках – текстах К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина, – причем эти источники представлены не как канонизированные тексты, а как «вечно развивающиеся» теории, применимые к сегодняшнему дню.

Вывод автора, тем не менее, соотносится с заключением иных исследователей группы: сталинская модель – особая, изначально грубая модель социализма. Однако данную работу отличает использование значительного массива источников, прежде всего документов теоретического характера, на которые остальные сторонники концепции только ссылаются.

С иной – экономической – точки зрения пытались продемонстрировать возникновение не родственного социализму сталинизма исследователи экономической истории. В монографии «Что это было: Размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30–40-е годы» исследователи Л.А. Гордон и Э.В. Клопов постулируют теоретическую и практическую взаимосвязь экономики, социума и перехода к авторитарному управлению[118]. Сталинизм понимается ими как «политический режим, вызванный совокупным действием множества очень разных факторов», одним из доминирующих при этом считается экономика. Экономика и политика имеют двустороннее влияние – экономика порождает систему, но не предопределяет ее с «железной необходимостью»[119].

Авторы пытаются выявить «объективные альтернативы курсу на ускоренное развитие», полагая, что именно он – причина возникновения режима сталинизма. Последний характеризуется как неразвитая, сильно деформированная форма социализма. Защищая теоретические положения построения социализма и саму возможность этого, авторы призывают оценивать ситуацию 1930-х гг. «по ее ближайшим и дальнейшим последствиям, а не по всеобщим свойствам социализма»[120].

Теоретическое положение, как видно, несколько расплывчато, при том что авторами верно отмечены упоминавшаяся проблема и одновременно особенность изучения темы сталинизма – «совмещение логического и эмоционального начал в размышлениях», в силу чего, по мнению авторов, страдает историческая объективность.

Значимость исследований экономической системы была отмечена Е.Г. Гимпельсоном, который в 1980-е гг. писал о теоретико-практическом значении проблемы экономики в 1920-е гг.[121] Он точно сформулировал коренную проблему «марксистского» направления в отношении экономики, заметив, что «если признать, что в экономике задачи и методы Гражданской войны были изначальны, то следует признать и изначальность сверхцентрализованной административно-командной государственной системы»[122].

Таким образом, полемика «об исходных позициях самих проектов социалистического строительства» заключалась в противостоянии двух направлений – марксистского и антимарксистского. И хотя оба направления преследовали цель «идеологического и методологического размежевания со сталинизмом»[123], избранные концепции и направления научной работы значительно отличались друг от друга.

Проанализировав направление сторонников марксизма в отношении проблемы оправдания социализма, можно сделать вывод о том, что она была актуальна на всем протяжении существования термина «сталинизм». Л.Д. Троцкий пытался показать чуждость сталинизма большевизму, Н.С. Хрущев своим докладом стремился вывести из-под удара систему, обрушив обвинения исключительно на фигуру И.В. Сталина и его недостатки как личности.

Однако в дальнейшем, в конце 1980-х гг., исследования в русле этой концепции отличались недостаточной источниковой базой, преждевременным постулированием концепции, которую, строго говоря, только предстояло доказать, а также слабостью теоретической подготовки большинства сторонников марксистского направления (последние далеко не всегда проводили подробный анализ основополагающих текстов классиков марксизма-ленинизма, а тем более их сравнение с работами И.В. Сталина).

Тем не менее вывод данной группы исследователей о том, что содержание истории СССР представляло собой «борьбу двух тенденций – бюрократическо-тоталитарной и демократическо-социалистической»[124], приводит нас к анализу работ представителей направления, которое противопоставляло себя марксистам и называлось, соответственно, антимарксистское.

Предваряя анализ, отметим, что данное направление классифицируется нами в соответствии с историографической ситуацией, как ее оценивали сами современники, введя данные наименования. В рамках этого направления нами выделяются несколько групп работ, которые можно объединить по их представлениям о феномене «сталинизма» и теоретическим предложениям его изучения.

В первую очередь следует выделить группу исследователей, для которых сталинизм представлялся политической системой, а именно – тоталитаризмом.

Исследования данной группы базируются на теории тоталитаризма, разрабатывавшейся в 1950-х гг. в американской гуманитарной науке. В 1980-х гг. начинается теоретическое заимствование положений теории применительно к периоду истории России 1930–1950-х гг. Эта тема во многом повлияла на процесс преодоления закрытости советской исторической науки. В период перестройки предпринимались первые попытки международного научно-исторического сотрудничества, и одной из первых тем подобного двустороннего обсуждения стала проблема сталинизма.

Первым результатом подобного международного диалога стал сборник «50/50: Словарь нового мышления»[125]. Название четко отражает задачу, поставленную перед авторами сборника, – преодоление прежней идеологии, попытка обогащения исторической науки новыми положениями. Сборник, представляющий набор статей-определений ключевых исторических и общественных терминов, построен на двустороннем принципе – одно и то же понятие (репрессии, дестанилизация, социализм, демократия) определяется зарубежным и отечественным исследователем.

В сборнике подробно рассматривается теория тоталитаризма, ее содержание и научное применение. Далее в статье об определении сталинизма данный феномен приравнивается к тоталитаризму, т. е. к политической системе. Только М.Я. Гефтер, известный своей статьей «Сталин умер вчера»[126], дает более развернутое объяснение сталинизму. Он предлагает иное, философское измерение, захватывающее и систему политики, и механизмы управления обществом, и философию новой системы («сталинской антропологии»): «Цель выше человека, средства выше цели, цена выше средств»[127].

По сути, данный сборник – первый опыт размышлений, попытка ввести в научный, а не публицистический оборот понятия, определений которых раньше не существовало в советской науке, первая трактовка сталинизма характеризует его как тоталитарную систему, заимствуя зарубежную концепцию политического режима. При этом введенное исследователями слово «тоталитаризм» несло на себе печать двойственности – употреблялось и в эмоционально-оценочном, и в научном плане. Это отношение было автоматически перенесено на олицетворявший его в российском историческом пространстве феномен «сталинизма».

В то же время источниковой и теоретической базы пока было недостаточно для детальной проработки теории тоталитаризма, которая ранее никогда не использовалась в советской исторической науке. Поэтому изучение сталинизма в контексте теории тоталитаризма продолжилось применительно к вопросу культа личности – более «знакомого» и «привычного» термина, который на первых порах во многом отождествлялся со сталинизмом. В данном случае произошло как бы наслоение только вводимой теории тоталитаризма, актуального термина «культ личности» и традиционного еще со времени Н.С. Хрущева акцента на конкретной личности – И.В. Сталине. Исследователи, совмещая эти концепции, приходили к выводу о том, что «человек, волею обстоятельств оказавшийся во главе государства, автоматически становится единственным толкователем и пророком великого учения»[128].

Культ личности вождя в государстве такого типа признавался неизбежным. Еще не имея четко выделенных характеристик тоталитарной системы, ученые и публицисты говорили о том, что «жесткая иерархия власти неизбежно делает непомерно значимой фигуру всякого, чья персона совпадает с вершиной пирамиды»[129]. Так решался один из самых злободневных вопросов – кто кого породил: И.В. Сталин сталинскую систему или система И.В. Сталина. На основе использования теории тоталитаризма был сделан вывод о том, что в 1930-е гг. «формировал себя политический режим, который рос вместе со Сталиным. Сталин, таким образом, был его “неповторимым личным элементом”»[130].

Концепция тоталитаризма – одна из теоретических находок периода 1980-х гг. Исследования с опорой на данную теорию станут наиболее распространенными в вопросе феномена «сталинизма» в последующий период – в 1990–2000-е гг.

Однако в 1980-е они не получили широкого освещения по причине того, что основное внимание ученых и публицистов было посвящено проблеме культа личности, отождествлявшегося ими со сталинизмом. Эти работы составляют еще одну группу исследований феномена «сталинизма».

В самом начале обсуждения, имевшего тогда сугубо публицистический характер, отмечался обостренный интерес общества к личностному фактору. Уже тогда исследователи пытались выделить параметры оценки личности И.В. Сталина для дальнейшего научного анализа. Так, В.Г. Веряскин писал, что исходными в общей политической оценке роли И.В. Сталина следует считать: общепризнанную роль И.В. Сталина как одного из руководящих деятелей партии, массовые репрессии в годы культа личности, негативное влияние атмосферы культа личности на все сферы жизни, в том числе и духовную[131].

Это было только начало разработки личностного фактора в феномене «сталинизма», последующие исследования привели к выработке дополнительной терминологии, характеризующей проблему, как тогда считалось, с научной точки зрения.

В 1989 г. был опубликован сборник «Режим личной власти Сталина – к истории формирования»[132], в котором был представлен новый термин, призванный совместить теорию тоталитаризма, т. е. определение сталинизма как режима и системы, с проблемой личной роли И.В. Сталина и соотношения его личности с этой системой. В докладе Ю.А. Щецинова была сделана попытка «реконструировать процесс создания режима личной власти, раскрыть причины его возникновения»[133]; далее следовали комментарии участников обсуждения, предлагающих собственные версии и положения. Термин «режим личной власти» трактовался как «совокупность методов и способов осуществления власти», одной из разновидностей такого политического режима, при котором деятельность всех демократических институтов сводится к выполнению решений, принятых единолично[134].

В сборнике доминирует уже упомянутая выше позиция, что сталинизм явился извращением социалистической доктрины и на определенном этапе под давлением условий (отсталость станы, невысокий уровень социально-экономического и культурного развития, острый характер классовый борьбы между пролетариатом и буржуазией за крестьянство) диктатура пролетариата переросла в режим личной власти[135].

Хотя авторы придерживаются марксистской позиции оправдания социализма, новизной сборника можно считать введение и научное обсуждение термина «режим личной власти», который приравнивался к сталинизму терминологически как проблема концентрации власти в руках одного человека при соответствующем политическом режиме[136].

Кроме того, необходимо отметить внимание участников дискуссии к проблеме терминологии и методологии изучения, о которых подробнее мы скажем ниже. Но вкратце заметим, что в процессе обсуждения доклада, построенного в целом в соответствии с марксистским направлением, высказывались критические замечания о том, что «попытка самостоятельного объяснения термина “сталинизм” сочетается у докладчика с аргументами, большинство из которых использовались в литературе застойного периода»[137].

Таким образом, в тематике изучения культа личности можно проследить начало критики марксисткой оценки проблемы сталинизма и отход от размежевания сталинизма и социализма.

Немало внимания проблеме культа личности и фигуре лично И.В. Сталина уделяли сторонники антимарксистского направления. Авторы сборника «Осмыслить культ Сталина», изначально постулируя неприятие И.В. Сталина и сталинизма, определяют культ личности как «чрезвычайно непростой, многофакторный и комплексный по своей природе феномен», анализу которого посвящены последующие статьи[138].

Позиции авторов работ, опубликованных в сборнике, являются показательными для одного из доминирующих в историографии периода способов определения сталинизма, а именно приравнивания феномена «сталинизма» к культу личности. Но среди статей также встречаются попытки использования нового подхода – социального и психологического взгляда на феномен. Это в дальнейшем положит начало направлению изучения социальной истории периода 1930–1950-х гг. Обобщая, главную тему рассматриваемых работ можно определить как «Сталинизм в отношении к общественному сознанию»[139].

Их изначальным тезисом является положение о том, что культ И.В. Сталина мог стать исторической реальностью только при наличии соответствующего общественного сознания, следовательно, культ исследуется как взаимодействие Вождя, Системы и Общественности. В этом направлении впервые возникает третья составляющая – общество, которое не фигурировало ни в попытках марксистского оправдания социализма, ни в исследованиях сторонников теории тоталитаризма. В данном случае сталинизм (чаще определяющийся как культ личности) понимается как идеология: «тоталитарная идеология в радикальном виде»[140], «идеология бюрократического социализма и административно-командной системы»[141].

Судя по определениям, акцент исследований направлен на изучение политической идеологии. Например, Л.Я. Гозман и А.М. Эткинд выявляют черты тоталитарной картины мира, которой присущи вера в простой мир, вера в неизменный и справедливый мир, планирование чудес и т. д. Попытка социально-психологического взгляда неминуемо пересекается в исследованиях с политической историей, применением теории тоталитаризма и выводом о том, что объектом культа выступает не человек, а власть как таковая.

