М.И. Ростовцев: исследования по истории древнего Рима (доэмигрантский период) | Историография | Вспомогательные и специальные исторические науки

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Вспомогательные и специальные исторические науки Историография М.И. Ростовцев: исследования по истории древнего Рима (доэмигрантский период)  
М.И. Ростовцев: исследования по истории древнего Рима (доэмигрантский период)

П.А. Алипов, ФИПП РГГУ

Вторая половина XIX в. стала для российской историографии античности временем своеобразного расцвета. В этот период научные исследования по древней истории как количественно, так и качественно достигли того уровня, когда стало возможным говорить о наличии ряда самостоятельных направлений. Э.Д. Фролов выделяет в отечественном антиковедении второй половины XIX в. четыре таких направления: историко-филологическое (Ф.Ф. Соколов, В.В. Латышев, С.А. Жебелёв), культурно-историческое (Ф.Г. Мищенко, В.И. Модестов, Ф.Ф. Зелинский, Э.Р. Штерн, Ю.А. Кулаковский), социально-политическое (В.П. Бузескул, Э.Д. Гримм) и, наконец, социально-экономическое (М.И. Ростовцев, И.М. Гревс, М.М. Хвостов)[1].

Несмотря на то, что антиковедческие исследования в России активно велись по всем перечисленным векторам исторического развития, всё же последний из них приобрёл особую актуальность. А.И. Немировский отмечает, что в данный период социально-экономическая история занимает лидирующие позиции на всём интеллектуальном пространстве европейской научной мысли, и объясняется такой всплеск интереса к данному кругу вопросов реакцией научного сообщества на комплекс идей, выработанный в рамках марксизма. Историками, в том числе и антиковедами, писавшими на социально-экономические темы, двигало желание опровергнуть или скорректировать основные положения этой теории[2]. Представители российской науки, в то время не мыслившие себя сторонними наблюдателями, не могли обойти вниманием данную тенденцию – они чувствовали в себе достаточные силы, чтобы стать активными участниками европейских интеллектуальных процессов. В.И. Кузищин, помимо отмеченных Э.Д. Фроловым имён, называет таких учёных, приложивших свои усилия к исследованию рассматриваемой проблематики, как Р.Ю. Виппер, Д.М. Петрушевский, М. Белоруссов, Ф. Нахман, Г. Пригоровский, В.И. Синайский[3]. Однако никто из этих антиковедов не смог подняться до того уровня исторического синтеза, на который оказался способен М.И. Ростовцев (1870–1952 гг.). Их работы были посвящены, скорее, узким, частным темам и не претендовали на выработку крупных обобщающих теорий.

В многогранном творчестве М.И. Ростовцева изучение проблем истории древнего Рима занимает особое место. Собственно, высочайший статус учёного в мировом антиковедении во многом был связан с выходом в свет его наиболее провокационного труда – «Социально-экономической истории Римской империи» (“The Social and Economic History of the Roman Empire”, далее – SEHRE)[4], историографические споры вокруг которого не утихают до сих пор. С лёгкой руки одного из первых рецензентов монографии русского антиковеда – Х. Ласта[5] – в науке со временем утвердилось мнение, что теория упадка и последующего коллапса древней Римской державы, выдвинутая М.И. Ростовцевым, явилась плодом его трагического жизненного опыта, прежде всего его переживаний от крушения Российской империи и последовавших за ним революционных событий, приведших в итоге к вынужденной эмиграции учёного[6]. Между тем, столь прямолинейная объяснительная модель, выстроенная историографами, не может быть признана удовлетворительной именно в силу своей однобокости, тем более что речь идёт об антиковеде мирового уровня.

Совершенно очевидно, что своеобразная концепция русского учёного, нашедшая своё наиболее полное воплощение в SEHRE, возникла не в одночасье. Недавно эмигрировав за пределы родины и не успев обжиться на американском континенте, он должен был ежедневно доказывать свою научную квалификацию, свою состоятельность как учёного-антиковеда, ежедневно подтверждая высокую характеристику, данную ему известным папирологом У. Вестерманном и сыгравшую решающую роль при его приёме на работу в Висконсинский университет[7]. Очевидно, что издание этого капитального труда было вызвано необходимостью М.И. Ростовцева продемонстрировать западной, и прежде всего американской, публике свой научный потенциал. Проблемы, поднятые в нём, настолько масштабны, что трудно представить себе, чтобы М.И. Ростовцев начал их разработку только лишь по приезде в Соединённые Штаты, где в этот период еще не было ни библиотек европейского уровня, ни музеев с крупными собраниями античных находок и где археологические раскопки по понятным причинам не велись. Это, в свою очередь, дает основания предполагать, что частично концепция социально-экономического развития римского государства, сформулированная российским историком, сложилась у него ещё до его эмиграции из советской России и переезда в США. Отсюда закономерно возникает вопрос: насколько значимыми были определенные черты этой концепции в построениях ученого и российский период в интеллектуальной биографии М.И. Ростовцева в целом? Отвечая на него, рассмотрим события доэмигрантского периода научной биографии М.И. Ростовцева, обратив особое внимание на те из них, которые оказали влияние на его становление как ведущего специалиста по социально-экономической истории древнего Рима.

Начальный этап научного творчества М.И. Ростовцева

Рассмотрение русского этапа творческого пути М.И. Ростовцева, которому до сих пор не было уделено должного внимания в историографии, логичнее всего начать с его магистерской диссертации «История государственного откупа в Римской империи (от Августа до Диоклетиана)»[8]. Дело здесь не только в том, что это было его первое квалификационное исследование, обеспечившее ему формальные основания для получения статуса – приват-доцента Петербургского университета[9]. Просто ранее работы учёного по интересующим нас сюжетам были в основном посвящены отдельным археологическим изысканиям того времени, причём преимущественно на территории Италии – в Риме и особенно в Помпеях, где молодому М.И. Ростовцеву довелось сотрудничать с крупнейшим знатоком этого древнего города Августом Мау ещё во времена его студенческой командировки 1893 г., а также в период второго длительного путешествия за границу 1895–1898 гг.[10] Поэтому ряд работ, написанных им в эти годы, отражал восприятие молодого историка того, что ему удалось увидеть и в чём даже стало возможным принять непосредственное участие[11]. Однако параллельно с этими небольшими статьями и заметками он интенсивно трудился над текстом своего основного на тот момент исследования, посвящённого «сквозной» для римской истории проблеме – проблеме трансформации системы налогообложения в имперский период существования Древнеримского государства.

19 февраля 1899 г. диссертационное сочинение было сдано в печать, и уже 21 апреля блестяще прошла его защита в Петербургском университете[12]. Работа эта не содержит в себе ничего, что могло бы вызвать резко негативную реакцию в научном сообществе. Осторожность М.И. Ростовцева в данном случае вполне оправдана: квалификационное исследование и не предполагает каких-либо неожиданных новаций в теоретико-методологическом подходе. Тем более это верно, когда речь идёт о времени расцвета позитивистской парадигмы научного знания. Поэтому работа написана весьма сдержанно, максимально сухим языком и решает весьма конкретную задачу – проследить эволюцию откупной системы в Римском государстве. Автор в процессе своего исследования придерживается строгой терминологии, что вынуждает его в большинстве случаев пользоваться непосредственно римскими понятиями, сохраняя при этом латинскую транскрипцию. Так, например, он вводит в свою работу отдельную главу – «Термины publicanus, manceps, conductor, redemptor»[13], посвящённую определению разницы между этими понятиями, каждое из которых характеризует тот или иной вид сборщиков налогов, осуществлявших свою деятельность в древнем Риме. Более того, в своей монографии он так же скрупулёзно исследует все виды налогов, существовавших в разное время в империи, стремясь выяснить те изменения в способе их взимания, которые характеризовали тот или иной период её истории. Как видим, магистерская диссертация М.И. Ростовцева, в отличие от многих последующих его работ, не дает серьезных оснований для упрёков по поводу свободного использования им научной терминологии: здесь всё предельно точно и выверено.

Задачи, которые ставит перед собой автор работы, также укладываются в рамки позитивистской парадигмы. Молодой учёный отмечает, что на данный момент времени в науке существует некая лакуна в изучении финансовой администрации Римской империи, включающая целых три века её истории, которая позволяет поставить вопрос о том, как же происходила трансформация системы сбора налогов из откупной в чиновничью. Для него ясно a priori, что первая не могла отмереть в одночасье, а вторая не могла родиться сразу в готовом виде, т. е. процесс смены одной системы на другую должен был идти постепенно и оставить определённые следы в источниках. Соответственно, одной из главных задач исследования становится «собрать эти разбросанные следы, сопоставить их, уловить в них различные стадии постепенного развития»[14]. В этом же русле лежит и вторая задача работы. Поскольку, по мнению М.И. Ростовцева, Римская империя как единое государство явилась результатом соединения множества диспаратных элементов, «мы необходимо должны искать и найти элементы прежнего, элементы государственной мудрости доримского времени»[15]. В свою очередь, это можно сделать, лишь сняв позднейшие идейно-политические напластования.

Как уже было сказано ранее, Римская империя создавалась из множества разнородных частей, каждую из которых отличал свой тип политической организации. Но главными формами античной государственности, на которых основывался древний Рим, были эллинская полития и эллинистическая монархия, причём последняя сама представляла собой итог некоего слияния той же политии с восточным территориальным единовластием. Соответственно, Римская республика, по версии учёного, стала «наивысшим развитием греческой политии», а Римская империя – «распространением принципов эллинистической монархии на весь греческий, италийский и варварский мир» (под варварским миром понимались при этом как Восток, так и регион, населённый кельто-германскими народностями)[16]. Таким образом, автор планирует в ходе своего исследования «отделить элементы эллинской политии и эллинистической монархии от того, что было продуктом чисто римской государственной мудрости, указав на то, как из этих элементов создалось то, что мы зовём римским государственным откупом императорского времени»[17].

