«И цвет прекрасный царя Владимира…»: образ Дмитрия Донского в исторической памяти Московской Руси XVI века | Историография | Вспомогательные и специальные исторические науки

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Вспомогательные и специальные исторические науки Историография «И цвет прекрасный царя Владимира…»: образ Дмитрия Донского в исторической памяти Московской Руси XVI века  
«И цвет прекрасный царя Владимира…»: образ Дмитрия Донского в исторической памяти Московской Руси XVI века

А.С. Усачев (ФИПП РГГУ)

*

XVI век в русской истории занимает особое место. К началу этого столетия в целом завершилось образование единого Русского государства, главой которого стал великий князь московский, в 1547 г. принявший царский титул. Присоединение к Русскому государству осколков Золотой Орды – Казанского и Астраханского ханств, а также представленное в Русском Хронографе редакции 1512 г. и сочинениях Филофея осознание Руси как единственной оставшейся верной православию «державы» («Третьего Рима») активизировало интерес к ее прошлому и наиболее важным его персонажам. Оглядываясь в прошлое, русские книжники XVI в. пытались найти ответ на вопрос о том, каким должно было быть прошлое единственной оставшейся верной православию страны и какими чертами обладали его важнейшие персонажи.

Особое значение в этот период приобрела фигура московского князя Дмитрия Ивановича. К победителю татар на Куликовом поле и обратились взгляды русских книжников, создававших свои сочинения в период напряженной борьбы Русского государства с осколками Золотой Орды: на первую треть XVI в. приходится активизация антирусской активности Крымского и Казанского ханств[1]. Какие же черты начинает приобретать облик Дмитрия Донского в сочинениях русских писателей этого столетия?

Образцовый православный государь

Первым крупным памятником XVI в., посвященным Куликовской битве, стало написанное в первой четверти этого столетия с привлечением летописной повести о Куликовской битве «Сказание о Мамаевом побоище» (Основная редакция)[2]. В этом сочинении в отличие от более ранних произведений Куликовского цикла более активно начинают действовать деятели Русской церкви – современники Дмитрия Ивановича: митрополит Киприан, которого, согласно данным ранних источников, в этот период не было в Москве, и Сергий Радонежский. К последнему, согласно «Сказанию», московский князь направился перед походом на Дон; от Сергия он получил благословение, а также двух иноков – Пересвета и Ослябу. В тексте «Сказания» любопытным образом переплетаются письменные и устные источники, содержащие целый ряд уникальных подробностей; историчность большинства из них, впрочем, небесспорна[3]. Намеченная в Основной редакции «Сказания» тенденция к усилению роли деятелей Церкви в описании событий, связанных с Куликовской битвой[4], была заострена в последующих переработках памятника (это, впрочем, ни в коей мере не противоречило идее сильной государственной власти, последовательно проведенной в «Сказании»[5]).

Около 1526–1530 гг. с привлечением материала летописной повести о Куликовской битве была создана новая редакция «Сказания» – т.н. Киприановская, которая была включена в Никоновскую летопись. По-видимому, данная редакция создавалась составителем этой летописи митрополитом Даниилом[6]. В этой редакции особенно подчеркивается роль митрополита Киприана в событиях связанных с Куликовской битвой (отсюда и название редакции). К этому святителю, согласно данной редакции «Сказания», Дмитрий обращается за советом; в ответной речи Киприан наставляет московского князя на борьбу с врагом, советуя ему «собирать воинство и по всем землям посылать со всяким умилением и смирением и любовью». Московский князь по совету митрополита перед походом на Дон «творяще… велики милостыню по монастыремъ и по церквамъ, страннымъ и нищимъ». Также Киприановская редакция сообщает о «благословении» Киприаном московского князя на битву, а также о встрече митрополитом в Москве победоносного воинства «со кресты и со всемъ священнымъ соборомъ» и о совместном «веселии» победе московского князя и его «отца» митрополита[7]. Вероятно, не без некоторой доли преувеличения, С. К. Шамбинаго заключил, что в «Сказании» «великий князь изображается лишенным всякой инициативы»: «победа рисуется предопределенной» молитвами Киприана (а также русских святых – митрополита Петра и Сергия Радонежского), а «прославление личных качеств Дмитрия… стоит на втором плане»[8].