Отказаться от социально-политического и социально-исторического контекста пробует М.П. Капустин, предлагая попытку проникновения в психологический механизм сталинизма[142]. И хотя аналогами ему служат «модели авторитарной власти», автор стремится перейти от психологии власти к психологии социальной веры масс, которые поддерживали созданный властью культ личности.

К механизму создания социальной веры с религиозно-психологической точки зрения обращается исследовать Д.Е. Фурман[143]. Для него сталинизм также является идеологической системой, но культ И.В. Сталина при этом – только его составная часть, «один из аспектов целостной и стройной религиозно-догматической системы, сложившейся в его время»[144]. Причину складывания такой системы автор видит в представлении о текстах Маркса-Энгельса-Ленина как о текстах, содержащих полную истину. Марксизм – научная теория, которую необходимо проверять и критиковать, а не превращать в объект веры.

Еще обширнее феномен «сталинизма» понимает Л.И. Седов, постулирующий преемственность культа от всей русской культуры[145]. По его мнению, марксистская идеология в России наложилась на уже готовые ментальные и организационные структуры, подготовленные ранее православной идеологией. Так, автор пытается осмыслить феномен в терминах культурологии и социальной психологии.

Таким образом, от выводов о том, что всю систему построил лично И.В. Сталин, исследования культа личности, начинающие направление социальной истории в изучении периода 1930–1950-х гг., пришли к научной возможности ввести феномен «сталинизма», понимаемый преимущественно как идеологическая система, в целостный контекст советской и российской истории.

Говоря об источниковой базе и методологических основаниях исследований феномена «сталинизма» периода перестройки, следует сделать несколько замечаний.

Во-первых, почти все исследования – это преимущественно статьи, публиковавшиеся в журналах и сборниках. Следовательно, они представляют собой скорее предварительные тезисы и размышления, которые предстоит развивать в дальнейшем, а не фундаментальные работы, основанные на обширной источниковой базе.

Во-вторых, стиль «размышлений» определялся закрытостью архивов и невозможностью доступа широкого круга исследователей к документам периода 1930–1950-х гг. Поэтому основой для статей часто служили художественные произведения, мемуары и воспоминания. Как писали Л.А. Гордон и Э.В. Клопов, они специально использовали «только опубликованные и доступные широкому кругу читателей» документы, а ими оказывались статистика, воспоминания и пересказы[146]. Это, в свою очередь, определяло характер исследований, построенных на немногочисленных документальных данных и значительном объеме собственных воспоминаний и опыта.

Наконец, следует упомянуть о влиянии публицистики на научные работы. Это выразилось как в их структуре и стилистике, так и в эмоциональности многих из них, претендующих на статус научных исследований. Например, сборник «Осмыслить культ Сталина», представивший основы качественно иного подхода к изучению феномена, во введении постулировал четкое негативное отношение к И.В. Сталину и сталинизму. С эмоциональностью в оценках связана первая методологическая проблема периода – поиск новой методологии, поскольку все, что писалось о И.В. Сталине в первые годы перестройки, представляло собой простую смену знаков с плюса на минус.

История 1930-х гг. представлялась «мозаичной» картиной: «…энтузиазм, грубые нарушения законности, рост чувства достоинства у миллионов и культ одного человека… “Белая и черная” части общей картины существуют как бы независимо друг от друга»[147]. В результате дискуссии вновь возвращались к пройденному этапу однозначного оправдания или осуждения. Размышляя о природе сталинизма, многие авторы признавали, что это понятие «расщепляется» в их сознании на «теоретическую концепцию сталинизма и прочную практику сталинщины»[148]. Преодолеть этот барьер оказалось непросто.

Первые попытки были сделаны в рамках диалектического подхода. С одной стороны, это было следование направлению, отказывающему сталинизму в родстве с социализмом и призывающему вернуться обратно к В.И. Ленину: сочинения вождя революции, отделенные от работ его последователей (в первую очередь самого И.В. Сталина), вновь были призваны играть роль истины в последней инстанции. Так, в статье-ответе Н. Андреевой авторы возмущенно писали о том, насколько излишне приводить оценки И.В. Сталина, например, У. Черчиллем, когда «уже имеется четко высказанная позиция самой партии, а в данном конкретном случае – оценка В.И. Ленина»[149].

С другой стороны, даже оставляя в стороне политический аспект ситуации, марксизм оставался основой методологии исторического анализа и главным инструментом ученых. Следовательно, опираясь на опыт многолетних исследований с позиций марксизма, историки эпохи перестройки стремились применить к изучению сталинизма «классический» диалектический метод, который бы «углубил анализ объективных и субъективных причин появления культа личности»[150].

Ученые, склонявшиеся к этой идее, считали коренным вопросом нового мышления подлинно диалектическое понимание классов и общечеловеческого начала в общественном развитии. Они видели недостаток оценки И.В. Сталина с точки зрения «хорошо-плохо», называя это «концепционной нечеткостью», попыткой механически соединить суждения по типу «видный деятель партии, но виновник беззаконий»[151]. Задачей провозглашалось вскрыть противоречия эпохи и поведения ее лидеров, а также «понять не только борьбу, но и единство противоречий»[152].

К сожалению, помимо работ, анализирующих теорию социализма и использовавших в качестве источников работы В.И. Ленина и К. Маркса, остальные исследователи, работающие в рамках диалектического подхода, ограничились выявлением «объективных» и «субъективных» факторов общественно-политического развития периода. К объективным были отнесены условия внутри- и внешнеполитической обстановки, а к субъективным – степень правильности принимавшихся партией решений[153].

Нельзя не упомянуть о подходе, также применявшемся для анализа личности И.В. Сталина – темы, тесно связываемой как с проблемой культа личности, так и сталинизма в целом. Основополагающей работой в этом направлении стала одна из первых биографий И.В. Сталина «Сталин: Триумф и трагедия», написанная Д.А. Волкогоновым[154]. Это было не только одно из первых, но и наиболее популярное и обсуждаемое исследование, посвященное анализу личности И.В. Сталина как человека и политика. Его также отличала обширная источниковая база, содержащая документы, недоступные в то время большинству исследователей, в частности известное «завещание» В.И. Ленина.

Д.А. Волкогонов постулирует метод создания философского и политического портрета, совмещая его при этом с марксистско-ленинской методологией анализа соотношения народных масс и личности в истории. Акцент сделан на личности И.В. Сталина и его качествах, но вывод при этом напоминает публицистические заявления раннего периода перестройки: И.В. Сталин видится автору «трагическим “зигзагом”, социальной “гримасой”, подчеркивавшей незрелость рождавшегося общества»[155].

Тем не менее данная биография И.В. Сталина стала весьма популярна и послужила точкой отсчета для последующих исследований биографического и политического характера. Именно Д.А. Волкогонову принадлежит неоднократно повторявшаяся затем мысль о том, что «Сталин выиграл в борьбе за лидерство, благодаря целеустремленности, хитрости и коварству, максимальному использованию партийного аппарата в своих целях»[156].

За исключением этой работы в период перестройки биографические исследования с акцентом на анализе личности И.В. Сталина практически не появлялись. Исследователи и публицисты признавали, что «образ Сталина еще и до сих пор как бы двоится в общественном сознании»[157], представляющем его как политика и как человека. Они приходили к выводу о том, что в рамках «личностного» подхода эта задача, по-видимому, не имеет решения – суть сталинизма следовало искать в самой системе[158].

Таким образом, на первом этапе изучения приоритет был отдан широкому пониманию феномена сталинизма как системы – идеологической и политической. Вопрос методологического свойства заключался в следующем: насколько система как таковая могла быть принята без учета личных характеристик своего лидера[159]?

Ответ на этот вопрос предполагалось искать с использованием нового для советской науки метода – поиска исторических альтернатив сталинизма. Обосновывая правомерность этой позиции, ученые еще раз признали методологической ошибкой «сводить новые задачи к… элементарной замене плюсов на минусы»[160]; предполагалась трансформация диалектического подхода путем его обогащения альтернативным анализом.

Исследователи пытались вычленить «критические точки» – период наибольшей концентрации всех противоречий системы управления обществом – и выяснить, что предопределило момент исторического выбора[161].

Одной из подобных точек стал период конца 1920-х гг. и свертывание нэпа. Последняя признавалась одной из главных альтернатив сталинизму. Исследователи, в частности Г.А. Бордюгов и В.А. Козлов, пытались выяснить, в какой мере политика 1929–1930-х гг. была порождена исторической необходимостью[162]. Авторы пришли к выводу о том, что именно момент перехода от нэпа к курсу на ускоренное развитие стал фактором, определившим установление сталинской системы.

При этом метод альтернативности своеобразно сочетался у исследователей с привычным выделением объективных и субъективных факторов, а также с попыткой решить проблему отношения к сталинизму, оценив его предприятия с точки зрения исторической реальности периода. Последнее означало попытку некоторых ученых ответить на вопрос о том, насколько в той обстановке, при существовавшем уровне общественного сознания и средств более удачное решение могло найти руководство[163]. Отвечая на него, они приходили к выводу о том, что система логики сталинизма была нацелена на достижение конкретных политических целей в конкретный период своего существования[164]. Как нетрудно заметить, в этом подходе, с одной стороны, прослеживается прежняя попытка «объективной» оценки, с другой – стремление оценить сталинизм не с позиций строительства социализма, оправдывая последний, а с позиции “real politic” – действий конкретного политика в конкретной исторической обстановке.

При этом ученые все же не смогли отказаться при применении нового подхода от разделения его на объективную и субъективную части. Так, объективной реальностью при решении вопроса альтернативы признавались «неразвитость демократии, низкий уровень политической культуры», наряду с ними признавался и элемент случайности: «событие, которое не является необходимым в рамках этой системы, а происходит при столкновении ее с другими системами»[165]. С этой точки зрения и решался вопрос, в какой мере И.В. Сталин был порождением системы, а также в какой мере пружиной развития административной системы являлось стремление бюрократии к установлению режима неограниченной власти.

В связи с важностью рассмотрения методологии исследований периода перестройки, необходимо отдельно выделить вопрос о терминологическом понимании феномена «сталинизм». Как уже было отмечено ранее, наиболее распространенными были определения его как системы (административно-командной или тоталитарной) или исключительно как культ личности отдельного человека.

Однако популярность темы, объем публикаций и мнений уже в конце 1980-х гг. заставил многих исследователей усомниться в адекватности используемых определений. Началась критика только что введенных в оборот терминов. Участники дискуссии о режиме личной власти замечали, что в литературе не говорится, как понятие режима личной власти согласуется с понятием культа личности. Так, было отмечено наличие нескольких определений феномена, который исследователи стремились поспешно изучить, не обосновав его значение терминологически. Сообщалось о попытке «торопливо ввести понятие без достаточных оснований»[166]. Наряду с новыми терминами (режим личной власти) слышался призыв к более четкому применению иных, связанных с темой сталинизма понятий, например «деформация социализма»[167].

Значимость проблемы терминологии, как представляется, удачнее всех в данный период обосновал Н.В. Наумов. В сборнике «Режим личной власти» он продемонстрировал связь недостаточно обоснованного определения и зависимых от него методов, которые не позволяли преодолеть прежние методологические барьеры. Это вело к привлечению аргументов, использовавшихся на предыдущих, признанных неэффективными, этапах исследования[168].

Несмотря на это замечание, ученые не уделили должного внимания терминологии и выработке четкого определения термина «сталинизм». В публикациях периода заметна явная нечеткость определений в сочетании с их эмоциональной оценкой. Типичный пример подобной терминологии: «Сталинщина – преступные политические авантюры, сталинизм – утопия казарменного социализма, Сталин – олицетворение сталинщины и сталинизма»[169]. Данный пример интересен еще и тем, что это – одна из немногих попыток в принципе включить в исследование четкое определение того, что предстоит изучать.

Проблему терминологической неопределенности можно объяснить все той же эмоциональностью, сопровождавшей тему сталинизма на всем протяжении ее изучения. Как уже было отмечено, понятие «сталинизм» представлялось авторам двойным феноменом – некой теорией и практикой «сталинщины». Эта двойственность прослеживается в вопросе терминологического определения сталинизма. Проблема заключается в том, что, не имея четкого определения термина, вновь вводимого в общественный и, самое главное, научный оборот, исследователи лишались основы, первоначального теоретического понимания того, что им предстояло изучать. Опасность заимствования западных теорий (в первую очередь теории тоталитаризма) стали отмечать уже на начальном этапе ее применения к реалиям 1930–1950-х гг.: заимствование не сопровождалось приспособлением теории к фактической основе, напротив, факты часто использовались для обоснования теории. Это станет особенно заметно в последующий период изучения феномена «сталинизма».