Итак, мы со всей очевидностью наблюдаем здесь приверженность М.И. Ростовцева идее постепенности и стадиальности исторического развития. Последнее можно интерпретировать в том ключе, что молодой антиковед склонен был даже к мысли о некотором прогрессе в истории, когда общество развивается не просто последовательно, но ещё и поступательно, в направлении к определённой идеальной цели. Он не считает возможным усматривать какие-либо разрывы в этом развитии, коренные переломы, вызванные некими «случайными» обстоятельствами. Свои рассуждения по данному вопросу он заключает следующими красноречивыми словами: «В результате мы получили довольно полную картину хода исторического развития и там и сям нам удалось установить сцепления и зависимость разных составных элементов»[18].

Важно отметить, что М.И. Ростовцев не просто пытается установить истоки той системы взимания налогов, которая сложилась в Римской империи ко времени правления ею Диоклетиана, но и выявить различные варианты этой системы, которые были характерны для тех или иных форм государственности, имевших место в древнем мире. В этом нам видится нечто отдалённо напоминающее позднейшие исследования замечательного французского учёного М. Фуко, который в своей «Археологии знания» предложил историкам идти от современности к прошлому, а не наоборот, как раз с тем, чтобы иметь возможность разложить некие современные концепты на более мелкие интеллектуальные конструкты, из которых они в ходе исторического развития сложились, и тем самым глубже понять смысл этих концептов. Конечно, М.И. Ростовцев перед собой не ставил задачу прояснить указанным путём смысл какого-либо современного ему концепта. Но сама идея о том, что Римское государство сложилось из неких диспаратных элементов, а потому эти элементы надо изучать каждый в отдельности (а он это и делает, начиная работу с экскурсов в историю взимания налогов в древней Греции и на эллинистическом Востоке и заканчивая выделением чисто римских элементов, дополнивших собой впоследствии сложную имперскую систему таксации), представляется нам весьма передовой для своего времени.

Методика работы с источниками видится М.И. Ростовцеву в традиционном позитивистском ключе по схеме: сбор максимального их количества – классификация – вычленение необходимой информации по изучаемой теме. В частности, отмечая наличие на тот момент достаточного числа исторических свидетельств непосредственно по римскому времени, он вместе с тем уверен в необходимости должным образом обработать этот богатейший материал: его «надо ещё собрать, рассортировать и только тогда искать в нём отблеска исторического развития»[19]. Важно и то, что уже в этом раннем исследовании молодой антиковед в ходе интеллектуального конструирования начинает привлекать совершенно разноплановые источники: он широко использует данные египетских папирусов и эпиграфики (для Сирии и Малой Азии), полученные вследствие новейших археологических раскопок в этих регионах[20]. Это умение синтезировать сведения, добытые из принципиально разнохарактерных по форме и содержанию исторических свидетельств, отныне станет одной из отличительных черт творческого почерка учёного.

Ещё одной важной составляющей подхода М.И. Ростовцева к отбору источников для своих исследований, проявившейся уже на раннем этапе его научной деятельности, можно назвать сознательное нежелание вдаваться в чисто юридические и чисто экономические вопросы. Свою основную задачу он усматривал в том, чтобы проследить историческое развитие тех или иных явлений древности; разбираться в «технических» тонкостях этих явлений ему казалось делом второстепенной важности. Поэтому та или иная деталь юридического или экономического характера привлекала его внимание исключительно тогда, когда она могла как-то прояснить направление вектора развития рассматриваемого явления, и лишь в той степени, в какой это было ему как исследователю необходимо, т. е., по собственному выражению историка, «только попутно»[21]. В этом смысле следует отвергнуть обвинения, выдвинутые в своё время Г. Бауэрсоком в адрес М.И. Ростовцева, в том, что последний уделяет слишком мало внимания римскому праву[22], т. е. недостаточно использует юридические источники в своих работах. Как мы видим, это сознательный выбор учёного, продиктованный его непосредственными научными интересами и предпочтениями. Уже со страниц магистерской диссертации звучит его призыв к будущим критикам: «…Да не посетуют на нас за то, что с этих точек зрения (юридической и экономической. – П. А. ) мы не достигли и не хотели достигнуть полноты. Это дело юристов»[23]. И по этому вопросу русский антиковед будет в дальнейшем придерживаться линии, избранной ещё на заре своей творческой карьеры.

Фиксируя приверженность автора рассматриваемой работы теоретико-методологическим установкам позитивизма, мы в тоже время должны обратить внимание и на некоторые моменты, которые не вписываются в рамки указанной парадигмы научного знания. М.И. Ростовцев находит возможность признать гипотетичность своих построений, которая, как он объясняет, является прямым следствием отрывочности имеющегося материала. Конечно, он уточняет: «создавая гипотезы, мы, однако, старались никогда не сходить с почвы фактов и не терять основания под ногами»[24]. Тем не менее, осознание молодым историком того, что состояние источниковой базы по истории античности не позволяет быть уверенным в истинности конструируемой учёным картины жизни древнего общества, само по себе уже служит доказательством неудовлетворённости автора монографии «чистым» позитивизмом, представители которого полагали вполне реальным выяснить, как что-либо было «на самом деле» в прошлом. М.И. Ростовцев далее прямо говорит: «Насколько соответствуют действительности наши результаты, об этом судить не нам»[25]. Этой фразой он недвусмысленно даёт понять читателю, что не приемлет объективистского подхода в исторической науке и вполне допускает появление новых исследований, где излагалась бы альтернативная точка зрения на рассматриваемые им проблемы. Таким образом, уже в своей магистерской диссертации М.И. Ростовцев демонстрирует определённую методологическую смелость, ставя под сомнение отдельные постулаты господствовавшей тогда научной парадигмы.

Однако наиболее существенный результат, который был достигнут автором и наложил отпечаток на всё его последующее творчество, это становление на путь изучения экономической истории древности и прежде всего Рима. Именно здесь М.И. Ростовцев впервые формулирует актуальность избранной им темы исследования, которая, без преувеличения можно сказать, станет магистральной во всей его многогранной научной деятельности: «Вопрос этот не мелкий вопрос. Распространяться о том, какое значение имеет экономическая история человечества для понимания его судеб, излишне»[26]. Высказанная здесь уверенность найдёт воплощение в десятках работ, посвящённых различным аспектам этой темы, начиная с вопросов, связанных со сбора налогов в античности и заканчивая созданием стройной теории упадка и крушения Римской империи, предъявленной им в SEHRE.

Надо сказать, что общий ход развития антиковедческих исследований в то время как раз и подталкивал М.И. Ростовцева вплотную заняться именно экономическими аспектами истории древнего Рима. Молодой исследователь уже на заре своей творческой деятельности оказался вовлечённым в широкую дискуссию, инспирированную трудом немецкого политэконома К. Бюхера. Сама теория экономического развития мира, которую он предложил и о которой пойдёт речь ниже, в общем-то даже не была в полном смысле слова его собственной инновацией, а являлась своего рода усовершенствованием и развитием концепции известного экономиста И.-К. Родбертуса-Ягетцова[27], выдвинутой тем ещё в 60-е гг. XIX в.[28] Но именно после выхода в свет в 1893 г. труда К. Бюхера «Возникновение народного хозяйства»[29] сформулированная этими учёными система взглядов по данному вопросу обратила на себя пристальное внимание со стороны коллег, которые сразу же вступили в острую полемику с автором указанного сочинения. Причём наибольшее число контраргументов прозвучало из уст именно историков-антиковедов, поскольку оценка как раз экономической эволюции древнего мира оказалась наиболее уязвимым звеном в цепи его рассуждений.

К. Бюхер полагал, что человечество в своём экономическом развитии проходит последовательно три фазы: замкнутое домашнее хозяйство (период хозяйства без обмена), городское хозяйство (период прямого обмена), народное хозяйство (развитая экономика с использованием меновых знаков), при этом вся античность была отнесена им к первой фазе. Многочисленные же оппоненты указанной концепции, среди которых лидирующие позиции занимали Эд. Мейер, К.Ю. Белох и Р. Пёльман, утверждали, что уже тогда капитал играл чрезвычайно важную роль в экономике, а само экономическое развитие человечества выстраивается не по восходящей линии, а циклически[30].

Пути европейского антиковедения конца XIX в. просто немыслимы вне контекста этой дискуссии. А если учитывать тот факт, что российские учёные, занимавшиеся тогда изучением древнейшего периода в истории человечества, вполне соответствовали уровню своих зарубежных коллег, то оказывается чрезвычайно важным проследить и то, как они реагировали на вопросы, наиболее актуальные для мировой науки в целом. Тем более что реакция отечественных антиковедов на теоретические разработки К. Бюхера была настолько бурной, что можно говорить о некоей русской волне в обсуждении данной проблематики, ведь они не просто высказались «за» или «против» утверждений немецкого исследователя, но и предложили свои варианты решения поставленной им проблемы. Это и побуждает рассмотреть, как шло обсуждение указанных вопросов в России и какую роль в этом обсуждении сыграл М.И. Ростовцев, научные интересы которого оказались тогда затронуты самым непосредственным образом.

Ещё в годы работы над магистерским сочинением русский учёный познакомился с содержанием дискуссии об экономическом развитии древнего мира. На это указывает его статья с красноречивым названием «Капитализм и народное хозяйство в древнем мире», вышедшая в мартовском номере «Русской мысли» за 1900 г.[31] При этом закончена она была по указанию самого автора ещё 19 февраля 1899 г.[32], т. е. на несколько месяцев раньше, чем состоялась защита его диссертации. М.И. Ростовцев уже в первых строках своей работы показывает, что знаком с новой теорией К. Бюхера, однако высказывает своё убеждение, что она представляет собой не что иное, как очередную трансформацию теории возрастов человечества, зародившейся в глубинах древнегреческой философии эллинистического периода, перекочевавшей позже в Рим посредством произведений Варрона и Флора и растиражированной в различных вариациях современными авторами, поднимающими в своих исследованиях вопросы историко-философского характера[33]. Такая популярность теории возрастов именно в последнее время, т. е. в XIX столетии, вызвана, по его мнению, тем, что некоторые философы считают его началом старости европейской цивилизации, а ведь идея возрастов может возникнуть и существовать только тогда, когда всё человечество в целом или отдельный народ начинают осознавать себя достигшими преклонного возраста[34].