Как видим, Дмитрий предстает перед читателем как послушный «сын» митрополита, действует в неизменном «совете» с ним. По всей видимости, эти особенности рассказа о Дмитрии были обусловлены стремлением составителя Никоновской летописи представить взаимоотношения носителей светской и духовной власти в духе византийской концепции «симфонии» властей[9]. В тоже время, важно отметить, что в Никоновской летописи сохранены свойственные памятникам Куликовского цикла подробные описания битвы и мужества князя в ней.

В последующих памятниках тенденция к «оцерковлению» образа Дмитрия Ивановича была усилена. В немалой степени это было связано с началом прославления этого князя. Так, ко времени близкому к написанию Киприановой редакции «Сказания» относится первое чудо, имевшее место у гроба Дмитрия. К 1524/25 г. относится рассказ о свече, возгоревшейся небесным огнем у гроба этого князя в Архангельском соборе московского Кремля – родовой усыпальнице московских князей. Как указал Б. Н. Флоря[10], рассказ об этом чуде в кратком виде представлен в сборниках, содержащих разрядные записи за 1475–1605 гг. В них сообщается о том, что «лета 7033-го загорелась о себе свеща в Орхангиле в церкви над гробом великого князя Дмитрея Ивановича Донскаго и гореша шесть дней, а угасла о себе же»[11] (описание данного чуда также читается и в сборниках, содержащих разрядные записи за 1478–1603 гг.[12]). Судя по всему, рассказ о чуде был записан со слов очевидцев. К началу XVI в. относится и первое известное иконографическое изображение Дмитрия – икона 1503 г. «Преподобный Димитрий Прилуцкий с житием» письма известного иконописца Дионисия (Дмитрий изображен на одном из клейм)[13].

Намеченная в первой половине XVI в. тенденция к церковному прославлению Дмитрия, а также характерное для этого времени возрастание интереса к генеалогии великокняжеского семейства и к биографиям предков первого русского царя оказало определяющее влияние на представление образа победителя татар в Книге Степенной царского родословия, созданной по поручению митрополита Макария на рубеже 50–60-х гг. XVI в. Составитель этого памятника – духовник царя Ивана IV благовещенский протопоп Андрей (впоследствии – митрополит Афанасий) – повествованию о Дмитрии Донском посвятил 12-ю степень, создав объемное жизнеописание этого князя.

В Степенной книге образ мужественного воителя, каким представляют читателю Дмитрия Донского памятники Куликовского цикла (прежде всего, летописная повесть и «Задонщина», акцентирующие внимание читателя на храбрости этого князя в бою)[14], начинает приобретать все более «мирные» черты. Важно отметить, что, как показал С. К. Шамбинаго, в основу рассказа Степенной книги об этом московском князе были положены не памятники Куликовского цикла, а единственное произведение, специально прославляющее его христианские добродетели, – «Слово о житии и преставлении Димитрия Ивановича царя русского» (первая половина XV в)[15]. Как отметила В. П. Адрианова-Перетц, при включении в Степенную книгу текст «Слова о житии» в 12-й степени был сокращен в Похвале, но расширен риторическими добавлениями и вставками из летописной повести[16] – так, в Степенной книге значительно расширены молитвы Дмитрия о даровании победы русскому воинству над татарами[17].