Завершая анализ исследований сталинизма периода перестройки, необходимо упомянуть о появляющихся на столь раннем этапе историографических обзорах проблемы. Это свидетельство актуальности темы и значительного объема работ по проблеме, занимавшей в тот период центральное место в исторической науке и общественном мнении.

В статье «Сталинизм: идеология и сознание» Б.В. Орешин и А.В. Рубцов говорят о необходимости отхода от личностного подхода и рассмотрения сталинизма «в сравнительно широких временных контекстах»[170]. Попытка написать сталинизм «без Сталина», по их мнению, возможна при понимании феномена как сложного социального комплекса. Авторы также заключают, что развитие историографии движется от изучения собственно «сталинского» периода к анализу причин и истоков его возникновения. В то же время они предупреждают об опасности упрощений, когда «сталинизм начинает казаться доступным пониманию посредством не слишком сложных построений»[171]. Данная публикация затрагивает только некоторые аспекты историографической ситуации периода.

Гораздо более системной и подробной является статья А.И. Королева, посвященная обобщению исследований по проблеме сталинизма, появившаяся в 1989 г.[172] В ней проанализированы концепции, нашедшие отражение в четырех опубликованных к тому времени сборниках – «Осмыслить культ личности», «Режим личной власти Сталина: к истории формирования», «Суровая драма народа: ученые и публицисты о природе сталинизма» – и монографии «Бюрократия и сталинизм».

Темой историографического обзора автор ставит непосредственно научное содержание понятия «сталинизм». Тема подразделяется на пункты: определение понятия «сталинизм», его соотношение с ленинизмом и вопрос о социальной базе сталинского режима.

В вопросе соотношения с марксизмом и ленинизмом автор также выделяет роль статьи А.С. Ципко и переход от абстрактных споров к анализу конкретно-исторического материала – сравнению сталинских и ленинских документов. В то же время указывается, что содержание научных понятий базируется на заданных «хорошо-плохо». Кроме того, автор подчеркивает отмеченную недостаточность изучения марксизма как теории, без которой становится невозможным решение проблемы сталинизма.

Необходимо отметить, что автор уделяет особое внимание вопросу определения сталинизма как понятия. Уже факт постановки вопроса говорит об отсутствии его четкого определения и возникающих при этом трудностях в научном изучении темы.

Подчеркивая эмоциональный аспект, сопровождающий тему, А.И. Королев замечает, что к термину «сталинизм» относят все, «что в отечественной истории СССР оценивается отрицательно». Он называет это прагматическим наполнением «сталинизма», отвечающим конъюнктурным потребностям момента, а также ведущим к включению в себя всего прошлого социалистического развития СССР.

Упоминается также самая общая трактовка – «историческая аномалия социализма». Кроме того, автор выделяет уже упомянутые нами наиболее распространенные определения сталинизма как политического режима, идеологической системы, теории, воплощенной в практике сталинщины, и одного из вариантов тенденции мирового развития. По мнению автора, именно в последнем случае удается преодолеть определение сталинизма через современный негатив, «опрокинутый» в прошлое[173].

Причину столь широкого спектра определений автор видит в особенностях периода изучения, представляющего собой «этап поисков», за которым должен следовать этап фундаментальной проверки и обоснования идей.

Таким образом, вывод, сделанный в статье, соотносится с картиной анализа, вырисовывающейся на этапе исследования историографии сталинизма эпохи перестройки. В этот период – период наивысшей актуальности и популярности темы – ключевое понятие «сталинизма» не получило устоявшегося содержания. Итогом исследований – этапом «концептуального взрыва» – стала необходимость разработки фундамента источников, изучения смежных проблем, без которых дальнейшее исследование становилось простым продолжением построения новых логических конструкций, не подкрепленных методологической и источниковой базой. Нерешенным оставался также вопрос определения термина, который, получив столь широкое распространение, оставался по-прежнему терминологически неопределенным.

Эту задачу предстояло решить на новом этапе разработки темы, пришедшемся на 1990–2000-е гг.

Изучение феномена «сталинизма»

в российской историографии 1990–2000-х гг.

Изменения, произошедшие в стране в начале 1990-х гг., непосредственно отразились как на состоянии исторической науки в целом, так и на конкретных условиях, способствовавших изучению темы сталинизма.

У их числу в первую очередь следует отнести открытие архивов, ранее недоступных исследователям (как уже было показано выше, прямым следствием недоступности архивов было появление в середине 1980-х гг. работ, в которых умозаключения их авторов порой заменяли собой конкретный исторический материал). В первой половине 1990-х гг. исследователи получили возможность работать в архивах – были открыты 74 млн дел архивов КПСС, более 600 тыс. дел архивов КГБ; в 1992–1997 гг. в системе государственных архивов оказалось рассекречено более 5 млн ранее закрытых архивных дел, издано не менее 285 сборников архивных документов[174].

В 1990-е гг. документальные публикации о периоде 1930–1950-х гг. в России были, как правило, тематическими и выборочными. Одной из первых публикаций стало издание редакционной правки И.В. Сталиным его собственной биографии. Опубликованные сборники тематически разноплановы, тем не менее историографы сегодня отмечают, что для многих исследователей политическая целесообразность публикации тех или иных документов превалировала над профессиональным пониманием важности их издания[175].

Наибольший интерес ученые проявили к тем архивным материалам, которые ранее были практически недоступны, прежде всего к личному архивному фонду И.В. Сталина и материалам, хранящимся в архивах бывшего КГБ СССР. Были изданы обзоры ОГПУ политико-экономического состояния страны, публикации, основанные на материалах личного архива «Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД». По оценке исследователей наибольшее число документов издано на основе материалов ЦА ФСБ РФ. Эти издания содержали сведения о руководителях ВЧК-ОГПУ-НКВД, о карательной, репрессивной роли этих учреждений, жертвах ГУЛАГа и устройстве концлагерей, а также политических судебных процессах. Как видно, тема репрессий оставалась не менее популярной, чем в 1980-е гг., сохраняя центральное место в изучении истории периода 1930–1950-х гг. В 2004–2005 гг. вышло документальное фундаментальное издание по истории ГУЛАГа в 7 томах[176].

Публикация многих документов, особенно из бывших ранее секретными архивов, поставила проблемы источниковедческого характера, например определения степени подлинности и достоверности материалов, находящихся в личном фонде И.В. Сталина[177]. Ряд исследователей считают, что все источники советской эпохи «не просто глубоко идеологизированы, но изначально искажают смысл событий»[178]. В то же время очевидно, что независимо от точек зрения на проблемы советского источниковедения появление научно-критического отношения к источникам является одним из наиболее значимых достижений историографии 1990–2000-х гг.

С расширением доступа к архивам связана и еще одна важная тенденция в изучении как сталинизма, так и истории советского периода в целом: значительное число историков уделяет основное внимание публикации документов, а не созданию серьезных проблемных исследований. Это вызвано стремлением в полной мере использовать открывшиеся возможности введения в научный оборот новых, ранее неизвестных, документов, а также характеризующим не только профессиональное сообщество историков, но и общество в целом желанием узнать о прошлом «из первых рук». Последнее имело особое значение в силу того, что труды исследователей, написанные в советский период, в силу своей очевидной конъюнктурности в 1990–2000-е гг. вызывали все меньше доверия. Ввиду важности этого вопроса для темы рассмотрим его подробнее.

Как уже было показано выше, в 1980-е гг. именно работам публицистического характера общество «выдало кредит доверия». Значения публицистики в постановке определяющих исторических проблем периода было огромно. Оно сохранилось и при переходе к новому, современному этапу исторического знания, и в особенности изучению феномена «сталинизма». В 1994 г. авторы монографии «Сталинизм и война» признавали, что в 1987–1990-е гг. публицистика была главной в СССР ареной, где постоянно проходила в целом плодотворная дискуссия о сталинизме[179]. В публицистике часто рождались новые идеи, которые лишь впоследствии могли получить обоснование и развитие в научной литературе. Кроме того, публицистика помогала уловить связь между политикой и историографией, являясь наиболее актуальной из всех средств диалога общественности и государственной власти. По мнению авторов, публицистика устаревает не от того, что становится неактуальной, а просто потому, что становится труднодоступной[180].

Действительно, публицистика, будучи тесно переплетена с исторической наукой предшествовавшего периода, оказала огромное влияние как на понимание актуальности исследуемой темы и необходимости ее изучения, так и на методы и тематическое поле, которое предлагалось изучать. В то же время мемуарная и художественная литература, а также журналистика не способствовали складыванию общественного исторического сознания в 1980-е гг.

В период 1990–2000-х гг. исследование феномена «сталинизма» будет вестись с опорой на публицистические работы конца 1980-х гг. в сочетании с использованием новых, ставших доступными, источников.

Наряду с привлечением широкого круга источников, второй особенностью периода 1990–2000-х гг. можно считать ослабление общественного внимания к проблеме сталинизма. Количество публикаций и статей на эту тему резко снизилось по сравнению с концом 1980-х гг. Об актуальности темы теперь говорили только исследователи во введении к своим работам. Тем не менее она сохранялась, только перешла из общественного в научно-исторический контекст. В последние годы тема сталинизма получила дополнительную значимость и популярность, вновь заняв свое место на общественно-политической сцене. Принимая во внимание очевидную необходимость специального изучения этого явления в общественной жизни 2000-х гг., ниже свое внимание мы сосредоточим на рассмотрении попыток научного осмысления феномена сталинизма в отечественной историографии 1990–2000-х гг.

В отличие от предшествовавшего периода, в начале 1990-х гг. публицистика уже не играет столь заметной роли в определении актуальности темы и в постановке задач исследователям-историкам. Эти функции взяли на себя сами ученые, полемизируя на страницах монографий и сборников, определяя тем самым проблемы и цели, которые им предстояло достичь.

Значительное внимание к историографии феномена сталинизма уделено в монографии А.Н. Мерцалова и Л.А. Мерцаловой «Сталинизм и война». Разрабатывая проблему сталинизма и его влияния на историографию Великой Отечественной войны, авторы предваряют работу обширным введением историографического характера, которое можно рассматривать как попытку перехода от историографии периода перестройки к современному этапу исследований.

Прежде всего, авторы определяют актуальность темы, замечая, что «отношение к сталинизму и сегодня характеризует профессиональную и политическую культуру»[181]. Ввиду непреодоленной «непредсказуемости прошлого» они соглашаются с тем, что решить все проблемы, связанные с изучением этого феномена, в рамках одного исследования невозможно. В соответствии с этим они четко определяют функцию собственно историографии – «выделить и сформулировать задачу», которую предстоит решить.

Формулируя задачу, авторы представляют читателю опыт критического осмысления предшествующей историографии сталинизма. Но говоря об отсталости советской исторической науки, они, тем не менее, заявляют, что «не находят оснований считать, что ныне возникла некая новая постсоветская литература»[182].

Из выделенных направлений историографии критике подвергается прежде всего «антимарксистское» направление. По мнению авторов, его сторонники преуспевают только в критической части, но не в конструктивной. Кроме того, представители этого направления очень близки сталинизму методологически в силу того, что представленная ими трактовка прошлого идеологизирована и рассчитана на «разжигании истерии». Критики также замечают слепое стремление антимарксистов принять западное обществознание за высшую истину.

Подверглась критике и теория тоталитаризма. В ее основе авторы видят ложную схему преемственности «фашизм – гитлеризм – сталинизм – социализм» и оценивают сборник статей «Тоталитаризм как исторический феномен»[183] как продукт некритического применения западной доктрины к советскому историческому материалу.

Критике авторов подвергся и Д.А. Волкогонов, прежде всего за двойственность своей позиции и реабилитацию И.В. Сталина как «популяризатора ленинизма». Кроме того, авторы замечают его непрофессиональное, на их взгляд, отношение к источникам, так как документы не есть «иллюстрация к готовой схеме».