Поместив, таким образом, концепцию К. Бюхера в широкий историографический контекст, М.И. Ростовцев приступает к её подробной критике. Он полагает, что применение подобного подхода к истории человечества в её совокупности неприемлемо, тем более оно неприемлемо к отдельным сторонам человеческой жизни, и прежде всего экономической. Российский учёный готов признать «известную правильность и огромное практическое удобство такого деления в пределах развития отдельных народов, государств и отдельных культурных целых»[35]. В указанных рамках, по его мнению, вполне можно принять деление К. Бюхером экономического развития на стадии домового, городского, государственного и мирового хозяйства. Однако он уверен, что относить всю античность, которая является, согласно его взглядам, законченным культурным периодом, целиком к разряду домового хозяйства, где каждая хозяйственная единица полностью удовлетворяет своим потребностям, где практически полностью отсутствует торговля, где всё построено лишь для удовлетворения страсти богачей к роскоши, совершенно неправомерно[36]. Данная схема ему представляется неадекватно упрощённой и предназначенной исключительно для лиц, привыкших «черпать сведения из вторых рук», которые при этом не желают считаться с древним миром при обсуждении политико-экономических вопросов[37]. Становиться в их ряд М.И. Ростовцев, конечно же, отказывается.

Соответственно, научный выбор историка полностью совпадает с позицией оппонентов К. Бюхера[38]. Примечательно, что ни имя самого немецкого политэконома, ни имена его противников М.И. Ростовцев ни разу в тексте своей статьи не упоминает. Объяснить это можно только тем, что сама дискуссия, в которую он оказался вовлечён, находилась в самой активной фазе своего развития, поэтому указывать её главных «зачинщиков» попросту не было необходимости. Молодой антиковед сам отмечает, что то, о чём он в данный момент говорит, «всем известно»[39]. Для нас этот момент имеет особую ценность, так как свидетельствует о том, что с самого начала своей научной деятельности М.И. Ростовцев избирал для исследования наиболее острые, наиболее актуальные вопросы, которые стояли перед мировым (подчеркнём это) антиковедением той поры. Периферийные проблемы, как мы видим, его интересовали очень мало, и эта черта станет впоследствии одной их характерных особенностей его научного почерка.

Рассматриваемая нами статья выявила помимо этого стремления быть всегда максимально актуальным в своей работе ещё несколько убеждений автора теоретико-методологического плана. Так, он высказывает уверенность в том, что «вообще бесплодно стараться подвести всю античную жизнь под одну схему», поскольку жизнь эта чрезвычайно сложна и разнообразна[40]. Но ещё более важны два следующих утверждения.

Во-первых, М.И. Ростовцев полагает, что отдельные явления истории античности могут быть поняты и объяснены исключительно путём проведения аналогий с современностью[41]. Мы хорошо помним, что такая его установка в последующей историографии будет служить основанием для обвинений учёного в модернизаторстве. Однако уже сейчас мы можем подчеркнуть, что стремление историка к постоянному сопоставлению прошлого и настоящего является его принципиальным убеждением, а не бессознательным «притягиванием за уши» разновременных фактов друг к другу.

Во-вторых, М.И. Ростовцев убеждён в том, «что античная греко-римская культура представляет цельное и законченное развитие, двигавшееся по тем же путям, по которым идёт и жизнь нашей современной цивилизации»[42]. Этот постулат не только со всей очевидностью демонстрирует приверженность молодого учёного циклической теории развития человечества, реанимированной Эд. Мейером в ходе полемики с К. Бюхером, но ещё и чрезвычайно актуализирует само антиковедение в принципе, так как теперь история древнего мира превращается в некое «зеркало, обладающее чудесным свойством для того, кто умеет смотреть в него, показывать окружающее в его общих основных чертах, в резко обрисованных контурах»[43].

Таким образом, избранный М.И. Ростовцевым теоретический подход становится в первую очередь для него самого средством поднять на новую высоту занятия античной историей именно здесь и сейчас. Неслучайность подобных мыслей российского антиковеда очевидна – то было время, когда вся система классического образования в России подвергалась резкой общественной критике, и молодому поколению антиковедов совместно с отдельными передовыми «старыми» профессорами (Ф.Ф. Зелинским, И.В. Цветаевым) приходилось отстаивать новые идеалы классического образования, основанного теперь уже не на бесконечных филологических штудиях, а на исторических изысканиях[44]. Так что этот внешний контекст в данном случае также нельзя упускать из виду.

Приверженность М.И. Ростовцева циклической теории, когда вся мировая история оказывается состоящей из двух совершенно одинаковых циклов – античности и современности, на наш взгляд, служит, помимо всего прочего, ключом к пониманию того, почему этот историк так легко применял современную терминологию при описании явлений весьма далёкого прошлого. Ведь если механизмы развития обоих этапов идентичны, то нет ничего удивительного в том, что и рассматриваются они с привлечением аналогичного понятийного аппарата. В частности, в статье, о которой мы сейчас говорим, центральным объектом исследования выступает так называемый античный капитализм. М.И. Ростовцев не скрывает, что капитализм как таковой – это «наиболее характерное явление современности»[45]. Но если следовать теории циклов, то это же явление должно было каким-либо образом проявиться и в древности, причём в то время, когда её экономическое развитие достигло своего пика[46]. Соответственно этому автор работы выбирает для рассмотрения только три эпохи – эллинизма, Римской республики и Римской империи[47]. Схема экономического развития этих исторических периодов, предлагаемая им, представляет для нашего исследования особый интерес, так как показывает, с каким багажом аргументов подходил М.И. Ростовцев к доказательству своих теоретических постулатов.

Говоря об эллинизме на примере Египта, от которого осталось больше всего документов, историк прежде всего характеризует его финансовую администрацию, систему налогообложения и сбора налогов, существовавшую в нём[48]. Такое начало совершенно естественно, поскольку излагаемые им данные составляют сердцевину его магистерской диссертации, над которой он в тот момент интенсивно работал. Он отмечает необыкновенную сложность системы сбора налогов в птолемеевском Египте, интенсивность налогообложения. К этому антиковед добавляет обширную международную торговлю, промышленный расцвет (свидетельством которого служат массы рабочих артелей, разбросанных по всей территории эллинистического мира), наличие развитого мелкого землевладения и особого среднего класса состоятельной буржуазии (последнее видно из многочисленных завещаний, дошедших до нас на древних папирусах)[49]. Всё это вместе взятое убеждает М.И. Ростовцева в господстве народного хозяйства в этот период и в абсурдности попыток все эти явления подвести под определение хозяйства домового[50]. Не обходится историк и без исторических аналогий, тем самым применяя на практике заявленные им ранее методологические убеждения. В качестве эпохи, наиболее полно совпадающей по своим основным характеристикам с рассмотренной выше, он рассматривает XVIII в. во Франции. Эта схожесть, по его мнению, просматривается не только в мелочах (например в принудительной покупке государством соли[51]), но и во всей системе управления экономическими процессами[52]. В представлении М.И. Ростовцева для обеих эпох характерен развитой абсолютизм, при котором монарх владеет огромными доменами, имеется крупная церковная собственность, а Париж XVIII столетия по своей роли в промышленном производстве страны вполне сопоставим с эллинистической Александрией. В обоих случаях капитализм только начинал набирать силу, превращаясь постепенно в основное явление народного хозяйства и имея своей социальной базой «горячий и несколько легкомысленный, но трудовой и талантливый» народ[53]. При этом важно отметить, что М. И. Ростовцев далёк от мысли рассматривать обе эпохи как совершенно идентичные: он вполне отдаёт себе отчёт в том, что эти аналогии верны либо в общих чертах, либо, напротив, в самых мелких частностях, однако он полагает, что более чётких аналогий в данном случае не существует[54]. Следовательно, приверженность циклической теории для него вовсе не означает принятие идеи о полной схожести параллельных периодов, относящихся к разным циклам развития. Скорее, для него важны совпадения в сущности тех или иных явлений, которые ему кажутся аналогичными. Так, он признаёт, что хотя эллинистический Египет и Франция XVIII века на определённом этапе и двигались в одном направлении, но всё же в некоторый момент времени их пути разошлись: в Париже народное хозяйство впоследствии достигло своего апогея, а в Александрии оно было заглушено римской гегемонией[55], заставившей, таким образом, первый цикл экономического развития человечества выйти на свой нисходящий этап.

Для эпохи Римской республики М. И. Ростовцев также полагает самым характерным явлением капитализм, но уже совершенно иного типа, имеющий свои особенности. Этот капитализм бесплоден и губителен[56], поскольку в его основе лежит не свободный обмен двух или более производителей, а «одностороннее поглощение центром продуктов окраин»[57], которое ведёт к снижению уровня благосостояния государства, к его экономическому истощению. Учёный уверен, что даже в такой необычной, оригинальной форме экономическая система республиканского Рима представляла собой именно тип мирового хозяйства (хотя она и распространялась лишь на область греко-римского владычества)[58]. Однако он предостерегает коллег от попыток смешения государственного хозяйства Рима как некоего единого механизма с хозяйством собственно Италии, которое, по его мнению, стояло на примитивной ступени развития. Объяснение такому противоречию он находит в самой истории древнего Рима, для которой, по его мнению, характерно опережение темпов роста государственности по сравнению со скоростью экономического развития, из-за чего и «выросли странные на первый взгляд элементы развитого народного хозяйства на основе хозяйства натурального»[59]. Внутренние условия производства и рынка на протяжении времени здесь не менялись, а вот внешний рост державы достиг невероятных размахов. Это привело к тому, что центр стремился максимально выкачать капиталы из провинций, ничего не вкладывая в них взамен. Помещались же эти капиталы, как убеждает нас М. И. Ростовцев, в первую очередь в италийскую землю, причём так, чтобы можно было получать максимальную ренту с минимальными на то затратами (а это, замечает он, как раз является показателем «сознательной капиталистической тенденции»)[60]. Отсюда берёт начало повсеместная замена производства цереалий на производство оливкового масла и вина (эти товары менее подвержены конкуренции с провинциями), а в окраинных областях Италии вообще на скотоводство, ведь таким образом можно, один раз вложившись, затем только собирать «барыши»[61]. Постепенно исчезает мелкая земельная собственность и на её месте возникает крупное плантаторское хозяйство, основанное на рабском труде. И хотя последнее опять-таки является следствием капиталистической тенденции (за раба надо уплатить только один раз, это не наёмный рабочий), оно носит на себе все признаки примитивного домового хозяйства, когда все необходимые вещи производятся самостоятельно, хотя их качество и оставляет желать лучшего[62]. Историк отмечает также для этого периода отсутствие развития промышленности и ремёсел в Италии, объясняя это отсутствием сбыта: средний класс либо сильно обеднел, либо вообще превратился в городской или столичный пролетариат[63]. Главную причину складывания такой нездоровой экономической системы в Римской республике М. И. Ростовцев видит в способе государственного хозяйства, которое было основано целиком и полностью на откупе[64]. Здесь снова основными аргументами выступают положения его магистерской диссертации. Автор статьи подробно описывает, как плотно пронизывала откупная система все сферы экономической жизни Римского государства, начиная с системы сбора разнообразных налогов до военных поставок и прочего[65]. Это, по его мнению, привело к тому, что на первый план вышло такое явление, как спекуляция: один человек не может внести всю откупную сумму, поэтому создаются целые ассоциации откупщиков с их дольщиками, пайщиками и поручителями. Плодятся всевозможные банки, проценты бегут на проценты. Данную ситуацию М.И. Ростовцев образно называет «вакханалией капитала»[66]. Но этот капитал только разрушал финансовое благополучие государства в целом, ведь в Италии, как уже было отмечено, своего производства не было, а продуктивность провинций с развитым эллинистическим хозяйством под таким напором постепенно падала. Эти тенденции охватывают и торговлю, которая работает исключительно на импорт, экспортировать попросту нечего[67]. Соответственно, лучшим термином, который характеризует экономическую систему Римской республики, для учёного становится «спекулятивный капитализм»[68].