Следуя общей тенденции в изображении русских князей, составитель Степенной книги обращает внимание на место Дмитрия в ряду потомков Владимира: «Сии Богомъ препрославленыи и достохвалныи великии князь Димитрии, иже родися отъ благородну и отъ пречестную родителю великаго князя Ивана Ивановичя и отъ матери великиа княгини Александры, внукъ же бысть великаго князя Ивана Даниловичя, събрателя Рускои земли, правнукъ великого князя Данила Александровичя Московьскаго, праправнукъ великаго князя и чудотворьца Александра Ярославичя Невьскаго, от корени святаго и Богомъ насажденнаго саду отрасль благоплодна и цвет прекрасныи царя Владимера…»[18].

В соответствии со «Словом о житии», составитель Степенной книги особое внимание читателя обращает на христианских добродетелях этого князя. Так, он отмечает, что этот защитник Русской земли «многими же добродетели подражая уподобитися многотрудному житию преподобныхъ отець… страданиа святыхъ мученикъ съ умилениемъ прочитая, и памяти ихъ любомудрено тръжествуя, и ревностию божественою разгараяся, и всегда произволением тщашеся равенъ мученикомъ быти»[19]. Как видим, отдавая должное мужеству Дмитрия Ивановича, книжник подчеркивает его подобие святым – преподобным и мученикам за веру.

В 13-ю главу 12-й степени помещен и уже упоминаемый выше рассказ о свече, чудесно загоревшейся у гроба Дмитрия, который, однако, в Степенной книге читается несколько по-иному: «свеща небеснымъ огнемъ сама о себе возгореся, и необычьнымъ светом оба полы светяше, и на многи дни горяше, воску же не умаляшеся» (по-видимому, речь может идти о двух устных рассказах по-разному отразившихся в письменных памятниках[20]). Составитель Степенной книги к этому рассказу делает исключительно важное дополнение: «Есть же та свеща и доныне въ церкви тои, от нея же мнози с верою приимаху воску оного и отъ различьныхъ болезнеи здравие приимаху»[21]. Таким образом, в тексте Степенной книги Дмитрий Иванович выступает не только как персонаж, у гроба которого произошло чудо, но и как чудотворец, обладающий даром исцеления[22]. Как известно, дар чудотворений (преимущественно, исцелений) в Русской православной церкви являлся основным (наряду с нетлением мощей) признаком святости[23].

О стремлении составителя Степенной книги уподобить Дмитрия Донского святым свидетельствует композиция повествующей о нем 12-й степени. Ее текст книжник создавал, следуя алгоритму, в соответствии с которым в XVI в. составлялись жизнеописания святых: основной текст включает в себя созданное путем сочетания «Слова о житии» и летописного материала жизнеописание (Житие), затем следуют Похвала, выполненная на основе «Слова о житии», и Чудеса (в данном случае Чудо о свече)[24].

Подчеркивая главным образом христианские добродетели князя, составитель Степенной книги обращает внимание читателя на его доверительные отношения едва ли не со всеми известными современными ему деятелями Русской церкви. Так, в 5-й главе 12-й степени книжник, очевидно знакомый с Житиями соответствующих персонажей, содержащими лишь косвенные указания на их «совет» с московским князем[25], отмечает: «Дарова Богъ благиа съветники и нелестнии събеседници, богоносныя отци и учители: великаго въ святителехъ преосвященнаго митрополита и чюдотворца Алексиа, и преподобнаго игумена Сергиа, и Кириила Белозеръскаго, и Димитрия Прилуцкаго чюдотворца, и прочихъ многихъ, тогда в чюдесехъ просиавшихъ святыхъ отець…»[26]. Таким образом, в число духовных «советников» и «собеседников» московского князя включены почти все канонизированные его современники.