Вывод, сделанный авторами о предшествующем периоде историографии, состоит в том, что большинство историков публикуют книги, не считая их научными, и, будучи поспешными работами, эти труды только препятствуют применению новых методов исторического анализа. Наконец, авторы поднимают вопрос об определении понятийного аппарата исследований, что говорит о начале разработки новых методологических и теоретических основ историографии 1990–2000-х гг. Даже будучи продолжением, вернее, ответвлением критики историографии периода перестройки, эти замечания очень важны, так как они помогают наметить проблемы, которые должны были решаться на следующем этапе разработки темы.

Для литературы современного периода, по мнению А.Н. и Л.А. Мерцаловых, в целом характерно легковесное отношение к теории. Именно поэтому они предлагают в первую очередь «договориться о дефинициях»[184]. Авторы отмечают, что язык советского обществоведения никогда не был совершенным, а в годы перестройки он стал еще хуже. В качестве примера они приводят появление новообразований вроде «постсталинизма» и «неосталинизма» при отсутствии устоявшегося определения термина «сталинизм». Сам термин скрывается за сочетаниями «казарменный социализм», «тоталитарная система», «авторитарно-бюрократические методы». Д.А. Волкогонов также критикуется авторами не в последнюю очередь за неразработанность понятия «сталинизм».

В свою очередь, авторами предложено собственное понимание феномена. Ими он рассматривается как весьма объемное и многомерное явление, пронизывающее многие сферы действительности. Так, они полагают ошибочным ограничивать сталинизм определениями авторитарной власти, репрессиями, мировоззрением, ставить в один ряд культ личности, административно-командную систему и деформацию социализма. Это приводит к нарушению логики, когда целое – сталинизм – рассматривается наряду с его составными частями.

Авторы определяют феномен как политический режим, экономическую систему, идеологию, методологию[185]. Это некое «целое», включающее в себя авторитарную власть, репрессии, мировоззрение, культ личности, административно-командную систему, деформацию социализма. Главной его функцией, тем не менее, признана политика – режим личного неограниченного господства.

Идеи и замечания относительно предыдущего периода историографии, несомненно, обладают ценностью, но собственно научная позиция авторов – это уже ставшее традиционным направление разведения сталинизма и социализма, первый из которых предстает «консервативным перерождением, контрреволюционной авторитарной системой». Целью по-прежнему является отделение сталинизма от марксизма-ленинизма. Формально выступая против односторонности, авторы, тем не менее, открыто признают, что их исследование отражает в бóльшей степени негативную сторону прошлого, а «сталинизм – явление сплошь отрицательное», сравнимое с 1991 г., олицетворяющее метафорически «все, что было негативного в нашей истории».

Впервые подняв вопрос о необходимости детальной разработки понятийного аппарата, определив это как проблему, мешающую дальнейшему изучению феномена, авторы предложили свою дефиницию, тем не менее такую же расплывчатую, а основная мысль работы – защита марксизма и отделение от него сталинизма – возвращает их исследование к уже пройденному на тот момент историографическому этапу.

Кроме того, в монографии звучит неизбежная эмоциональность, от которой не отказались исследователи сталинизма в период 1990–2000-х гг. Предлагая отказаться от определения сталинизма как «казарменного социализма», «реального социализма сталинского типа» и т. д., авторы используют слова той же эмоциональной направленности для определения термина: обскурантизм, деформация, грубые насильственные формы. Таким образом, эмоциональное наполнение, присущее определению, сохраняется, препятствуя эффективной разработке авторами поставленных ими же историографических проблем.

В связи со сменой политического строя и возникновением нового государства направление исследований, призванное отделить сталинизм и марксизм-ленинизм, в начале 1990-х гг. в значительной мере утратило свою актуальность. В то же время прежняя связь – актуальности сталинизма с политической конъюнктурой – сохранилась. Так, тему сталинизма можно рассматривать не только в контексте развития историографии 1990–2000-х гг., но и как отражение динамики общественно-политического развития страны после 1991 г.

Несмотря на то, что изучение проблемы общественно-политической актуальности темы сталинизма в целом остается за рамками нашего исследования, предпринимаемый нами историографический анализ побуждает обратить внимание на одно из направлений в литературе, связанное с исследуемой проблемой и отражающее ее общественное звучание.

Данная группа сочинений о сталинизме, условно названная нами апологетической, представляется плодом некой обратной эволюции направления историографии 1980-х гг., акцентировавшего внимание на культе личности И.В. Сталина и значимости его фигуры. Как и их предшественники, современные авторы выбирают центром исследования непосредственно фигуру И.В. Сталина[186].

С формальной стороны этот ряд можно назвать продолжением биографического направления, начатого Д.А. Волкогоновым. И если последнего многие ученые упрекали в реабилитации И.В. Сталина, выступающего у автора популяризатором марксизма, то рассматриваемые работы постсоветского периода уже написаны в жанре открытой апологетики. Специально не рассматривая всех работ, принадлежащих к данному направлению, выделим основные черты, отличающие эту группу сочинений, которую вполне правомерно назвать «жанром».

В первую очередь следует обратить внимание на стиль этой претендующей на научность литературы. Это, как правило, хроника с художественными элементами (описаниями, диалогами), а также с сильно выраженной авторской оценкой – явной симпатией к герою повествования, «широко образованному человеку, творческому марксисту»[187]. Концепция роли личности, двигающей историю, при этом не подкрепляется серьезной доказательной базой – источником аргументов, как и в предыдущий период, служит «авторитетная мемуарная литература»; этой же цели служат и стилистические обороты вроде «имеются сведения», источники которых не раскрываются[188].

Особый интерес для предпринимаемого нами историографического анализа представляют два момента.

Во-первых, для всех сочинений, входящих в рассматриваемую группу, характерно отсутствие использования или даже упоминания термина «сталинизм», не говоря уже о попытках его определения.

Во-вторых, интерес представляет обоснование авторами их нескрываемой симпатии к И.В. Сталину. Последний показан как «собиратель великой России и продолжатель идей русского православия и самодержавия»[189], государственник, который отличался от всей ленинской гвардии именно заботой о целостности государства. Результатом этих размышлений является вывод одного из апологетов: «Историческая реабилитация Сталина неизбежна... так как в его время был решен вопрос: России быть»[190]. Так, по мнению автора, реабилитация И.В. Сталина проходит параллельно с реабилитацией идеи государственности. Только один представитель рассматриваемой группы литераторов дает определение сталинизма как явления, существующего для настоящего: «Сильное государство, способное навести порядок»[191].

Эта же мотивация апологии отличает и прямых последователей марксистов – авторов, стремящихся совместить идею о сталинизме как государственности с реабилитацией социализма[192]. В работах данных исследователей впервые наблюдается использование термина «сталинский период» с положительными коннотациями. Сталинизм предстает «определенной совокупностью организации принципов деловой жизни страны, масс населения, управления поддержания порядка»[193], а И.В. Сталин вновь, как и до ХХ съезда, определен как продолжатель дела В.И. Ленина, построивший прочное государство, базирующееся на трех «китах»: системе власти, экономике и идеологии[194].

Элемент апологии, хотя не столь явно выраженный, заметен в группе работ авторов, уже непосредственно претендующих на научный статус[195]. Эти исследователи также характеризуют И. В. Сталина «несомненным патриотом исторической российской государственности», при том, что сам СССР видится им как жестко централизованное тоталитарное государство[196]. Разъясняя свою позицию читателю, они не прибегают к идее сильного государства, но замечают, что для возникновения культа личности необходимы были «реальные достижения исторического масштаба»[197]. Так, И.В. Сталин показан в данных исследованиях как герой, ищущий «под давлением обстоятельств» выход наиболее компромиссный и приемлемый, который соответствовал бы «реальным условиям» времени.

Понятие «сталинизм» при этом связывается только с вопросом репрессий, которые определяются как «смена внутриполитического курса»[198]. О.Н. Жуков выдвигает в данном контексте проблему реформ, согласно его мнению, проводившихся в 1937–1938 гг. В этот период, пишет О.Н. Жуков, были предприняты попытки отделить партию от государства, отрешиться от духа революции, перейти к демократическому режиму, основы которого заложила Конституция 1936 г. Причиной неудачи реформ автор называет противостояние партократии.

Эта работа не демонстрирует открытой апологии сталинизма и лично И.В. Сталина, но косвенно это заметно в выводе о том, что «для таких людей, как Ленин и Сталин, невозможно адекватно определить, сыграли ли они отрицательную или положительную роль, они сыграли историческую роль»[199]. Так развивается идея апологии и оправдания сталинизма, выраженная в двух формально различающихся направлениях: прямой, явной, апологии и научного исследования с применением источниковой и доказательной базы.

Термин «сталинизм» при этом понимается так же широко, как и у исследователей, придерживающихся прямо противоположных взглядов, характеризующих его как совокупность неких факторов, определяющим из которых становится государственная политика.

Акцент на определении феномена как целого с выраженными государственными чертами является основой для ряда работ, созданных в русле наиболее популярной для периода 1990–2000-х гг. концепции тоталитаризма. Возникнув в предшествующий период, она стала превалирующей в методологии исследования феномена «сталинизма», будучи подкрепленной доступным исследователям источниковым материалом.

В русле теории тоталитаризма в 1990-е гг. была создана основная масса работ, которые сформировали представление о сталинизме как о тоталитарном государственном режиме[200]. Этим работам присущи некоторые общие черты.

Прежде всего, в отличие от предыдущего этапа, в рамках теории тоталитаризма рассматривается не только период 1930–1950-х гг., но и период Гражданской войны и военного коммунизма. Исследователи, представляющие эту группу, сходятся во мнении о том, что предпосылки тоталитаризма следует искать в событиях 1918–1920 гг. Истоки сталинизма авторы видят в Гражданской войне и «выкорчевывании» демократических свобод[201]. Сталинизм при этом приравнивается к новому термину «административно-командная система» (АКС), об определении которого мы скажем ниже. Исследователи полагают, что основы АКС, явившейся инструментом спасения власти большевиков в сложной военно-политической ситуации, сложились в ходе Гражданской войны[202].

При этом применяется подход, который, хотя и использовался исследователями ранее, но четко не формулировался. Речь идет о попытке рассмотрения исторических событий с точки зрения не теории, а практики, некой «реальной политики». В рамках этого подхода правомерным прозвучало утверждение о том, что «в практике создания государства большевики руководствовались практическими соображениями целесообразности, а не теорией»[203].

Как видим, исследователи возвращаются к идее преемственности большевизма и сталинизма, от которой в 1980-е гг. стремились уйти сторонники марксизма. Причину возникновения тоталитарного режима вслед за предшественниками (Л.А. Гордоном, Э.В. Клоповым) авторы видят в ошибочной экономической программе индустриализации и коллективизации[204] и свертывании политики нэпа, которая вновь выступает главной альтернативой тоталитарному режиму периода 1930–1950-х гг. Таким образом, делается вывод, что уже в первые годы пребывания большевиков у власти имелись все объективные и субъективные предпосылки тоталитаризма, но заключительным толчком стала политика индустриализации и коллективизации.

Теперь обратимся к упомянутому термину «административно-командная система» (АКС), который работающие в рамках теории тоталитаризма исследователи, принадлежащие к данной группе, терминологически приравнивают к сталинизму. Этот термин впервые был введен Г.К. Поповым[205]; позднее, в 1990–2000-х гг., ученые продолжили разработку данного термина и связываемого с ним исторического материала.

Исследователи отметили, что, несмотря на то, что термин был введен, он не получил «развернутого определения»[206]. Подробно признаки АКС выделила Т.П. Коржихина в сборнике «Административно-командная система управления: Проблемы и факты» (1992 г.). К их числу были отнесены умаление роли советов, «чрезвычайщина» – совокупность принципов и методов, основанных на массовых репрессиях и административном принуждении, выдвижение на первый план государственного аппарата и его сращивание с партийным, номенклатурный принцип управления обществом, непрофессионализм, неквалифицированность управления[207]. Эти признаки, в той или иной мере варьируясь, далее повторялись в исследованиях, выполненных с использованием теории тоталитаризма.