Необходимо отметить, что и для рассматриваемой эпохи М.И. Ростовцев находит параллели из других эпох, и прежде всего из современности. Например, вкладывание капитала преимущественно в скотоводство он наблюдает не только в древнем Риме, но и в современном Тунисе[69]. Общества откупщиков напоминают ему современные акционерные товарищества, хотя историк и подчёркивает, что сходство это, скорее, не юридическое, а относящееся к их общественной роли[70]. Доказывая мысль о том, что хозяйство, основанное на рабском труде, для Рима было явлением не органическим, а наносным и сопутствующим в первую очередь эпохе спекулятивного капитализма (а потому его нельзя выставлять одним из основных факторов экономической жизни всего греко-римского мира, как это делают сторонники концепции К. Бюхера), он сравнивает его с ситуацией в современной России, где существуют богатые дома с «толпами» наёмных слуг, но для общей экономической жизни народа это совершенно не показательно[71].

Однако самое главное в данном случае другое. М.И. Ростовцев демонстрирует глубокое убеждение в том, что если современность не может предоставить исследователю материала для сравнений, то и изучаемая эпоха не может им быть адекватно понята. Так, он утверждает, что учёные XVIII в. в принципе не могли понять сущности римских ассоциаций откупщиков, спекуляции, биржевой игры, так как не имели перед глазами сходных явлений, а XIX в., привнеся в жизнь нечто похожее, позволил историкам углубиться в изучение этого круга вопросов применительно к древности[72]. Для нас эта мысль чрезвычайно ценна, так как помогает понять, почему тот или иной аспект экономической истории античности попадал в поле зрения М.И. Ростовцева именно в данный момент времени, т. е. осознать механизм выстраивания именно такой его интеллектуальной биографии, которая в итоге и получилась.

Заключительный этап существования капитализма в древности молодой антиковед наблюдает в эпоху Римской империи, а точнее, в период принципата, поскольку с IV в. он начинает уже отсчёт медленного, но верного угасания указанного экономического строя[73]. В его построениях утверждение в Риме императорского правления, произошедшее в результате дальнейшей невозможности применять республиканские формы руководства государством к его изменившемуся геополитическому положению, естественным образом привело и к переменам в экономической жизни нового политического колосса. Теперь надо было максимально эффективно объединить под одним крылом разнородные диспаратные части новой державы, территориально охватывавшей теперь весь греко-римский мир. Главным из этих изменений, по мнению М.И. Ростовцева, следует считать отмирание спекуляции за счёт проведения реформы взимания прямых налогов, которые отныне стали собираться непосредственно государством, минуя ранее имевшее место промежуточное звено в виде корпораций откупщиков[74]. Учёный полагает, что такая резкая мера со стороны императорской власти чрезвычайно благотворно отразилась на всём хозяйстве Римской империи, так как эта власть, уже несколько укрепившись в финансовом плане, стала инициатором проведения в жизнь ещё двух центральных тенденций, характеризовавших экономическую жизнь Рима. Первая из них «направлена на сосредоточение возможно большего количества земли в руках государства или императора, что с течением времени делается равносильным, другая проявляется в факте вытеснения рабского хозяйства мелкой арендой»[75]. Иными словами шла планомерная борьба с двумя нездоровыми явлениями экономической жизни державы – латифундиями и рабским хозяйством, причём делалось это путём перенесения на почву Италии и отсталых провинций институтов более развитых в данном отношении эллинистических монархий[76]. Согласно рассуждениям М.И. Ростовцева, единый собственник-император оказывался эффективнее, поскольку был фактически равен государству, а такое огосударствление земли, в свою очередь, позволяло постепенно вернуться к мелкой собственности путём мелкой аренды за часть продукта. Он уверен, что арендная плата колона по своей внутренней сущности представляет собой не что иное, как земельную подать (они даже одно название имеют – vectigal)[77]. Мелкая же собственность, даже в таком необычном варианте, способствовала разрушению рабского хозяйства. Это ведёт к уменьшению потока рабов, что коренным образом меняет сами условия рынка, которые заставляют и новых крупных собственников прибегать к тому же способу хозяйствования, который утвердился на императорских землях, т. е. к колонату[78].

Аналогичную ситуацию учёный наблюдает и в римской промышленности, главным образом, в добывающей – в рудниках и каменоломнях[79]. Вообще же он констатирует, что центр тяжести экономической жизни империи переносится в провинции, где налаживается инфраструктура, способствующая развитию активного обмена между различными регионами державы, о чём свидетельствует наличие в этот период огромного количества таможенных пошлин, превращающихся, по его глубокому убеждению, в один из основных доходов государства (мнение, явно сформировавшееся в ходе работы над магистерским сочинением)[80].

В итоге М.И. Ростовцев полностью отрицает саму возможность характеризовать рассмотренную выше систему как домовое хозяйство, ведь широкий обмен товарами распространялся на весь тогдашний мир, которым, безусловно, являлась область греко-римской культуры. Поэтому он настаивает на применении к этому периоду термина «мировое хозяйство», правда, с некоторыми коррективами: он пишет, что это, скорее, «попытка создать мировое хозяйство на почве объединения всего греко-римского мира в одно государство»[81]. На этом автор статьи заканчивает рассмотрение стадий античного капитализма, однако он находит возможным высказать ещё ряд соображений по поводу того, что последовало за ним, т. е. дать краткую характеристику завершающего этапа экономической жизни древности в целом.

М.И. Ростовцев подчёркивает, что уже в IV в. наблюдается откровенный регресс в экономике Рима по сравнению с тем, что мы могли наблюдать в предшествующее время. Главным показателем для него в данном случае, что и неудивительно, становятся опять-таки налоги и пошлины (таможенные сборы за торговлю между провинциями в этот период исчезают и заменяются общим тарифом в 12,5 %), что свидетельствует об общей деградации финансовой системы империи[82]. По его мнению, государственная  власть эпохи домината становится по каким-то причинам неспособной обеспечить себе достаточное количество доходов и потому прибегает к губительному для всей экономики Римской державы средству – прикреплению колонов к земле, что означает, по сути, реанимацию рабского хозяйства и служит толчком к образованию латифундий[83]. Это же явление наблюдается и в рудниках. Доселе свободные пожертвования состоятельных людей в пользу государства (например на постройку общественных сооружений) превращаются в тяжкое бремя. То есть, по образному замечанию М.И. Ростовцева, «на всё ложится печать рабства и тяжёлого гнёта»[84]. Это в итоге приводит к гибели греко-римской культуры, возвращению людей к варварству, а вместе с этим и к натуральному хозяйству. Такова в целом схема экономического развития древности, предложенная ещё тогда очень молодым историком на суд своих коллег.

Мы не случайно так подробно остановились на этом произведении М.И. Ростовцева, так как работ, которые бы столь полно представляли его общие воззрения на экономическую эволюцию древнего мира, не слишком уж много (по крайней мере, написанных им в российский период научной деятельности). В основном его труды будут посвящены отдельным частным вопросам, хотя и связанным напрямую с соответствующей проблематикой. Однако помимо общей схемы мы можем выделить в его статье ещё ряд принципиальных моментов, чрезвычайно важных для уяснения его теоретико-методологических установок.

Первый из них заключается в том, что М.И. Ростовцев не так просто наклеивает современные ярлыки на схожие феномены, имевшие место в древности. Мы многократно имели возможность убедиться, что он каждый раз, проводя какие-либо параллели, стремится сразу же указать допустимые границы сравнения и редко настаивает на полной идентичности приводимых им аналогий. Учёный стремится подчеркнуть сходство лишь на типологическом уровне. Да, он действительно говорит, что и в рассматриваемую им эпоху, и в современном ему мире господствующим экономическим типом является так называемое народное или даже мировое хозяйство, однако, тем не менее, для эллинизма параллелью у него оказывается лишь Франция XVIII в., а римскому капитализму и для эпохи республики, и для периода империи он вообще современных аналогий не находит, ведь здесь, он уверен, натуральное хозяйство никогда не умирало, но лишь замирало на определённый срок, фабричные продукты никогда не доходили до широкого потребителя, всегда оставаясь дорогим удовольствием из-за отсталости античной техники производства. Поэтому домовое хозяйство, будучи временно прикрытым хозяйством мировым, столь триумфально возвратилось в жизнь Римской империи в IV в.[85]

Важно отметить, что на данном этапе своего творчества М.И. Ростовцев полагает возможным в принципе рассматривать только восходящую часть первого цикла экономического развития человечества. Вызвано это тем, что как раз современность не даёт нам даже типологического примера того, как может выстраиваться нисходящая часть цикла. Экономический упадок Рима современная историческая наука, по его мнению, объяснить не в состоянии[86], поскольку ни один народ ещё не пережил крушения капиталистической системы. Напоминая свою мысль о том, что ранее, в XVIII в., учёные не могли разобраться в биржевом жаргоне древних римлян, а теперь это стало возможным вследствие возникновения схожих явлений в современной жизни, он высказывает надежду на то, что причины крушения Римского государства станут ясны «нашим потомкам»[87]. Эта ценнейшая мысль М.И. Ростовцева, на наш взгляд, может служить ключом к пониманию того, почему вплоть до своей эмиграции из России после трагических событий октябрьского переворота и последовавшей за ним Гражданской войны учёный практически не касался темы упадка древнего Рима. Такова была его сознательная установка: в это время он отдавал свои силы и творческую энергию на изучение того, как Рим шёл к своему экономическому процветанию. Изучение его коллапса даже не входило в планы историка, ведь ни Россия, ни мир в целом подобных прецедентов еще не продемонстрировали.