Нарастание «мирных» черт в облике Дмитрия Донского в Степенной книге может быть сопоставлено с представленными в ней иными портретами русских государей. Повествуя о них, писатель особое внимание уделил их христианским добродетелям (прежде всего, благочестию), которые выгодно отличали их от прочих деятелей мировой истории (например, от среди нередко впадавших в ереси римских и византийских императоров)[27]. Для составителя Степенной книги важно было подчеркнуть, что русские князья – предки первого русского царя – «многообразными подвиги, яко златыми степеньми на небо восходную лествицу непоколеблемо въдрузишя, по неи же невъзбраненъ к Богу восходъ утвердишя себе же и сущимъ по нихъ»[28]. С этим стремлением книжника исследователи связывают прославляющий тон княжеских жизнеописаний, представленных в Степенной книге. Это в свою очередь дало возможность ряду исследователей предположить, что помещенные в этом памятнике биографии, выполненные в соответствии с агиографическими традициями, готовили почву для канонизации предков первого русского царя в т.ч. и Дмитрия Ивановича[29]. Сам составитель Степенной книги, четко разграничивая причтенных к лику святых русских князей от еще неканонизированных, вместе с тем выразил надежду на то, что последние «аще и непразднуеми тръжествено и не явлени суть, но обаче святи суть [выделено нами. – А. У.], иже таковыя своя угодники единому Богу хотящю прославити сугубо, аще не зде, то въ будущии векъ»[30].

Зримым выражением стремления придать облику Дмитрия в XVI в. черты святого явились памятники изобразительного искусства этой поры. На них Дмитрий Иванович иконописцами, вероятно, испытывавшими влияние памятников византийской иконографии, представляющими портреты императоров с нимбами, нередко также изображался с нимбом (например, в росписях Благовещенского (около 1547–1551 гг.) и Архангельского (около 1564–1565 гг.) соборов, а также Золотой палаты в Кремле (1561 г.); некоторые исследователи предполагают, что этот московский князь был изображен и на иконе середины XVI в. «Благословенное воинство царя небесного»)[31].

Правитель-герой

Материал даже такого важного памятника письменности как Степенная книга не должен создавать иллюзию того, что в XVI в. образ храброго воителя в литературных произведениях полностью вытесняется обликом мученика за веру, заслуживающего за свои многочисленные добродетели канонизации. В ряде сочинений, происхождение которых не было связано с кругом митрополита Макария, в котором создавалась Степенная книга, в образе победителя татар на Куликовом поле продолжают доминировать военные черты. Этим, очевидно, и обусловлено закрепление в памятниках XVI в. прозвища московского князя – «Донской» – которое вполне однозначно указывало на главное, с точки зрения книжников этой поры, деяние этого государя. Вероятно, это в немалой степени было связано с тенденцией к «милитаризации» русской культуры этой поры – связанному, прежде всего, с казанскими походами усилению военной тематики в произведениях письменности и искусства – степень которой, однако, остается спорной[32]. Особое внимание писатели этой поры уделили сопоставлению покорителя Казани Ивана IV и победителя татар на Куликовом поле, подчеркиванию преемственности первого второму. Это проявилось в ряде сочинений.

В своей «Большой челобитной» (середина XVI в.), адресованной Ивану Грозному, И. С. Пересветов, вероятно, знакомый с памятниками Куликовского цикла, обратил внимание на своего легендарного предка – Пересвета. Указание на последнего, который «на Донском побоищи при великом князе Дмитрие Ивановиче за веру християнскую и за святыя церкви и за честь государеву пострадал и голову свою положил»[33], косвенно указывает на то, что образы Куликовской битвы и ее главного героя были популярны не только при дворе великого князя, которому было адресовано данное сочинение И. С. Пересветова, но и в среде мелких служилых людей («воинников»), к числу которых принадлежал автор «Большой челобитной».

Составитель Летописца начала царства, написанного вскоре после взятия Казани, – один из главных организаторов казанских походов А. Ф. Адашев – в рассказе о походе на Казань Ивана IV специально обратил внимание на то, что «приходитъ государь въ церковь Успения пречистые и припадаетъ ко образу пречистые, иже на Дону была с преславным великим княземъ Дмитрием Ивановичем и молит со слезами на мног часъ…»[34]. Таким образом, первого русского царя и его предка связывал образ Богородицы, молитвы которой обеспечили им обоим победу над татарами. Важно отметить, что подчеркивание значения Донской иконы Богородицы в памятниках письменности хронологически совпадает с возрастание ее почитания, усилившегося именно в XVI в.[35] Объединяла этих московских государей и другая святыня: согласно Летописцу, «какъ государь вышел на лугъ противъ города, и велел государь хоругви розвертети, сиречь знамя на них образ господа нашего Исуса Христа нерукотворенныи, наверху водруженъ животворящии крестъ, иже бе у прародителя его, государя нашего достохвальнаго великого князя Дмитрея на Дону»[36].