Введенный и даже объясненный термин АКС вскоре вызвал дискуссии относительно правомерности его использования. Его называли «скорее броским ярлыком, чем понятием». По мнению некоторых исследователей, понятие было слишком расплывчатым и одновременно слишком узким[208]. Отмечалось, что оно изначально служило синонимом «всем известного» тоталитаризма. Возникала проблема определения, ставившая вопрос о том, стоит ли за абстракцией понятия конкретная реальность.

Был сделан вывод о том, что речь может идти только о специфическом типе политического режима, который накладывает отпечаток на сознание и государство, но не создает их новых разновидностей. Так термин АКС, который, впрочем, продолжал использоваться, приравнивался понятийно к тоталитаризму, который полагали более четким и «содержательным» определением для изучения периода 1930–1950-х гг.

Теория тоталитаризма позволяла исследователям не только объединить, соединить историческое развитие России периода Гражданской войны и 1930–1950-х гг., но и ввести его в контекст общемирового развития.

В сборнике «Власть и общество в СССР: политика репрессий» (1999 г.) прямо заявлено, что «тоталитаризм как понятие помогает в сравнении российского процесса с общемировым»[209]. Этот вывод подкрепляют и признаки, выделяемые для характеристики командно-административной системы. Так, вождистская идеология названа общей чертой ХХ в., «исторически обусловленной» для стран с неразвитой демократией[210]. Сталинизм, таким образом, как «злокачественная форма тоталитаризма» становится возможным для ряда стран с определенными характеристиками: предрасположенность народа к формированию культового сознания делает вероятным для таких стран возникновение «феномена Сталина»[211].

Так, термин «сталинизм» понимается как тоталитарное государство, сложившееся в России в период 1930–1950-х гг. Для данной группы исследований характерно приравнивание сталинизма к АКС, а ее, в свою очередь, к тоталитаризму, наделенному определенными характеристиками.

Однако даже в рамках столь четкой, политологической теории, продолжает прослеживаться эмоциональность, характерная для периода перестройки. Наряду с терминами «тоталитаризм» и «административно-командная система» продолжает звучать эмоционально наполненный термин «сталинщина». И вновь, как и в 1980-е гг., при употреблении слов с эмоциональной нагрузкой, сталинизм перестает пониматься как нечто определенное (например, в рамках теории тоталитаризма), а превращается в «уникальный феномен истории, то, что принято называть сталинизмом или, проще говоря, сталинщиной». Последняя при этом понимается как «политический бандитизм, обращенный в государственную политику»[212].

Таким образом, в рамках теории тоталитаризма, сталинизм сохраняет свою главную функцию – политическую. Он понимается как разновидность тоталитарного режима с определенными характеристиками, которые выводятся из доступного ученым источникового материала. При этом проводится историческая преемственность сталинизма от большевизма, а также введение феномена в целостный контекст мировой истории посредством выделения уже приведенных характеристик системы в 1930–1950-х гг.

Опираясь на характеристики сталинизма как тоталитарного режима, исследователи постсоветского периода сосредотачиваются на отдельных темах, смежных с теорией тоталитаризма, но призванных расширить положения теории в отношении феномена «сталинизма». К данным исследованиям, в частности, относятся работы, посвященные изучению партийной политики, деятельности верховных государственных органов и их глав.

Среди них стоит выделить прежде всего работы О.В. Хлевнюка, освещающие организационные стороны и функции органов государственной власти, конкретные механизмы принятия решений, соотношение властных органов с политическими возможностями конкретных лиц верховной власти[213].

В монографии «Политбюро: механизмы политической власти в 30-е годы» (1996 г.) автор ставит задачу исследования организационной стороны функций Политбюро, механизма принятия решений – «политической кухни», изучения сути конфликтов и их роли в формировании большой политики. В качестве источников используются материалы пленумов, журналов записей посетителей и протоколы заседаний Политбюро периода 1929–1938 гг. Исследователь стремится продемонстрировать взаимодействие Политбюро как коллективного органа с единовластием И.В. Сталина, которое постулируется a priori. Эволюция личной власти И.В. Сталина, по мнению автора, во многом есть проблема рождения и формирования его окружения, поскольку от поддержки большинства зависела прочность положения вождя[214].

В рассматриваемой группе исследований во главу угла помещено изучение роли верховных органов, их политических функций, их соотношения с личными интересами и взаимосвязями высших лиц государства. Кроме того, прослеживается попытка продемонстрировать связь действий и положения узкого руководства и всего периода, поскольку «изменения в узком руководстве по-своему отражали каждую новую ступень советской истории»[215].

В русле данного направления выполнены исследования, посвященные бюрократии, еще в предшествующий период признанной одним из негативных признаков сталинизма. Ее изучение было начато историками-эмигрантами и продолжено в 1990–2000-х гг.[216] Сталинизм в исследованиях предстает «бюрократической и иерархической системой», немыслимой без широкого слоя бюрократии, поддерживающей данную систему. В некоторых исследованиях термин «бюрократия» соседствует с понятием «олигархия». Так, О.В. Хлевнюк видит высшую власть в СССР «смесью единоличной диктатуры и олигархии», в недрах которой формировались предпосылки для возрождения коллективного руководства Политбюро[217].

С методологической точки зрения авторы, принадлежавшие к данному направлению (теории тоталитаризма и производных от нее), пользуются рядом подходов. За исключением привлечения новых источников, которыми иллюстрируется заимствованная теория, авторы чаще всего применяют некую производную от модернизационного и цивилизационного подходов. По словам одного из исследователей, они не исключают, а дополняют друг друга[218]. Эти подходы в историографии 1990–2000-х гг. призваны более детально прояснить содержание термина «тоталитаризм» и олицетворяемый с ним сталинизм.

Конкретное воплощение подобного метода заметно, например, в статье А.С. Сенявского, полагающего, что урбанизация явилась главной причиной возникновения тоталитарного режима в России. По словам автора, это два обусловленных друг другом процесса. Тоталитаризм, следовательно, является «побочным продуктом урбанизации»[219].

Таким образом, в рамках данного направления феномен «сталинизма» олицетворяет государственную систему СССР периода 1930–1950-х гг., характеризующуюся набором определенных черт, позволяющих оценивать ее широким набором определений: административно-командная, бюрократическая, тоталитарная, репрессивная и т. д.

Другой подход, воспринятый из 1980-х гг. и получивший широкое распространение в период 1990–2000-х гг., – исследование личности И.В. Сталина, его биографии, политической и личной жизни. Как было замечено в историографическом исследовании проблемы сталинизма, ни одна работа, посвященная любому сюжету из жизни СССР периода 1930-х гг., не обходится без упоминания имени И.В. Сталина, рассмотрения отдельных сторон его деятельности[220]. Апологетическое направление, работающее в этом русле, было проанализировано выше. Большинство созданных биографических работ о И.В. Сталине написаны либо в жанре апологетики, либо абсолютного отрицания и представления И.В. Сталина тираном и больным человеком[221]. В то же время в 1990–2000-е гг. на базе новых источников, ставших доступными значительной части исследователей, появились и работы, авторы которых предпринимают попытки обратиться к фигуре И.В. Сталина с применением иных исторических подходов.

Одним из подобных исследований, заслуживающих внимание благодаря методологии и теоретической основе, является работа Б.С. Илизарова «Тайная жизнь Сталина»[222]. Ей предшествует несколько тезисов, на которых автор в дальнейшем выстраивает анализ. Б.С. Илизаров замечает, что проблема написания биографии И.В. Сталина сопряжена с тем, что исследователи не разделяют его личной и исторической ипостасей. В результате автор предлагает две части книги: первая – показывающая И.В. Сталина обычным, «живым» человеком, другая – исторической личностью.

Тема исследования – душевный, интеллектуальный и физический облик И.В. Сталина, его историософские взгляды. В качестве источников привлечены работы, вышедшие при жизни И.В. Сталина, «раскрывающие процесс формирования историографии сталинизма»[223]. На их основе автор пытается найти новый аспект в раскрытии личности И.В. Сталина. Заявленные исследователем методы напоминают намерения публицистов и ученых перестройки – избежать описания «с одной, с другой стороны», а также отказаться от «священного трепета», связанного с описанием личности И.В. Сталина.

Помимо того, что следует избегать в методологии, автор предлагает конкретный метод, который он обосновывает теоретически. Это метод «исторического портретирования» – создание образа, а не хроники. Исследование, таким образом, следует хронологии раскрытия образа, его воплощения в новую реальность современности[224]. Основу для такого метода автор видит в понимании эпох с учетом их эмоционального содержания. Он стремится создать эмоционально высвеченную историю. Перводвигателем эпохальной советской эмоциональности, по его мнению, являются конкретные большевистские вожди. Личность И.В. Сталина представляется фокусом такого общественного напряжения.

Кроме того, автор говорит о ретроспективном воздействии исторического образа, который люди настоящего обогащают дополнительными фактами и связями. Это как нельзя лучше подходит к проблеме личности И.В. Сталина и объясняет отчасти полярность и неоднозначность отношения к его фигуре. В связи с этим автор постулирует функцию истории как науки – «поделиться» информацией, материалом, чтобы в форме разрядки, освобождения от груза прошлого в процессе его припоминания и осознания пришел ответ. Эта функция, по его мнению, соответствует единому историческому пространству и роли коллективной памяти в процессе создания мифов и образов[225].

Сталинизм в исследовании Б.С. Илизарова связан непосредственно с личностью И.В. Сталина, это его личная философия, которой придаются определенные характеристики.

Во-первых, автор говорит о силе И.В. Сталина в его умении убеждать и показывать будущее. Во-вторых, историософия сталинизма создается из научной системы взглядов И.В. Сталина на исторический процесс и мешанины общечеловеческих представлений о прошлом и настоящем. Смысл сталинизма автор видит в воплощении идей «цезаре-папизма» – сосредоточение в одном человеке светской и духовной власти с целью построения социализма[226].

Сталинизм показан как система взглядов отдельного человека на историю, благодаря масштабу личности этого человека и его исторической роли распространившуюся на историческое пространство определенного периода. Автором представлена законченная философская мысль о возможности исторического отображения образа, внутреннего мира человека определенной эпохи. Примером такого образа в данной работе является И.В. Сталин.

Схожих взглядов придерживается А.Л. Юрганов в монографии «Русское национальное государство: жизненный мир историков эпохи сталинизма»[227]. Исследуя сталинизм в определенной сфере – исторической науке 1930–1950-х гг., – автор определяет этот феномен как идеологическую систему, создателем и модератором которой выступал лично И.В. Сталин. А.Л. Юрганов называет отличительной чертой сталинизма его метафизическое содержание, которое никогда не позволяло обращавшимся к этой системе ученым-историкам узнать истину до конца, а только постоянно к ней приближаться[228]. Личность И.В. Сталина, таким образом, связывается с созданной им идеологией сталинизма и ее главными характеристиками – неопределенностью и непредсказуемостью.

Помимо исследований биографического характера и выполненных в рамках теории тоталитаризма, в период 1990–2000-х гг. стало активно развиваться направление социальной истории, которое поначалу было оценено отечественными учеными как «ревизионистское».

Истоки этого направления можно проследить в период перестройки, когда возникали первые попытки социального и психологического взгляда на феномен. Авторы этих работ исходили из представления о том, что, помимо личности И.В. Сталина и Системы, существовало и Общество; без изучения реакции последнего на режим невозможно сколько-нибудь полное понимание феномена.

Первоначально социальное направление разрабатывалось зарубежными исследователями, на современном этапе исследований к методам и темам социальной истории обратились и российские ученые, изучающие феномен «сталинизма». Активной разработке данного направления предшествовал спор, вызванный негативным отношением сторонников теории тоталитаризма и политической истории сталинизма к «ревизионистам».

«Ревизионистов» не удовлетворяло доминирующее внимание их коллег к политической истории СССР, оставляющее за кадром социальную историю. Но западные исследователи не поняли пафоса отвержения всей послеоктябрьской истории как сплошного тоталитаризма. Перед ними не стояла задача, переосмысливая прошлое, отвернуться от него.

Для отечественных исследователей, напротив, актуальность и эмоциональное содержание темы сталинизма стояли на первом месте. Поэтому исследования, проведенные в рамках теории тоталитаризма, с эмоционально-негативным определением сталинизма доминировали в историографии перестройки и значительной части периода 1990–2000-х гг. Историки-ревизионисты подняли значимые проблемы социальной истории сталинской России, в то время как советские историки обратились к развенчанию политики сталинизма.