Так сложилось, что ни магистерская диссертация М.И. Ростовцева, ни опубликованная им более популярная статья сами по себе не успели стать предметом научных дискуссий. Сразу после выхода в свет первого из вышеозначенных сочинений на страницах научных журналов появилась только одна небольшая заметка, причём носившая чисто библиографический характер[88]. Подписана она была литерой «М», которую В.Ю. Зуев расшифровывает как «В.И. Модестов» (это старший коллега М.И. Ростовцева по Петербургскому университету). В данном кратком очерке были лишь процитированы несколько пассажей из введения к диссертации, а затем перечислены названия всех её глав. Заканчивался он обещанием дать в одном из следующих номеров «Филологического обозрения» обстоятельный отчёт о только что защищённом магистерском сочинении[89]. Такая ситуация была вызвана вовсе не тем, что научному сообществу той поры были глубоко безразличны проблемы экономического развития древности или же мысли М.И. Ростовцева на эту тему оказались для них малоинтересны. Об этом говорит хотя бы уже тот факт, что автор указанной заметки, В.И. Модестов, прямо называет работу молодого антиковеда «выдающимся явлением русской научной литературы»[90]. Дело в том, что параллельно с диссертацией М.И. Ростовцева в Петербургском университете в том же 1899 г. И.М. Гревсом было успешно защищено ещё одно магистерское сочинение по той же проблематике[91]. Его автор, однако, стоял на совершенно иных теоретико-методологических позициях, присоединившись к К. Бюхеру, столь сильно раскритикованному только что М.И. Ростовцевым. Таким образом, создался совершенно необыкновенный прецедент, когда конкретный научный спор, зародившийся в Западной Европе, оказался целиком перенесён на русскую почву, а вместо Э. Мейера и К. Бюхера на сцену вышли соответственно М.И. Ростовцев и И.М. Гревс. Поэтому и последовавшая за этим уже в России дискуссия неизбежно должна была вращаться сразу вокруг обеих фигур русских историков-антиковедов. Формально обсуждение проходило на страницах рецензий, которые между тем превратились в изложение всеми заинтересованными лицами своих собственных взглядов на то, как происходила экономическая эволюция античности. Именно это и побуждает нас обратиться к рассмотрению дискуссии 1900 г., в ходе которой позиция М.И. Ростовцева превратилась в стройную научную теорию.

Дискуссия 1900 г. по социально-экономической истории древнего мира в российской историографии

В свете сказанного выше не стоит удивляться тому, что именно М.И. Ростовцев одним из первых откликнулся на работу И.М. Гревса[92], поскольку он, безусловно, являлся на тот момент самым заинтересованным лицом. Монография коллеги им оценивается в принципе положительно, из уст антиковеда даже звучат весьма обнадёживающие для автора сочинения слова: «Книга Гревса есть несомненно одно из выдающихся произведений нашей исторической литературы»[93]. М.И. Ростовцева не удовлетворяет метод автора – разъяснение путём примеров (он уверен в большей целесообразности систематического исследования материала), ведь избранные тем ключевые персонажи, Гораций и Аттик, дают не так много данных, из-за чего И.М. Гревсу постоянно приходится сбиваться на общие аналогии[94]. Несмотря на это, рецензент хвалит его за введение в научный оборот новых источников по экономической истории древности (это римские поэты первых веков империи)[95] и вообще за то, что он сумел уйти от господствовавшего в то время антикварионизма, поднявшись до необходимого уровня обобщений[96]. Однако основа этих обобщений как раз и вызывает у М.И. Ростовцева резкое неприятие.

Мы помним, что теоретическим основанием построений И.М. Гревса служит теория Родбертуса-Бюхера. Как отмечает рецензент, автор монографии низвёл свою задачу к историческому обоснованию теоретических построений К. Бюхера[97]. Между тем сам М.И. Ростовцев эту теорию совершенно не разделяет, считая её недопустимо односторонней; столь же односторонними ему видятся и аргументы в её защиту, предлагаемые И.М. Гревсом. Главная ошибка, которая коренится в самом фундаменте подобных построений, ему видится в нежелании учёных стать на всемирно-историческую (а в данном случае на всеантичную) точку зрения. М.И. Ростовцев резко критикует их за то, что они «разбирают с экономической точки зрения только последнюю эпоху в жизни древнего мира – Римскую империю, не обращая должного внимания на предшествовавшие эпохи, на экономическую жизнь Востока, эллинства, эллинизма, Карфагена и Римской республики»[98]. В противовес такой позиции он прямо указывает на пример Э. Мейера, которого называет даже «апостолом» всеантичной идеи[99]. Его система взглядов кажется М.И. Ростовцеву гораздо более убедительной.

Рецензент указывает автору монографии на некоторое недоразумение, образовавшееся в процессе понимания тем самой сути дискуссии, зародившейся в недрах германской исторической науки. Он отмечает, что И.М. Гревс считает для себя достаточным выявить правоту К. Бюхера по вопросу об экономическом развитии именно эпохи Римской империи, которая якобы явилась пиком экономического развития древности в целом. Но, как гласит латинская пословица, post hoc non est propter hoc, т. е. нельзя, убеждён М.И. Ростовцев, утверждать, что если в основе экономической жизни этой эпохи лежит домовое хозяйство, то оно характерно и для всей древности[100]. На ряде примеров он показывает, что и в культурном, и в государственном, и, конечно же, в экономическом отношении древность выработала свои наиболее развитые формы в эпоху эллинизма, что, в свою очередь, стало возможным, благодаря длительному развитию собственно греческих государств и их колоний. Именно на этом этапе своей истории античный мир узнал наиболее совершенную форму хозяйствования, а именно хозяйство народное (с развитым обменом, процветающей торговлей, с активным использованием меновых знаков – денег), что совершенно отрицали К. Бюхер и его сторонники[101]. А вот как раз эпоха римской мировой гегемонии, согласно М.И. Ростовцеву, явилась временем не прогресса, но, наоборот, регресса античной цивилизации. Римская республика, в его видении, стремясь сохранить уже к тому времени явно устаревший государственный строй, губила более совершенные формы государственности, сформировавшиеся на эллинистическом Востоке, одновременно уничтожая политическую самостоятельность любых территориальных образований в этом регионе. С экономической точки зрения Рим беззастенчиво эксплуатировал культурный Восток, подрывая его материальное благосостояние. То есть вместо того, чтобы перенимать что-либо полезное оттуда, Рим наносит эллинизму, культуре удар за ударом, не давая ничего взамен, поэтому и сам продолжает оставаться на ступени примитивного домового хозяйства[102]. М.И. Ростовцев отмечает, что с появлением нового политического режима – принципата – и с последовавшим вслед за этим новым отношением к провинциям ситуация на непродолжительное время изменилась в лучшую сторону: наступила фаза мирового хозяйства с активной международной торговлей. Но поскольку это возрождение опять-таки было обязано своим существованием культурному Востоку, а тот уже был к тому времени слишком истощён, лишён политической свободы и свободной государственной конкуренции, то изменить уже было ничего нельзя. В этой борьбе, по мнению рецензента, Запад победил Восток, а ойкосный (домовый) строй победил народное хозяйство[103]. Тем самым будущий коллапс античной цивилизации оказался предрешён. Собственно, здесь ещё раз оказалась проговорённой без особых изменений та схема экономической эволюции античности, которую учёный выстроил в уже разобранной нами статье.

Высказав, таким образом, своё понимание хода экономического развития древнего мира и переходя к подведению итогов своего обзора, М.И. Ростовцев констатирует, что И.М. Гревс, сам блестяще подметивший и ярко очертивший кратковременное возрождение экономической жизни в эпоху принципата, всё же, находясь в интеллектуальном плену у концепции К. Бюхера, не сумел по достоинству оценить значение эллинизма и степень его влияния на античную экономику. При этом он справедливости ради признаёт заслугу рецензируемого автора «в выяснении той ойкосной подкладки, которая просвечивает сквозь внешний блеск Римской империи»[104]. Но важно другое: М.И. Ростовцев видит ошибки и у противников теории Родбертуса-Бюхера. Главные из них заключаются в том, что, во-первых, и они недооценили эллинизм, относя экономический пик развития античности к периоду существования эллинской политии, а во-вторых, они, со своей стороны, не до конца осознали роль Рима в экономической истории древности[105]. Соответственно, М.И. Ростовцев в данной работе дистанцируется и от К. Бюхера, и от Э. Мейера, принципиально занимая свою особую позицию в развернувшейся между ними и их сторонниками дискуссии.

Голос молодого М.И. Ростовцева не остался одиноким: за ним последовал ещё целый ряд отзывов на монографию его не менее молодого коллеги. Одной из рецензий, появившихся в печати после защиты М.И. Гревсом своего квалификационного сочинения, стала статья неизвестного автора, опубликованная в июльском номере «Русского богатства»[106]. Почему она не имеет под собой никакой подписи, сказать трудно. Возможно, автор рецензии попросту не захотел портить личных отношений со своим научным оппонентом, боясь, что слишком критический тон заметки вызовет негативную реакцию. Надо сказать, что в рецензии действительно достаточно скрупулёзно подмечены многие неточности и упущения И.М. Гревса. Причём с особой тщательностью и с определённой долей сарказма перечислены те предположения автора диссертации, которые имеют под собой весьма слабую доказательную базу. Свидетельством этого служат, по мнению рецензента, слишком часто употребляемые в тексте речевые обороты «может быть», «вероятно» и прочее тому подобное[107]. Из этого анонимный критик делает вывод о слишком гипотетическом характере работы И.М. Гревса[108], что, конечно же, является её серьёзным минусом.