В переданной Летописцем начала царства речи к Ивану IV, вернувшемуся из победоносного казанского похода, митрополит Макарий поместил первого русского царя в ряд правителей мировой и русской истории, одержавших победы над врагами с помощью небесных сил. Как отметил первосвятитель, «восия на тобе благодать его [Божья. – А. У.], якоже на прежних благочестивых царех, творящих волю господню, иже благочестивому и равноапостальному Констянтину царю крестомъ победу на враги дарова и прочиимъ благочестивымъ царемъ, также и прародителю твоему великому князю Владимеру, просветившему Рускую землю святым крещениемъ, и многих иноплеменных победить, достохвальному же великому князю Дмитрею на Дону варвары победить, и святому Александру Невскому Латын победить»[37]. Как видим, еще непричтенный к лику святых Дмитрий Донской за одержанную им победу на Куликовом поле помещен в один ряд со святыми (в двух первых случаях равноапостольными!) – Константином Великим, Владимиром и Александром Невским. (Важно отметить, что далеко не все крупные деятели Церкви в своих посланиях к Ивану IV, призывая его к борьбе с Казанью, апеллировали примерами его «прародителей». Так, новгородский архиепископ Феодосий в своем послании царю, написанном по случаю неудачного казанского похода 1550 г., призывал на помощь русскому воинству лишь наиболее почитаемых русских святых – святителей и преподобных: митрополитов Петра, Алексия, Иону, а также Леонтия, Исайю и Игнатия Ростовских, Сергия Радонежского, Варлаама Хутынского и Кирилла Белозерского[38]).

Значительное внимание фигуре Дмитрия Донского уделяется в Казанской истории (1560-е гг.). В центр этого памятника помещен рассказ о многовековой борьбе русских князей с Казанским ханством, которое, в конце концов, в 1552 г. было присоединено к Русскому государству. Уделяя особое внимание победителю Казани – первому русскому царю Ивану IV – неизвестный автор памятника (вероятно, мелкий служилый человек) в уста русского царя вложил пространную речь воинству. В ней среди прочего государь, призывая русских воинов «крепко ополчиться против безбожных варваръ, поганых казанцев», апеллировал к успешному опыту борьбы с Ордой своего прародителя – Дмитрия Донского: «…яко же иногда бысть Богомъ данная победа прародителю нашему, великому князю Дмитрею Ивановичю, за Доном безбожнаго Мамая одоле; да колика слава и память и доныне тамо венчавшимся кровию за истинную веру христьянскую». За победу над Казанью автор Казанской истории уподобляет Ивана IV героям всемирной и русской истории – Александру Македонскому, римскому императору Августу, киевским князья Владимиру Святославичу и его сыну Ярослава, а также «показавшему великую победу и одоление надъ поганымъ Мамаемъ за Дономъ великому князю Дмитрею Ивановичю»[39] (как видим, в Казанской истории сравнительный ряд уже несколько шире, чем в речи митрополита Макария).

Стремясь дополнительными узами связать русского царя и его «прародителя», автор Казанской истории отмечает, что, одержав победу над Казанью, Иван IV получил известие о рождении сына Дмитрия, которого «дарова ему» Бог «в прародителя его место, великого князя Дмитрея Ивановича»[40]. Как нетрудно заметить, тем самым книжник намекал на неслучайность наречения долгожданного наследника престола именем победителя татар.