В 1999 г., спустя десятилетие с момента пика эмоционального обсуждения, сопровождавшего «открытие» темы сталинизма, Ю.Н. Игрицкий писал: «Наверное, это мыслимо только в сегодняшней России: число жертв террора, приводимое историками, расценивается как свидетельство либо просталинизма, либо антисталинизма»[229]. По мнению автора, историки-ревизионисты пытаются увидеть ситуации «изнутри», например ставя себя на место революционных вождей. В этом случае они начинают видеть и «осажденную крепость», и «враждебное окружение». Террор выглядит не запланированным, а ситуативным, осуществляемым в порядке реагирования. Так как на Западе давно осудили тоталитарное наследие, границы их исследовательского поля в отношении России периода 1930–1950-х гг. в значительной мере определялись главными для них вопросами: как могла огромная страна оказаться под властью одного человека и какую роль при этом играло общество?

Процессы исследования тоталитаризма и социальной истории, казалось, «шли встречными курсами»[230]. Но в 1990–2000-е гг. исследователи приходят к мнению, что, имея право на любой из подходов, историк должен использовать или по крайней мере учитывать их оба: анализировать как политическую, так и социальную природу сталинизма.

Значимость социальной истории в изучении феномена «сталинизма» демонстрирует появление ряда работ по данной тематике[231]. На международной научной конференции «История сталинизма», проходившей 5–7 декабря 2008 г. в Москве, одна из секций носила название «Социальная история». Правда, ее подзаголовок («Человек в системе диктатуры: социокультурные аспекты») свидетельствует о доминирующем понимании феномена «сталинизма» в современной историографии, показывая, что сталинизм определяется как диктатура – политический режим, влияющий на всю совокупность социальной жизни страны. Тот же термин был использован в названии секции, на которой заседали исследователи, придерживающиеся традиционной теории тоталитаризма: «Политика. Институты и методы сталинской диктатуры»[232].

Таким образом, можно заключить, что изучение политического и социального аспектов истории страны периода 1930–1950-х гг. соединяются с пониманием феномена «сталинизма» как политического режима диктатуры в рамках тоталитарного государства.

В рамках направления социальной истории учеными ставится ряд вопросов. Главным среди них стал вопрос о том, было ли сталинское общество особым, имело ли оно свои отличительные характеристики, в чем заключалась социальная специфика сталинизма. Для исследования данной проблемы разрабатываются темы нового человека, маргиналов советского общества, культа личности, социальной инженерии и норм частной жизни.

На конференции «История сталинизма» особенно был заметен вклад зарубежных исследователей в разработку данной проблемы. Так, Б. Физелер обратился к изучению групп лиц, считавшихся маргиналами в общественно-политической системе 1930–1950-х гг.[233] Изучение культа личности продолжил Б. Эннкер, который понимал сталинский культ как символ, фактор единения. Используя идею модернизации, автор пишет о том, что населению трудно было приспособиться к процессу ускоренной модернизации, культ помогал им в этом, соотносясь с архаическими чертами сознания[234].

Исследователи, работающие в рамках социальной истории, обращают внимание на проблему социальной инженерии, изучая, как власть воздействовала на людей, как они воспринимали эти воспитательные попытки, как это влияло на их мировоззрение и жизненные планы. Сталинизм при этом видится в качестве некой системы координат религиозно-тоталитарного характера, призванной сформировать мировоззрение «нового человека»[235].

Более традиционным представляется продолжающееся направление, исследователи которого придерживаются теории тоталитаризма. Сталинизм здесь определяется как бюрократический тоталитарный режим. Внимание уделяется уже упомянутым темам: бюрократической стороне режима, проблеме репрессий, методов диктатуры.

Нэп, как и прежде, выступает главной возможной альтернативой сталинизму, а его свертывание – следствием захвата единоличной власти И.В. Сталиным[236]. Репрессии представляются главной формой управления обществом и государством, социальной инженерией[237], а партийная и кадровая политика – направленной на уничтожение личных связей между людьми, заменой их властными отношениями между И.В. Сталиным и администраторами, ответственными работниками и учеными[238].

Помимо двух указанных направлений, в постсоветской историографии заметна значительная дифференциация темы, объединяемой термином «сталинизм». Эта особенность периода иллюстрируется как собственно исследованиями, так и историографией проблемы, появившейся в недавнее время.

На упомянутой выше конференции проблема сталинизма была разделена на ряд составляющих: экономическую историю периода 1930–1950-х гг., историю внешней политики, национальную политику периода, а также проблемы функционирования темы в контексте исторической памяти страны. Сходную ситуацию дифференцирования демонстрирует и историография этого периода: статьи, объединенные заглавием «Историографии сталинизма», рассматривают историографию периода в отношении отдельных исторических тем – индустриализации, коллективизации, истории Великой Отечественной войны.

Таким образом, термин «сталинизм» представляется объединяющим понятием, которое в случае данного историографического исследования приравнивается к определенному историческому периоду, не включая более точных характеристик. Термин приобретает все более обобщенный характер – под ним подразумевается вся совокупность событий, явлений и фактов, имевших место в период 1930–1950-х гг. Эта позиция – еще одна характерная черта современного периода изучения феномена. Отсутствие четкого терминологического определения, с одной стороны, можно связать с преемственностью по отношению к трудам 1980-х гг., когда проблемы терминологии только ставились, но не решались целенаправленно. С другой стороны, отсутствие четкого определения можно объяснить дифференциацией темы на различные направления, исследующие политическую, экономическую, социальную стороны периода.

Несмотря на то, что с середины 1990-х гг. тема уходит на периферию историографии, особенно в сравнении с периодом перестройки[239], концентрация ученых на разработке новых источников и направлений изучения свидетельствует о начале профессионализации проблемы сталинизма в профессиональном историческом пространстве. Пройдя пик общественной актуальности, тема перешла в научную сферу изучения, а предыдущие периоды ее разработки помогли выявить круг проблем и задач, которые предстоит решить ученым на новом, более высоком теоретическом и методологическом уровне исследований.

* * *

Говоря о пути, который прошла тема феномена «сталинизма» с момента возникновения термина, можно заметить ряд параллелей, которые, осознанно или неосознанно, повторялись на разных этапах изучения.

Так, из идей, высказанных Л.Д. Троцким, в 1980-е гг. активно разрабатывалась проблема размежевания сталинизма с большевизмом, а в 1990–2000-е гг. перешло внимание, уделявшееся бюрократической стороне феномена, и понимание сталинизма применительно к его отношениям с государством. Кроме того, до сих пор в литературе можно встретить характеристику феномена как «термидора», разрушившего советское общество[240]. Л.Д. Троцкий же определил сталинизм как «тоталитарную систему» – определение, наиболее часто употребляемое применительно к данному феномену. Таким образом, идеи, истоки которых находятся в речи Л.Д. Троцкого, были восприняты как сторонниками, так и противниками сталинизма и продолжают циркулировать в современном историографическом пространстве.

Также транслируется мысль, предложенная Н.С. Хрущевым во время подготовки доклада к ХХ съезду, о разделении репрессивной политики на «полезную» (в период Гражданской войны) и «отрицательную» (в период сталинских репрессий). Сегодня эта идея поддерживается некоторыми исследователями, изучающими истоки сталинизма: сталинский террор, по их мнению, нельзя объяснить прагматикой решения революционных задач, так как он проводился в мирное время в отличие от красного террора[241].

Несмотря на значительную дифференциацию темы и внимание исследователей к отдельным аспектам истории периода 1930–1950-х гг., перспективой изучения многим видится совмещение или по меньшей мере учет других направлений в исследовании, не замыкание на собственной тематике, а попытка ввести свое исследование в контекст других. Например, предлагается анализировать и политическую, и социальную природу сталинизма, так как в рамках подхода совмещения возможна выработка сколько-нибудь целостного и определенного понимания феномена «сталинизма». Помимо этого, историографы предлагают компаративный анализ, позволяющий освоить западные исследования по теме сталинизма[242].

Обратим внимание и на эмоциональность, которая является наиболее яркой характеристикой феномена на всем протяжении его изучения. Изначально политическая ангажированность, сопровождавшая документы Л.Д. Троцкого и доклад Н.С. Хрущева, в 1980-е гг. стала еще более заметна, что непосредственно влияло на научный контекст, в котором пытались освоить феномен. Предлагавшиеся и предлагаемые варианты ответов на вопрос об определении и историческом значении феномена «сталинизм» неизменно несут на себе отпечаток ценностных ориентаций, места и времени, в которых живет исследователь[243].

Для российской историографии по-прежнему не решена проблема «объективного» отношения к проблеме сталинизма. В то время как для западных исследователей сталинизм предстает как ключевая тема для понимания природы современного общества вообще, какова бы ни была его идеология, преодолеть ценностную ангажированность отечественным исследователям все же не удается, хотя тематика работ все более приближается к западным. Проблема в данном случае заключается, видимо, в осознании того факта, что ценностная ангажированность допустима лишь как проявление гражданской позиции в выводах, к которым следует приходить, стремясь максимально уйти от ангажирования.

Таким образом, в отечественной историографии еще не сложилось единого мнения об эпохе сталинизма. Это обусловлено не только политической конъюнктурой и закрытостью источников, но и спецификой самой темы, прежде всего ее неизменной социально-общественной актуальностью, которая предполагает яркую эмоциональную составляющую. Под ее влиянием находится большинство российских исследователей, занимающихся изучением периода 1930–1950-х гг.

Заключая историографический анализ феномена «сталинизма», можно сделать вывод о том, что она развивалась преимущественно поступательно: темы, научная разработка которых началась в период перестройки, продолжали активно изучаться в последующий период. При этом исследователями была значительно расширена источниковая база, а также заимствованы некоторые теоретические и методологические положения из западного опыта изучения феномена.

Термин «сталинизм» в современном историографическом пространстве служит определенным маркером, опознавательным знаком явления на исторической карте, но само явление не имеет четкого определения. Его уникальный характер как исторического феномена не постулируется, для подавляющего большинства ученых, использующих его, это скорее определение некого периода в истории страны, которому они придают определенные характеристики, основываясь на собственных взглядах.

Конечно, можно возразить, что простое употребление терминологии не влияет на концептуальное содержание работ. Однако проблема заключается в том, что, наполняя термин содержанием, каждый исследователь вкладывает в него свое видение, а оно, в свою очередь, определяется в случае феномена «сталинизма» не только научными взглядами. Направляющей силой термина, действующей на историографию, являются политические и общественные взгляды исследователей. Это особенно ярко проявляется на современном этапе исследований, который характеризуется возрастанием числа работ апологетического характера. Их авторам противостоит также представленное в современной историографии понимание феномена как тоталитарного государства или системы, что, в свою очередь, формирует заведомо негативное отношение к нему и соответствующую направленность исследований. Так, на наш взгляд, выражается «власть терминологии» – сочетание политической направленности и личной эмоциональности, ведущее к присвоению данному определению неких характеристик без подтверждения обоснованности их использования теоретическими положениями. Будучи заведомо наполненным эмоциональностью, термин «сталинизм» задает собой отношение к тому, что он обозначает в каждом конкретном исследовании.

Сказанное выше побуждает заключить, что очевидная необходимость приведения в соответствие друг с другом действующих парадигм российской истории, понятийного аппарата и терминологии является важнейшим условием появления новых перспектив и разработки новых направлений в изучении феномена «сталинизма».

С незначительными изменениями опубликовано: Чельцова А.Е. Феномен «сталинизма» в отечественной историографии // Проблемы российской историографии середины XIX – начала XXI в.: Сб. тр. молодых ученых / Отв. ред. А.С. Усачев; Рос. гос. гуманит. ун-т, Ист.-арх. ин-т, Фак-т истории, политологии и права, Каф. истории и теории ист. науки. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2012. С. 206–278.

Примечания


[1] См.: Ожегов С.И. Толковый словарь русского языка. М., 1999. С. 850.

[2] См.: Историография сталинизма: Сб. ст. М., 2007.

[3] Там же. С. 6.

[4] Там же. С. 6–7.

[5] Смирнова М.И., Дмитриева И.А. Социокультурные истоки сталинизма: историографический дискурс // Историография сталинизма... С. 7–28.