Последнее имеет прямое отношение к рассматриваемому нами вопросу, поскольку рецензент, указав на бездоказательность многих построений автора диссертации, высказывает своё недоумение, зачем он вообще поместил в ней «особый очерк, посвящённый общей поверке теории К. Бюхера в её приложении к римской истории»[109]. Ведь при таком положении дела оказывается, что И.М. Гревс, хотя в общем достаточно убедительно критикует возражения Э. Мейера (главного европейского оппонента данной концепции), направленные против построений немецкого учёного, сам не может привести серьёзных доводов в свою пользу. Как отмечает рецензент, автор работы обещает сделать это в будущем. Но тогда отстаиваемый им с таким жаром синтез оказывается преждевременным. Последнее видно хотя бы уже из того, что И.М. Гревс, пытаясь защитить свои гипотетические построения, вынужден даже прибегать к весьма сомнительному постулату о «добросовестной научной вере», их вызывающей. Соответственно, вывод, делаемый рецензентом, весьма неутешителен. Он полагает, что русский сторонник теории К. Бюхера не обладает достаточным количеством аргументов, которые помогли бы ему серьёзно отстаивать её основные положения[110]. А значит, своей цели он не достигает.

В то же самое время, но уже в другом научном журнале вышла рецензия на диссертацию И.М. Гревса, принадлежащая перу другого историка – Ф.Ф. Зелинского[111]. Текст статьи состоит из нескольких разделов, большая часть которых призвана дать специальную критику исследования молодого историка шаг за шагом[112]. Нас, прежде всего, интересует заключительный раздел очерка, посвящённый непосредственно проблеме интерпретации И.М. Гревсом теоретических построений Родбертуса-Бюхера[113].

Ф.Ф. Зелинский отмечает, что для И.М. Гревса теория немецких учёных стала «средством познания экономического строя классической древности»[114]. Тем самым он даёт понять, что их интеллектуальное построение явилось для русского антиковеда некой отправной точкой, т. е. И.М. Гревс подбирал факты, заранее имея в голове уже чётко сформулированную схему, а не наоборот, как было бы, если бы эмпирический материал позволял сделать определённые выводы теоретического характера. Рецензент отдаёт должное тому факту, что И.М. Гревс вполне знаком с аргументацией противников К. Бюхера, которая, вероятно, и повлияла на то, что в итоге он решил внести некоторые коррективы в  известную схему. Так, И.М. Гревс вынужден был признать, что даже древняя история Рима не в полной мере укладывается в формулу домового (или, как его называет Ф.Ф. Зелинский, экического) хозяйства. Чем дальше во времени движется история Римского государства, тем очевиднее становятся несоответствия приведённой выше схеме, причём наиболее выпукло они проявляются для эпохи заморских войн Римской державы, когда «мы видим полное развитие денежного, а стало быть уже никак не экического, хозяйства, так как эк (в терминологии Ф.Ф. Зелинского – дом. – П. А. ) и деньги – понятия, взаимно исключающие друг друга»[115]. При этом искреннее удивление старшего коллеги И.М. Гревса вызывает дальнейший ход его мысли. Молодой учёный вопрошает: «Разве Бюхер не знал всех этих фактов?». Совершенно очевидно, что знал и при том остался на своих позициях. Вот эта ничем не объяснимая в данном контексте твёрдость К. Бюхера почему-то (а Ф.Ф. Зелинский не знает, почему) передалась и его русскому последователю[116].

Рецензент на этом не останавливается и продолжает искать те ограничения, которые И.М. Гревс налагает на теорию немецких учёных. Оказывается, что для И.М. Гревса история древней Греции и эллинизма также не укладывается в рамки концепции К. Бюхера, т. е., по сути, только Рим ей удовлетворяет в той или иной степени. Этот пункт рассуждений молодого антиковеда оказывается для Ф.Ф. Зелинского наиболее удобным для того, чтобы высказать свои контраргументы. Он напоминает, что римская эпоха последовала за эллинистической, но тогда «куда же девается стройность теории, если мы не от экического хозяйства переходим к городскому и народному, а наоборот, от городского и народного к экическому?»[117]. Таким образом, получается, что если принять все оговорки и ограничения, которые сам же И.М. Гревс налагает на теорию К. Бюхера, то она рассыпается, теряя всю свою внутреннюю стройность и убедительность. По мнению же Ф.Ф. Зелинского, экическая система уже с I в. до н. э. перестала играть главенствующую роль в римской экономике, сосуществуя в этот период с более совершенными формами хозяйствования. Своё положение она возвращает себе к III в., т. е. к началу упадка Рима. Всё это время она держится только благодаря наличию в Римском государстве крупной земельной собственности – так называемых латифундий, которые представляют собой не что иное, как эки колоссальных размеров[118]. Тем самым автор рецензии обозначает своё собственное понимание экономического развития древнего Рима, резко отличающееся от схемы Родбертуса-Бюхера даже в смягчённом И.М. Гревсом варианте.

Ровно через месяц появляется ещё один очерк Ф.Ф. Зелинского[119], где рассматриваются теперь уже сразу две магистерские диссертации: И.М. Гревса и М.И. Ростовцева, при этом критика подаётся в сравнительном ракурсе.

Прежде чем перейти к непосредственному анализу сочинений своих молодых коллег, маститый антиковед считает своим долгом сделать ряд предварительных замечаний относительно того, в каком состоянии находилась на тот момент разработка экономической проблематики в истории древнего мира. По его мнению, количества работ по указанному кругу вопросов явно недостаточно, причём ситуация довольно плачевна как у нас, так и на Западе[120]. Объяснение такому нежеланию историков-антиковедов углубляться в экономическую тематику Ф.Ф. Зелинский видит в разрозненности источниковой базы по истории хозяйствования в древнем мире, вынуждающей каждого, кто всё же решился заняться изучением данной проблематики, владеть навыками исследовательской работы с крайне разнохарактерными источниками. Как образно выражается Ф.Ф. Зелинский, здесь важно всё – от стихотворения до глиняного черепка, в отличие от истории политической, где вполне можно обойтись лишь нарративными памятниками[121]. Соответственно, уже сама решимость молодых авторов заниматься экономической историей античности заслуживает всяческого уважения.

Вместе с тем рецензент отмечает, что в принципе такое научное направление, как политическая экономия, переживает в данный момент времени определённый подъём, становясь всё более популярным у специалистов, занимающихся изучением самых разных периодов истории человечества. Причём популярность эта имеет и свои отрицательные стороны, главной из которых можно назвать раздробленность и размытость теоретической базы исследований. Ф.Ф. Зелинский указывает, что здесь есть «несколько резко обособленных и воюющих друг с другом направлений, по всему гораздо более напоминающих вероисповедания, чем научные системы»[122]. Нетрудно догадаться, что опытный антиковед недвусмысленно намекает на спор сторонников концепции К. Бюхера и их оппонентов в лице главным образом Э. Мейера, К.Ю. Белоха и Р. Пёльмана. При этом главная проблема ему видится в том, что за определение сути экономического и социального строя античности берутся не специалисты, имеющие необходимую для этого подготовку, а, как правило, экономисты и социологи, которые не обладают навыками самостоятельной работы с историческими источниками, а потому зачастую подгоняют имеющийся у них в распоряжении эмпирический материал под некие абстрактные формулы, носящие априорный характер[123]. Тем самым серьёзная и действительно необходимая работа попросту профанируется. То, что за изучение этих вопросов наконец-то взялись сами историки-антиковеды, конечно же, не может не вызывать у Ф.Ф. Зелинского одобрения.

Переходя непосредственно к разбору анализируемых трудов, рецензент сразу же обращает внимание на различия в подходе к исследовательской работе, свойственные каждому из авторов рассматриваемых диссертаций. Так, если у И.М. Гревса главным источником выступают преимущественно литературные свидетельства, то для М.И. Ростовцева первенствующее значение приобретают источники совершенно иного рода – папирусы, надписи, монеты, черепки и пломбы[124]. Ф.Ф. Зелинский указывает и на разницу между молодыми авторами в отношении к научной литературе по их проблематике: И.М. Гревс, по его мнению, воспринимает предшественников как своих товарищей, а М.И. Ростовцев прибегает к их наработкам лишь по мере крайней надобности, предпочитая давать прямую отсылку к ним в случае полной разработанности ими той или иной детали, или же обсуждает конкретно то, с чем он не согласен в концепции своего коллеги[125]. Рознит двух авторов даже манера изложения: И.М. Гревс чрезвычайно обстоятельно и стилистически выверено излагает свою мысль, рассматривая тот или иной вопрос со всех сторон, даже если он не вносит ничего нового в его изучение[126]; М.И. Ростовцев действует ровно наоборот, совершенно не касаясь уже кем-то разработанных сторон вопроса и абсолютно не заботясь об изяществах стиля. Ф.Ф. Зелинский даже полагает, что последний превыше всего ставит сжатость изложения, стремясь как можно больше материала изложить на как можно меньшем количестве страниц[127]. Данное мнение выглядит очень интересным в свете того, что М.И. Ростовцева традиционно считают последним автором, который писал большие книги на большие сюжеты.

Надо сказать, что рецензент всё же находил точки соприкосновения у разбираемых им авторов. Главная из них – живой интерес к окружающей действительности, т. е. к современности[128]. Как полагает Ф.Ф. Зелинский, для любого историка чрезвычайно важно всегда помнить об отношении отдалённых эпох прошлого к современности, так как «именно это отношение и должно служить мерилом ценности для нас данной эпохи, а стало быть, и ценности их (учёных. – П. А. ) трудов о ней»[129]. Но и наоборот, важно привлекать современный опыт для решения загадок прошлого. Так что И.М. Гревс заслуживает всяческих похвал, поскольку не поленился съездить туда, где в древности располагалось имение Горация, и узнать, как там сейчас живут мелкие собственники, ведь это ему в чём-то помогло прояснить положение таких же мелких собственников, живших в I в. н. э. А М.И. Ростовцев, безусловно, не зря изучал таможенное дело на границе Туниса и Алжира, полагая его лучшей иллюстрацией того же дела в древнем Риме[130]. И хотя таких прямых параллелей рецензент увидел не так много, однако, по его мнению, само «чувство действительности» проходит в полном объёме через их монографии[131]. Судя по тому, в каком положительном ключе подаёт Ф.Ф. Зелинский саму идею живой связи прошлого и современного, мы можем заключить, что такого рода презентистские представления становились неким отличием, выделявшим новое поколение антиковедов, формировавшихся на рубеже XIX–XX вв.