Сам Иван IV также поминал Дмитрия Ивановича в числе своих славных «прародителей». Так, в Первом послании А. М. Курбскому (1564 г.) русский царь, перечисляя своих предков, отметил их важнейшие заслуги: от Владимира началось «православия истинного Российского царствия самодержавство», Владимир Мономах «от грек достойнейшую часть воспринял»; главными же заслугами Дмитрия (как и Александра Невского) были победы над врагами Руси. Важно отметить, что русский царь прямо указал на то, что «хвалам достоин великий государь Дмитрей» именно «за Доном над безбожными агарянами великую победу». Аналогичная оценка Дмитрия Донского Грозным представлена и в его Послании А. И. Полубенскому (1577 г.)[41].

На интерес первого русского царя к фигуре победителя татар на Куликовом поле указывает и материал созданного по его инициативе и при его личном участии Лицевого свода (1570-е гг.). Так, в Остермановский том этой компиляции была полностью включена Киприановская редакция «Сказания о Мамаевом побоище», текст которой был проиллюстрирован 191 миниатюрой[42]. Хотя целый ряд миниатюр и изображает «моление» московского князя у гроба митрополита Петра, его беседы с Киприаном и Сергием Радонежским, основная их часть посвящена представлению читателю Лицевого свода Дмитрия-воина[43].

Фиксируя в памятниках XVI в. ссылки на достойный подражания пример мужественной борьбы с татарами Дмитрия Ивановича, нельзя не отметить, что подобные ссылки содержались и в более ранних произведениях. Так, в знаменитом Послании на Угру Вассиан Рыло призывал Ивана III «поревновать» Дмитрию Донскому, а также другим персонажам русской и всемирной истории, мужественно боровшимся с внешним врагом (ветхозаветному царю Давиду и императору Константину Великому, князьям Святославу Игоревичу, Владимиру Святославичу, Владимиру Мономаху)[44]. Вместе с тем, определяя особенности представления образа победителя татар в XVI в., важно отметить, что в памятниках этого столетия (в отличие от произведений XV в.) Дмитрий Донской – не только мужественный воитель, но и образцовый православный государь – в один ряд с русскими князьями-язычниками не помещался.

* * *

Подводя итоги, можно зафиксировать две основные тенденции в изображении Дмитрия Донского в памятниках книжности XVI в.

Первая проявилась в сочинениях, созданных при митрополичьей кафедре – Киприановой редакции «Сказания о Мамаевом побоище» и Степенной книге; она также отразилась в ряде памятников изобразительного искусства. Для этих произведений характерно, во-первых, введение в жизнеописание московского князя иерархов Церкви, в «совете» с которыми он и действовал, во-вторых, агиографизация образа победителя татар – нарастание в облике князя черт, присущих идеальному христианскому государю, который благодаря своим добродетелям (главным образом морально-этического характера) заслуживает канонизации. В наиболее законченном виде эта тенденция воплощена в Степенной книге.

Вторая тенденция в изображении Дмитрия связана со стремлением подчеркнуть «светские» черты его облика: его место в ряду потомков крестителя Руси князя Владимира (прежде всего, его родство с первым русским царем) и одержанные им победы над врагами. Данная тенденция представлена в памятниках, написанных преимущественно светскими лицами, – Летописце начала царства, Казанской истории, сочинениях И. С. Пересветова и Ивана Грозного.

Таким образом, в памятниках литературы XVI в. Дмитрий Донской выступает в виде двуликого Януса: с одной стороны, это правитель-герой, пример которого заслуживает подражания, с другой – государь, воплотивший в себе добродетели морально-этического характера, одна из «златых степеней» лестницы, неуклонно ведущей правящую династию и Русскую землю к Богу.

С незначительными изменения опубликовано: Усачев А.С. «И цвет прекрасный царя Владимира…»: образ Дмитрия Донского в исторической памяти Московской Руси XVI века // Родина. 2012. № 1. С. 101–104.


* Исследование выполнено при поддержке гранта РГНФ (проект № 10-04-00260а)

 

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.