[6] См.: Орлов И.Б. Сталинизм и индустриальный «рывок»: основные тенденции советской и постсоветской историографии // Историография сталинизма... С. 108–137.

[7] См.: Кип Дж., Литвин А. Эпоха Иосифа Сталина в России: современная историография. М., 2009.

[8] Там же. С. 10.

[9] См.: Сталинизм: опыт и уроки осмысления // ВИ КПСС. 1989. № 7. С. 137–142; Денисов В.В. И.В. Сталин: объект и субъект историографии 30-х годов. Новороссийск, 2002.

[10] См.: Воробьева Е.В., Гибадуллин Р.М. Концепт тоталитаризма как историко-методологическая проблема в изучении сталинизма // Socio-версия: Альманах. Казань; Набережные Челны, 2005. Вып. 2. C. 92–100.

[11] См.: Советская историография: Сб. ст. М., 1996; Афанасьев Ю.Н. Феномен советской историографии // ОИ. 1996. № 5. С. 146–168; Сидорова Л.А. Оттепель в исторической науке. М., 1997; Блинов Н.В. Советская историография // ВИ. 1998. № 2. С. 54–70; Пыжиков А.В. Историческая наука в годы «оттепели» // Социально-гуманитарные знания. 2002. № 6. С. 221–230; Алексеева Г.Д. Историческая наука в России: идеология, политика (60–80-е годы XX века). М., 2003; Юрганов А.Л. Русское национальное государство: жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011.

[12] См.: Логунов А.П. Кризис исторической науки или наука в условиях общественного кризиса: отечественная историография второй половины 80 – начале 90-х гг. // Советская историография... С. 447–487; Он же. Отечественная историографическая культура: современное состояние и тенденции трансформации // Образы историографии. М., 2000. С. 7–59; Лукьянов Д.В. Историографическая феноменология десталинизации в период перестройки // Советская историография... С. 130–161.

[13] См.: Понятие государства в четырех языках: Сб. ст. М.; СПб., 2002; Фельдман Д.М. Терминология власти. М., 2006; Исторические понятия и политические идеи в России XVI–XX века: Сб. науч. работ. СПб., 2006.

[14] Цит. по: Копосов Н.Е. История понятий вчера и сегодня // Исторические понятия и политические идеи... С. 9–32.

[15] Там же. С. 11.

[16] Там же. С. 17–18.

[17] Там же. С. 27.

[18] Козеллек Р. Социальная история и история понятий // Исторические понятия и политические идеи... С. 33.

[19] См.: Копосов Н.Е. Указ. соч. С. 29.

[20] Козеллек Р. Указ. соч. С. 46–47.

[21] Там же. С. 50.

[22] Там же. С. 51.

[23] Ожегов С.И. Указ. соч. С. 561.

[24] Там же. С. 795.

[25] Фельдман Д.М. Указ. соч.

[26] Там же. С. 10–13.

[27] Там же. С. 15.

[28] Там же. С. 17.

[29] См.: Режим личной власти Сталина: к истории формирования. М., 1989; Аксенов Ю.А. Апогей сталинизма: послевоенная пирамида власти // ВИ КПСС. 1990. № 11. С. 30–42; Зевелев А.И. Истоки сталинизма. М., 1990; История и сталинизм: Сб. ст. М., 1991; Замковой В.И. Сталинизм: сталинская модель тоталитаризма. М., 1995; Сталин. Сталинизм. Советское общество: Сб. ст. к 70-летию д-ра ист. наук, проф. В.С. Лельчука. М., 2000; И.В. Сталин: Миф. Осмысление. Преодоление. М., 2003; Stalinism in the Soviet Union = Сталинизм в Советском Союзе. М., 2006.

[30] См. Троцкий Л.Д. Сталинизм и большевизм // Против Сталина: двенадцать лет оппозиции – http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotm235.htm (режим доступа: 21.02.2009); Советская историческая наука от ХХ к XXII Съезду КПСС. История СССР: Сб. ст. М., 1962; Афиани В.Ю. Доклад Н.С. Хрущева о культе личности Сталина на XX съезде КПСС: Документы. М., 2002.

[31] См.: Историки спорят: Сб. ст. М., 1988; Гордон Л.А. Что это было: размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30–40-е годы. М., 1989; Иного не дано: судьбы перестройки. М., 1989; Геллер М.Я. Машина и винтики: история формирования советского человека. М., 1994; Гимпельсон Е.Г. НЭП и советская политическая система, 20-е годы. М., 2000.

[32] См.: Мерцалов А.Н., Мерцалова Л.А. Сталинизм и война. М., 1994; Логунов А.П. Кризис исторической науки... С. 447–487; Лукьянов Д.В. Историографическая феноменология десталинизации в период перестройки // Образы историографии. М., 2000. С. 130–161.

[33] См.: Административно-командная система управления: проблемы и факты: Межвуз. сб. науч. работ. М., 1992; Россия в XX веке: историки мира спорят: Сб. ст. М., 1994; Мир власти: традиция, символ, миф: Материалы рос. науч. конф. молодых исследователей, 17–19 апр. 1997 г. М., 1997; Россия: государство, общество, личность: Материалы межвуз. науч. конф. М., 1997; Куда идет Россия? Власть, общество, личность: Междунар. симп., 17–18 янв. 2000 г. М., 2000; Кто и куда стремится вести Россию: акторы макро-, мезо- и микроуровней соврем. трансформац. процесса: междунар. симп., 19–20 янв. 2001 г. М., 2001; Российская государственность ХХ века: Материалы межвуз. конф., посвящ. 80-летию со дня рождения проф. Н.П. Ерошкина, Москва, 16 дек. 2000 г. М., 2001; 50 лет без Сталина: наследие сталинизма и его влияние на историю второй половины XX века: Материалы «Круглого стола», 4 марта 2003 г. М., 2005.

[34] См.: Троцкий Л.Д. Сталинизм и большевизм // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). № 58–59.

[35] Там же.

[36] Там же.

[37] Там же.

[38] Там же.

[39] Там же.

[40] Там же.

[41] Там же.

[42] Там же.

[43] Там же.

[44] Там же.

[45] Там же.

[46] Там же.

[47] Там же.

[48] Там же.

[49] Там же.

[50] Там же.

[51] См.: Шапиро Л. Коммунистическая партия Советского Союза. Firenze, 1975; Авторханов А.Г. Происхождение партократии. М., 1981; Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990.

[52] См.: Лобанов М.П. Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи. М., 2008.

[53] Логунов А.П. Отечественная историографическая культура... С. 7–59.

[54] См.: Маслов Н.Н. «Краткий курс» – энциклопедия культа личности Сталина // ВИ КПСС. 1988. № 11. С. 51–67; Маньковская И.Л., Шарапов Ю.П. Культ личности и историко-партийная наука // Там же. № 5. С. 57–71; Мерцалов А.Н. Сталинизм и освещение прошлого // История и сталинизм. С. 382–447.

[55] См.: Маслов Н.Н. «Краткий курс»... С. 51–67.

[56] Мерцалов А.Н. Сталинизм и освещение прошлого // История и сталинизм. С. 382–447.

[57] Сидорова Л.А. Указ. соч. С. 3–12.

[58] См.: Афанасьев Ю.Н. Указ. соч. С. 146–168; Блинов Н.В. Указ. соч. С. 54–70; Пыжиков А.В. Указ. соч. С. 221–230; Алексеева Г.Д. Указ. соч.

[59] См.: XX Съезд: электронный ресурс: Информ.-образоват. проект. М., 2003.

[60] См.: Фурман Д. Сталин и мы с религиоведческой точки зрения // Осмыслить культ Сталина. М., 1989. С. 402–426.

[61] См.: Осмыслить культ Сталина.

[62] См.: Фельдман Д.М. Указ. соч. С. 17–65.

[63] Там же. С. 17–65.

[64] См.: XX Съезд…

[65] Козлов В.А. Историк и перестройка // ВИ КПСС. 1987. № 5. С. 110–123.

[66] См.: Президиум ЦК КПСС, 1954–1964. М., 2004. Т. 1.

[67] См.: Афиани В.Ю. Указ. соч.

[68] Там же. С. 134–150.

[69] Там же.

[70] Волобуев П.В. Сталинизм и социальное познание советского общества // История и сталинизм. С. 21–37.

[71] См.: Осмыслить культ Сталина... С. 5–6.

[72] См.: Лацис О. Сталин против Ленина // Осмыслить культ Сталина... С. 215–246.

[73] См.: Орешин Б., Рубцов А. Сталинизм: идеология и сознание // Там же. С. 497–524.

[74] См.: Гозман Л., Эткинд А. Культ власти: структура тоталитарного сознания // Там же. С. 327–371.

[75] Сидорова Л.А. Указ. соч. С. 52–108.

[76] Там же.

[77] См.: XX Съезд...

[78] Там же.

[79] См.: Сидорова Л.А. Указ. соч. С. 77.

[80] См.: Козлов В.А. Указ. соч. С. 110–123; Кип Дж., Литвин А. Указ. соч. С. 5–11.

[81] См.: Логунов А.П. Отечественная историографическая культура... С. 7–59.

[82] См.: Лукьянов Д. В. Историографическая феноменология... С. 130–161.

[83] Там же.

[84] Барсуков Н.А. О переломных рубежах, основных периодах и этапах истории КПСС // ВИ КПСС. 1987. № 6. С. 17–21.

[85] Борисов Ю.С., Курицын В.М., Хван Ю.С. Политическая система конца 20–30-х гг.: о Сталине и сталинизме // Историки спорят. С. 228–303.

[86] Бордюгов Г., Козлов В. Время трудных вопросов: история 20–30-х гг. и современная общественная мысль // Вождь, хозяин, диктатор. М., 1990. С. 23–60.

[87] Касьяненко В.И. Основные закономерности развития и актуальные вопросы истории советского общества // ВИ. 1988. №6. С. 13–19.

[88] См.: Ты станешь самой точною наукой // Там же. 1989. № 2. С. 68–74.

[89] Нужен ли сегодня Карл Маркс? // Там же. № 7. С. 51–57.

[90] См.: Логунов А.П. Отечественная историографическая культура... С. 7–59.

[91] Козлов В.А. Указ. соч. С. 110–123.

[92] Добродомова Л.Ф. Обновление – враг стереотипов // ВИ КПСС. 1988. № 10. С. 102–114.

[93] Федосеев П.Н. История, литература, общество: Круглый стол: историки и писатели о литературе и истории // ВИ. 1988. № 6. С. 4–13.

[94] Между XX и XXVII Съездами. Дискуссия // ВИ КПСС. 1988, 1989.

[95] Минц И.И. Сталин в гражданской войне – мифы и факты // Там же. 1989. № 11. С. 35–49.

[96] Козлов В.А. Указ. соч. С. 110–123.

[97] Борисов Ю.С., Курицын В.М., Хван Ю.С. Указ. соч. С. 228–303.

[98] Федосеев П.Н. Указ. соч. С. 4–13.

[99] Обращении ЦК КПСС к советскому народу // Правда. 1987. 14 марта.

[100] Козлов В.А. Указ. соч. С. 110–123.

[101] Гордон Л., Клопов Э. Сталинизм и постсталинизм: необходимость преодоления // Осмыслить культ Сталина… С. 460–496.

[102] Волкогонов Д.А. Феномен Сталина // Волкогонов Д.А. Сталин: триумф и трагедия. М., 1989. Кн. 1. С. 7–30.

[103] Аннинский Л. Монологи бывшего сталинца // Осмыслить культ Сталина... С. 54–80.

[104] Борисов Ю.С., Курицын В.М., Хван Ю.С. Указ. соч. С. 228–303.

[105] Лацис О. Указ. соч. С. 215–246.

[106] Там же.

[107] Мерцалов А.Н., Мерцалова Л.А. Указ. соч. С. 15.

[108] См.: Андреева Н. Не могу поступаться принципами // Советская Россия. 1988. 13 марта.

[109] Оскоцкий В.Д. Стереотипы старого мышления // ВИ. 1988. № 6. С. 41–44.

[110] См.: Принципы перестройки: революционность мышления и действий // Правда. 1988. 5 апр.

[111] Ципко А. Истоки сталинизма // Вождь, хозяин, диктатор. С. 417–512.

[112] Там же.

[113] Лацис О. Указ. соч. С. 215–246.

[114] См.: История и сталинизм.