Не следует при этом думать, что в отношении И.М. Гревса вторая рецензия Ф.Ф. Зелинского оказалась гораздо более положительной, чем первая. Главной претензией к нему как тогда, так и сейчас, стала его приверженность теории экономического развития человечества, предложенной К. Бюхером. Ф.Ф. Зелинский видит основной недостаток рецензируемой им диссертации И.М. Гревса как раз в её «подгонке» под априорную концепцию[132]. Он уверен, что И.М. Гревс по какой-то причине посчитал нужным прикрыть предложенную им схему развития италийского землевладения какой-либо общеэкономической эволюционной формулой[133]. Проблема, на взгляд Ф.Ф. Зелинского, как раз в том и заключается, что вместо того чтобы выработать свою собственную теорию, молодой антиковед посчитал нужным втиснуть полученные им в ходе исследования данные в рамки теории чужой. Однако такая комбинация на практике редко бывает осуществима. И И.М. Гревс вынужден сделать ряд оговорок, уточняющих и корректирующих концепцию Родбертуса-Бюхера[134].

Ф.Ф. Зелинский в своей второй рецензии продолжает искать противоречия в труде молодого коллеги, вызванные несовпадением его конкретных результатов с той схемой, под которую их пытается подвести автор исследования. Надо признать, что ему удаётся обнаружить новые по сравнению с первым очерком упущения. Антиковед отмечает идею И.М. Гревса о «временном подавлении домашнего хозяйства усиленным прогрессом экономического взаимодействия между хозяйственными единицами и группами в эпоху первых императоров»[135]. Но ведь параллельно этому явлению, утверждает Ф.Ф. Зелинский, стоит и другое явление в области аграрных отношений – борьба, последовательно проводимая принципатом с крупным аристократическим землевладением (а оно-то и есть оплот домового, или домашнего, хозяйства). Для борьбы же нужна армия. А если при этом признать правильным утверждение И.М. Гревса о полном исчезновении мелкой земельной собственности к эпохе Августа, то получается, что императоры этой армии попросту не имели (ибо её не из кого было набирать)[136]. Таким образом, Ф.Ф. Зелинский даёт понять, что даже с учётом внесённых в теорию К. Бюхера оговорок И.М. Гревс не может распутать до конца тот клубок противоречий, который со всей неизбежностью возникает, когда его собственные выводы он пытается скрестить с чужеродной для них теорией.

В этом смысле М.И. Ростовцев оказывается гораздо менее уязвим для критики со стороны Ф.Ф. Зелинского. По большому счёту таковая попросту отсутствует: рецензент, скорее, добавляет некие аргументы от себя, чтобы ещё раз подтвердить в глазах научной общественности состоятельность выводов молодого коллеги, так что М.И. Ростовцев и Ф.Ф. Зелинский по существу выступают единым фронтом. Последний пересказывает в общих чертах выводы М.И. Ростовцева касательно тесной связи откупной формы взимания налогов с развитием такого явления, как античный капитализм[137]. Он лишь добавляет от себя, что борьба императорской власти с откупной системой лежит в том же русле, что и борьба с латифундиями[138]. В этой связи оказывается чрезвычайно важным то определение, которое сам Ф.Ф. Зелинский даёт капитализму. Так, он полагает, что древний капитализм «выражался в крупных коммерческих оборотах или в массовом производстве, поощряя или поглощая мелкую торговлю или мелкую мануфактуру»[139]. При этом данное явление имело несколько разновидностей (он предпочитает говорить отдельно о денежном и земельном капитализме: в первом случае наблюдался процесс поглощения «миллионерами» «скромных рантье», во втором – латифундия, расширяясь, подминала под себя имения мелких собственников»[140]). Суть, как мы понимаем, одна: под капитализмом автор понимает процесс постепенного сосредоточения в руках немногих людей очень крупных средств, что имеет в качестве побочного эффекта разорение большого количества людей, ведущее к их пауперизации. Вероятно, неслучайно поэтому Ф.Ф. Зелинский высказывает своё резко негативное отношение к рассматриваемому им явлению, прямо характеризуя его как «главную язву экономической жизни всех времён»[141]. В последнем, конечно, при желании можно усмотреть некую параллель с учением Карла Маркса, однако само понимание капитализма отечественными учёными начала XX в. (сюда можно с большой долей уверенности отнести и М.И. Ростовцева) оказывается, в общем-то, гораздо проще, и главное – оно совершенно не несёт в себе ни малейшего намёка на идею стадиальности.

Последний момент имеет важное значение в понимании того, какое распространение получили высказанные в своё время Э. Мейером соображения по поводу цикличности мировой экономической истории. Оказывается, что М.И. Ростовцев был не единственным её русским апологетом: Ф.Ф. Зелинский также был ей не чужд. Он не только высказывает уверенность в том, что явление капитализма было свойственно в той или иной степени всем эпохам, но и говорит, например, о «старческом характере последних веков существования римского государства»[142], а также о том, что переходу античности в средневековье предшествовал глубочайший кризис[143], поэтому о линейности развития мировой истории в его представлении говорить не приходится. Однако напомним ещё раз, что старший коллега М.И. Ростовцева сам специально экономической историей древности не занимался, будучи представителем культурно-исторического направления в русском антиковедении, а потому свои идеи на этот счёт он далее нигде не развивал.

В этом смысле ещё более примечательным оказывается участие в дискуссии крупнейшего отечественного специалиста по европейской истории Нового времени Н.И. Кареева, который также счёл необходимым откликнуться на книгу И.М. Гревса[144]. Отправной точкой его критики в адрес последнего оказывается не вопрос о том, как следует оценивать экономическое развитие древнего мира. Для Н.И. Кареева теория К. Бюхера стоит в одном ряду с историческими построениями Г.Ф. Гегеля и О. Конта и именно поэтому оказывается неприемлемой. Он уверен, что такое следование линейным концепциям развития человеческого общества является уже своего рода анахронизмом, а И.М. Гревс, который совершенно верно встал на всемирно-историческую точку зрения, не замкнувшись исключительно на античности и постоянно имея в виду нечто более крупное, тем не менее, совершил ту же ошибку, что и указанные философы истории[145]. Как и они, он не учёл той простой вещи, что всемирно-историческая точка зрения «отнюдь не требует признания внутреннего единства и цельности исторической эволюции человечества: всемирная история есть всё-таки сумма частных историй, лишь известным образом между собою объединённых»[146]. Гегельянство в представлении Н.И. Кареева – это прошлый день исторической науки, а историки, пытающиеся строить некие априорные схемы, а потом налагать их на всемирную историю, взятую как единое органическое целое, чрезвычайно далеки от понимания сути вещей. Так что К. Бюхера и его русского последователя И.М. Гревса он со всем основанием обвиняет в скрытом, бессознательном гегельянстве[147].

Главной ошибкой молодого отечественного исследователя Н.И. Кареев считает слепое доверие чужой теории, которое и повело к столь печальным результатам. Разобщение в труде И.М. Гревса анализа и синтеза, обусловливающее несоответствие найденных им самим фактов и посторонней концепции, привело к отсутствию в монографии органической связи между конкретным и абстрактным[148]. Маститый учёный так же, как и Ф.Ф. Зелинский, замечает то значительное количество оговорок и поправок, ограничений и дополнений, которые сам же И.М. Гревс вынужден наложить на концепцию К. Бюхера – столь резко противоречат полученные им факты теории последнего[149]. Он даже уверен, что отечественный учёный в своей области гораздо более компетентен, чем его немецкий коллега. Тем более странным и печальным кажется Н.И. Карееву то, что он по какой-то причине не пожелал или побоялся изложить свои взгляды в систематической форме, предпочтя этому комментирование чужой идеи[150]. Сам же Н.И. Кареев такую схему, при которой в древности существовал только «дом», в средние века – только «город», а в новое время – «нация-государство», полагает совершенно несостоятельной и несерьёзной. Свою позицию он обосновывает тем, что низшие формы не всегда вытесняются высшими, а часто сосуществуют рядом; эволюция нового мира является, скорее, повторением, а не продолжением эволюции древнего мира; наконец, «история есть не только преемственно-продолжающийся, но и повторяющийся процесс»[151]. Соответственно этому он открыто становится на позиции противников теории К. Бюхера, как европейских, так и российских, которые склонны проводить аналогии между древностью и современностью и критикуют К. Бюхера как раз за внесение слишком большой доли прямолинейности в концепцию экономического развития человечества[152].

Но самым примечательным для нас оказывается тот факт, что Н.И. Кареев прямо называет фамилию М.И. Ростовцева как российского представителя той когорты учёных, которые возвысили свой голос против построений немецкого политэконома. Надо сказать и то, что называет он не только фамилию, но и перечисляет труды историка, в которых тот высказывает свою авторскую позицию[153], хотя сам считает должным добавить некоторые замечания от себя. Н.И. Кареев, несмотря на то, что отдаёт явное предпочтение воззрениям Э. Мейера, Р. Пёльмана и М.И. Ростовцева, всё же протестует против возможных упрощений, которые всегда возникают при попытках втиснуть реальные факты в тесные рамки общих формул. Он уверен, что на самом деле «вся жизнь складывается из переплетающихся между собой повторений и продолжений»[154]. Соответственно тому, чему историк будет уделять приоритетное внимание в своих работах, т. е. будет ли он отыскивать аналогии в прежних эпохах своему времени или нет, окажется и результат исследования, который начертит историю либо в освещении Э. Мейера, либо в интерпретации К. Бюхера[155]. Говоря же конкретно об эпохе античности, автор обзора высказывает мнение, что И.М. Гревсу не следовало ради оправдания построений К. Бюхера переносить его схему домового хозяйства с Рима на всю античность, т. е. ещё на древнюю Грецию и эллинизм. В этом смысле весьма показательно, что Н.И. Кареев ставит ему в пример как раз рассудительность М.И. Ростовцева, который тоже невысоко оценивал собственно римский капитализм, но зато отчётливо показал, насколько выше древнего Рима в своём экономическом развитии стояли эллинистические государства типа птолемеевского Египта[156]. Кстати, даже сравнение последнего с Францией XVIII в. выглядит, по мнению Н.И. Кареева, весьма небезосновательно[157].