[115] Социализм: 1930-е гг. // ВИ КПСС. 1989. № 2. С. 153–158.

[116] Водолазов Г. Ленин и Сталин: философско-социологический очерк к повести В. Гроссмана «Все течет» // Осмыслить культ Сталина... С. 126–159.

[117] См.: Симония Н.А. Что мы построили. М., 1991.

[118] См.: Гордон Л.А., Клопов Э.В. Что это было? М., 1989.

[119] Там же. С. 159.

[120] Там же. С. 89.

[121] См.: Гимпельсон Е.Г. Отказываясь от старых стереотипов, не создавать новые // ВИ КПСС. 1989. № 5. С. 75–84.

[122] Там же.

[123] См.: История и сталинизм.

[124] Водолазов Г. Указ. соч. С. 126–159.

[125] См.: 50/50: опыт словаря нового мышления. М., 1989.

[126] См.: Гефтер М. Сталин умер вчера // Иного не дано. М., 1989. С. 458–491.

[127] Гефтер М. Сталинизм // 50/50: опыт словаря нового мышления. С. 125–132.

[128] Сарнов Б. Сколько весит наше государство? // Осмыслить культ Сталина... С. 160–194.

[129] Баткин Л. Сон разума: о социокультурных масштабах личности Сталина // Там же. С. 9–53.

[130] Там же.

[131] См.: Веряскин В.Г. О личностном факторе в истории КПСС // ВИ КПСС. 1987. № 9. С. 150–155.

[132] См.: Режим личной власти Сталина...

[133] Щецинов Ю.А. Режим личной власти Сталина – к истории формирования // Режим личной власти Сталина… С. 9–98.

[134] Режим личной власти Сталина… С. 5–11.

[135] См.: Щецинов Ю.А. Указ. соч. С. 9–98.

[136] См.: Наумов Н.В. Был ли режим личной власти? // Режим личной власти Сталина… С. 114–116.

[137] Там же.

[138] См.: Осмыслить культ Сталина...

[139] См.: Баталов Э. Культ личности и общественное сознание // Суровая драма народа. М, 1989. С. 14–28.

[140] Гозман Л., Эткинд А. Культ власти: структура тоталитарного сознания // Осмыслить культ Сталина... С. 327–371.

[141] Бестужев-Лада И. Трудное возвращение к правде // Там же. С. 292–310.

[142] См.: Капустин М. К феноменологии власти: психологические модели авторитаризма: Грозный-Сталин-Гитлер // Там же. С. 372–401.

[143] См.: Фурман Д. Сталин и мы с религиоведческой точки зрения // Там же. С. 402–426.

[144] Там же.

[145] См.: Седов Л.И. Жрец и жнец: к вопросу о корнях культа Вождя // Осмыслить культ Сталина... С. 429–47.

[146] Гордон Л.А., Клопов Э.В. Указ. соч. С. 12.

[147] Козлов В.А. Указ. соч. С. 110–123.

[148] Лапкин В., Патин В. Что такое сталинизм? // Осмыслить культ Сталина... С. 327–336.

[149] См.: Принципы перестройки: революционность мышления и действий // Правда. 1988. 5 апр.

[150] Федосеев П.Н. Указ. соч. С. 4–13.

[151] Борисов Ю.С., Курицын В.М., Хван Ю.С. Указ. соч. С. 228–303.

[152] Там же.

[153] См.: Щецинов Ю.А. Указ. соч. С. 9–98.

[154] См.: Волкогонов Д.А. Сталин: триумф и трагедия: В 2 кн. М., 1989.

[155] Там же. Кн. 1. С. 7–30.

[156] Там же.

[157] Буртин Ю.Г. Изжить Сталина // Суровая драма народа. С. 6–13.

[158] Там же.

[159] См.: Орешин Б., Рубцов А. Указ. соч. С. 124–157.

[160] Козлов В.А. Указ. соч. С. 110–123.

[161] См.: Бордюгов Г., Козлов В. Указ. соч. С. 23–60.

[162] Там же.

[163] См.: Козлов В.А. Указ. соч. С. 110–123.

[164] См.: Волобуев О., Кулешов С. История по-сталински // Суровая драма народа. С. 312–333.

[165] Попов В., Шмелев Н. На развилке дорог: была ли альтернатива сталинской модели развития? // Осмыслить культ Сталина... С. 284–326.

[166] Барсенков А.С. Углублять изучение проблемы // Режим личной власти Сталина... С. 103–113.

[167] Там же. С. 103–113.

[168] См.: Наумов Н.В. Указ. соч. С. 114–116.

[169] Бестужев-Лада И. Указ. соч. С. 292–310.

[170] Орешин Б., Рубцов А . Указ. соч. С. 124–157.

[171] Там же. С. 124–157.

[172] См.: Королев А.И. Сталинизм: опыт и уроки осмысления // ВИ КПСС. 1989. № 7. С. 137–142.

[173] Там же. С. 137–142.

[174] См.: Кип Дж., Литвин А. Указ. соч. С. 207–208.

[175] Там же. С. 216–218.

[176] См.: История сталинского Гулага. Конец 1920-х – первая половина 1950-х годов: Собрание документов: В 7 т. / Гл. ред. В.П. Козлов. М., 2004.

[177] См.: Кип Дж., Литвин А. Указ. соч. С. 211–212.

[178] Там же. С. 222.

[179] См.: Мерцалов А.Н., Мерцалова Л.А. Указ. соч. С. 16.

[180] Там же. С. 18.

[181] Там же. С. 5.

[182] Там же. С. 7.

[183] См.: Тоталитаризм как исторический феномен: Сб. ст. М., 1989.

[184] Мерцалов А.Н., Мерцалова Л.А. Указ. соч. С. 20.

[185] Там же. С. 3.

[186] См.: Липартелиани Г.Л. Сталин Великий: частные попытки исследования феномена личности И.В. Сталина. СПб., 2000; Семанов С.Н. Сталин: уроки жизни и деятельности. М., 2002; Крючков В.А. Личность и власть. М., 2004; Суходеев В.В. Военный гений Сталин. М., 2005; Лобанов М.П. Указ. соч.

[187] Суходеев В.В. Указ. соч. С. 141.

[188] Там же. С. 4.

[189] Семанов С.Н. Указ. соч. С. 688.

[190] Крючков В.А. Указ. соч. С. 18.

[191] Лобанов М.П. Указ. соч. С. 7.

[192] См.: Зиновьев А.А. Сталин. Сталинская эпоха. Сталинизм // Конец предыстории человечества: социализм как альтернатива капитализму. Омск, 2004. С. 207–214; Фатеев А.В. Сталинизм и цивилизационный подход в 20 в. М., 2004.

[193] Зиновьев А.А. Указ. соч. С. 211.

[194] Там же. С. 213.

[195] См.: Жуков О.Н. Тайны Кремля: Сталин, Молотов, Берия, Маленков. М., 2000; Он же. Иной Сталин. М., 2003; Медведев Ж., Медведев М. Неизвестный Сталин. М., 2001.

[196] Медведев Ж., Медведев М. Указ. соч. С. 8.

[197] Там же. С. 9–10.

[198] См.: Жуков О.Н. Тайны Кремля.

[199] Там же.

[200] См.: Формирование административно-командной системы: 20–30-е годы. М., 1992; Административно-командная система управления: проблемы и факты. М., 1992; Трукан Г.А. Путь к тоталитаризму, 1917–1929 гг. М., 1994; Романовский Н.В. Лики сталинизма. М., 1995; Замковой В. Указ. соч.; Власть и общество в СССР: политика репрессий (20–40-е гг.): Сб. ст. М., 1999.

[201] См.: Трукан Г.А. Указ. соч.

[202] Там же. С. 21.

[203] Гимпельсон Е.Г. Начальный этап складывания административно-командной политической системы (1918–1920) // Формирование административно-командной системы. М., 1992. С. 34–55.

[204] См.: Земцов Б.Н. Противоречие государственного политического устройства советской России // Формирование административно-командной системы. С. 62–71.

[205] См.: Попов Г.К. Блеск и нищета административной системы. М., 1990.

[206] Административно-командная система управления: проблемы и факты. М., 1992.

[207] Коржихина Т.П. Рождение АКСУ // Административно-командная система управления: проблемы и факты. С. 4–26.

[208] См.: Голубев А.В. Тоталитаризм как феномен российской истории ХХ века // Власть и общество в СССР: политика репрессий (20–40-е гг.). М., 1999. С. 7–33.

[209] Сенявский А.С. Российский тоталитаризм: урбанизация в системе факторов его становления // Там же. С. 33–58.

[210] Овсянников А.А. Истоки вождизма: идеология и практика // Формирование административно-командной системы: 20–30-е годы. С. 185–203.

[211] См.: Замковой В.И. Указ. соч.

[212] Там же. С. 5.

[213] См.: Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М., 1992; Он же. Политбюро: механизмы политической власти в 30-е годы. М., 1996; Он же. Сталин и Молотов: единоличная диктатура и предпосылки «олигархизации» // Сталин. Сталинизм. Советское общество. М., 2000. С. 272–290.

[214] См.: Хлевнюк О.В. Политбюро…

[215] Там же. С. 136.

[216] См.: Восленский М.С. Номенклатура: господствующий класс Советского Союза. М., 1991; Ткаченко В.Д. Формирование политической элиты советского государства в 20-е годы // Сталин. Сталинизм. Советское общество. С. 125–140; Пихоя Р.Г. От номенклатуры к олигархии: функционально-социальная группа на пути к сословию // Куда идет Россия? С. 68–81.

[217] См.: Хлевнюк О.В. Сталин и Молотов… С. 272–290.

[218] См.: Фатеев А.В. Указ. соч.

[219] Сенявский А.С. Какое наследие оставил И.В. Сталин // 50 лет без Сталина: наследие сталинизма и его влияние на историю второй половины XX в. М., 2005. С. 17–37.

[220] См.: Кип Дж., Литвин А. Указ. соч. С. 260.

[221] См.: Антонов-Овсиенко А.В. Театр Иосифа Сталина. М., 2000.

[222] См.: Илизаров Б.С. Тайная жизнь Сталина: по материалам его библиотеки и архива. М., 2003.

[223] Там же. С. 6–53.

[224] Там же. С. 54.

[225] Там же. С. 469.

[226] Там же. С. 60.

[227] См.: Юрганов А.Л. Русское национальное государство: жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011.

[228] Там же. С. 677.

[229] Игрицкий Ю.И. Еще раз по поводу «социальной истории» и «ревизионизма» в изучении сталинской России // ОИ. 1999. 3. С. 121–125.

[230] Там же. С. 123.

[231] См.: Осокина Е.А. Иерархия потребления: о жизни людей в условиях сталинского снабжения, 1928–1935 гг. М., 1993; Он же. За фасадом «сталинского изобилия»: распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М., 1998; Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии: 1920–1930 годы. СПб., 1999.

[232] См.: История сталинизма: итоги и проблемы изучения: материалы международной научной конференции, Москва, 5–7 декабря 2008 г. М., 2011.

[233] См.: Физелер Б. Проблема маргинализации и «ненужных» людей в советской истории // История сталинизма… С. 422–432.

[234] См.: Эннкер Б. Культ вождя как социокультурный проект сталинской эпохи // Там же. С. 433–450.

[235] Кур-Короле К. Новый человек или социальная инженерия при сталинизме: некролог по мечтам о новом человеке // Там же. С. 372–377.

[236] См.: Голанд Ю. Разрушение нэпа: экономические, идеологические и политические предпосылки // Там же. С. 112–134.

[237] См.: Верт Н. Сталинизм и массовые репрессии // Там же. С. 93–101.

[238] См.: Блюм А. Администраторы, научная элита и отношения с властью // Там же. С. 78–92.

[239] См.: Логунов А.П. Сталинизм: от идеологемы к формированию научного концепта // И.В. Сталин: миф, осмысление, преодоление. М., 2003. С. 10–15.

[240] Данилов В.П. К истории становления сталинизма //  Куда идет Россия? С. 56–68.

[241] См.: Павлова И.В. Механизм власти и строительство сталинского социализма. Новосибирск, 2001.

[242] См.: Кип Дж., Литвин А. Указ. соч.

[243] См.: Игрицкий Ю.И. Указ. соч. С. 125.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.