Сказанное выше побуждает сделать вывод, что именно в ходе научной дискуссии 1900 г. вокруг концепции К. Бюхера у М.И. Ростовцева сложилась система взглядов на экономическое развитие древности и мира в целом. При этом русский антиковед сумел дистанцироваться от крайних точек зрения по указанному вопросу и предложить свою собственную теорию.

М.И. Ростовцев считал, что социально-экономическое развитие человечества может быть представлено двумя этапами. Первый из них – античность, которую следует рассматривать как единое целое, не ограничиваясь углублением в какой-либо один, кажущийся «наиболее важным» период, так как такой подход заведомо приводит к определённым интеллектуальным аберрациям (учёный называл это «всеантичной точкой зрения»). Второй цикл охватывает собой средневековье и новое время вплоть до наших дней. Таким образом, древность пережила все те же этапы становления капитализма, которые характерны и для второго, современного, этапа. Достигнув наивысшего пика этого экономического уклада, характеризуемого термином «народное хозяйство» с присущим ему широким товарооборотом на географическом пространстве всей тогдашней ойкумены (причём происходило это дважды – в эпоху эллинизма и в период римского принципата), античность вновь возвратилась на низшую ступень хозяйства «домового» с крайне неразвитой экономикой, с производством, ориентированным исключительно на внутреннее потребление.

Надо отметить, что в своих взглядах М.И. Ростовцев оказался совсем не одинок: с теми или иными оговорками его доводы были приняты весьма крупными представителями российской исторической науки того времени – Н.И. Кареевым и Ф.Ф. Зелинским. А вот как раз его единственный противник из отечественных учёных – И.М. Гревс, – не найдя сторонников своим взглядам, очутился в изоляции. Дальнейшая судьба этого учёного сложилась не слишком удачно, так что он вынужден был даже прекратить занятия античностью и окунуться в совершенно иную сферу – историческое краеведение[158]. О том, что до конца своей жизни И.М. Гревс ощущал некую нереализованность своего потенциала, говорит найденное нами в РГИА письмо к М.И. Ростовцеву от 12 февраля 1914 г., в котором он благодарит коллегу за присланную ему в подарок книгу последнего и в котором, между прочим, есть такие слова: «Как человек, тоже любящий науку, но которому жизнь не дала развернуть и того скромного дара, которым его снабдила природа, я особенно ярко ощущаю, какое благо, когда удаётся успешно двинуть вперёд… этот талант»[159].

Однако следует подчеркнуть, что из всех участников дискуссии активно продолжил свои исследования только М.И. Ростовцев. Ф.Ф. Зелинский вернулся к изучению античной культуры, а Н.И. Кареев – к более близкому его сердцу европейскому новому времени. Так что молодой М.И. Ростовцев, в самом начале своего пути в науке уловив основную тенденцию в области экономической истории античности, зародившуюся в начале XX в., постепенно превратился в одного из мировых лидеров антиковедения.

Развитие теоретико-методологической базы исследований М.И. Ростовцева в первое десятилетие XX в.

Последующие несколько лет М.И. Ростовцев должен был уделить написанию докторской диссертации, так что глобальные теории в его работах этого периода отходят на второй план. Докторское сочинение историка имело название «Римские свинцовые тессеры»[160]. При этом надо учитывать, что тессеры в принципе были не только римские и не только свинцовые[161], так что, действительно, рамки, которыми учёный ограничил своё исследование, весьма узкие. Собственно, то, как использовались эти предметы в древнем Риме, и занимает историка[162]. Так что по большому счёту данный труд, скорее, можно считать археологическим, чем историческим. Не случайно поэтому изданию монографии сопутствовала публикация каталога свинцовых пломб[163], а сама она воспринималась тем же М.И. Ростовцевым как развёрнутый комментарий к публикуемым источникам[164]. Тем не менее выводы, извлекаемые им из проделанной работы, оказываются гораздо шире простой классификации. Автор монографии признаётся, что он преследовал и вторую цель в своей работе – использовать тессеры как исторический материал[165], т. е. максимально «выжать» из них всё, что они могут дать для осмысления различных сторон жизни римского общества.

М.И. Ростовцев указывает, что главной причиной, вызвавшей возникновение тессер во всём разнообразии их разновидностей, «была необходимость дешёвого и удобного контроля в области различных операций, связанных с государственным и частным хозяйством, причём тессеры были в ходу и в хозяйственных операциях государства, и в хозяйстве более мелких хозяйственных единиц, коллективных и индивидуальных»[166]. Первое их использовало для контроля в области государственных щедрот – для раздачи хлеба и в качестве пропусков на бесплатные спектакли[167]. В частном же хозяйстве их тоже употребляли для контроля над раздачами, но постепенно по понятным причинам тессеры сами стали предметом продажи и покупки, т. е. превратились в ассигнации и стали использоваться как суррогат мелкой разменной монеты[168].

В своей докторской диссертации М.И. Ростовцев демонстрирует феноменальную способность применять результаты чисто археологических исследований для осмысления гораздо более широких исторических проблем, что стало впоследствии восприниматься историографами его творчества в качестве основного методологического достижения этого учёного. Антиковед замечает, что тессеры постепенно стали распространяться из Рима в провинции, причём данные раскопок показывают, что на Востоке они держатся значительно дольше, чем на Западе. Этот факт, в свою очередь, демонстрирует экономическую устойчивость Востока в тот период, когда на Западе, преимущественно в Италии, отчётливо видны уже следы экономического кризиса[169]. Вдобавок тессеры, по его мнению, дают ещё и материал для характеристики хозяйственной жизни самого Римского государства. Как полагает учёный, они свидетельствуют, с одной стороны, о живучести самодовлеющего домового хозяйства, с другой – о бойкой торговой жизни крупных городов и развитости мелкого потребления в них, ведь тессеры имели хождение и там, и там[170]. Тем самым, как мы видим, подтверждаются ранее высказанные М.И. Ростовцевым идеи относительно хода экономического развития в период древности. Соответственно, мы можем сделать вывод, что русский антиковед, даже будучи погружённым в решение частных научных проблем, никогда не упускал из виду целое, сформулированное им на рубеже XIX–XX вв.

Помимо приверженности М.И. Ростовцева определённым концептуальным наработкам прошлых лет мы можем выделить в рассматриваемой монографии ещё целый ряд примечательных установок методологического характера, которые так же, как и циклическая теория, мало согласуются с позитивистской парадигмой. В частности, антиковед отказывается признавать за своим исследованием статус некоего окончательного итога в изучении разбираемых им проблем. Он говорит, что его намерением было лишь вызвать обстоятельную дискуссию вокруг данного круга вопросов, так как один он не в силах вникнуть в каждый их нюанс[171]. Более того, не исключает М.И. Ростовцев и самой возможности преувеличения им важности изучаемых памятников, поскольку он полностью отдаёт себе отчёт в том, что «долгая и усидчивая работа» над одной группой материалов способствует некоей аберрации в сознании любого исследователя, которая приводит в итоге к определённому гипертрофированию в его глазах ценности этих материалов[172]. Соответственно, М.И. Ростовцев допускает плюрализм мнений по одним и тем же вопросам, понимая, что каждый новый ракурс их рассмотрения будет приводить к новым выводам по, казалось бы, уже исследованному предмету: «Материал растёт, и то, чего не удалось сделать мне, может быть, удастся сделать другим»[173].

В том же памятном 1903 г., когда состоялась защита докторской диссертации учёного, им была опубликована небольшая заметка в главном периодическом научно-популярном издании тех лет – в «Вестнике и библиотеке самообразования». Называлась она просто и без претензий – «Что читать по истории древнего Рима?»[174]. Для нас она представляет большую ценность по следующей причине. Дело в том, что в указанном издании публиковались по большей части корифеи научной мысли, каждый по своей отрасли. И М.И. Ростовцева до получения им докторского звания туда не звали, так что сам факт появления там его статьи свидетельствует уже о многом: из молодого и перспективного исследователя он превратился в мэтра отечественного антиковедения, мнение которого теперь считалось полезным знать не только профессиональному сообществу историков, но и более широкой аудитории. Поэтому и нам немаловажно проследить, как в эти годы М.И. Ростовцев представлял себе историографическую ситуацию в сфере мирового антиковедения и какие тенденции в нём он считал в настоящее время наиболее востребованными.

Итак, русский историк сообщает читателю, что отечественная научная литература освещает по большей части культурную, социальную и экономическую истории Рима[175]. Что касается таких областей, как политическая история этой державы, её государственное устройство и уголовное право, то здесь для М.И. Ростовцева непререкаемым авторитетом остаётся Т. Моммзен во всей совокупности своих трудов, особенно же монографического плана[176]. И это притом, что, по мнению автора заметки, немецкий исследователь зачастую предлагает слишком субъективные интерпретации тех или иных явлений древности[177]. Так что, по всей вероятности, он и сам не питал уже на тот момент никаких иллюзий относительно возможности объективного историописания, очередной раз отмежёвываясь от позитивистских представлений. Но главное, что мы можем почерпнуть из рассматриваемой нами статьи, это то, что наиболее пристальное внимание уделяется М.И. Ростовцевым именно работам по экономической истории древности, которые, как он утверждает, «в последнее время» возбудили особый интерес[178]. И далее он рекомендует читателям ознакомиться с материалами той дискуссии, о которой говорилось выше, т. е. отсылает к монографиям К. Бюхера и Э. Мейера, а также к сочинениям русских участников спора – И.М. Гревса, Н.И. Кареева, Ф.Ф. Зелинского и, конечно же, М.И. Ростовцева, причём выходные данные указываются прямо в тексте заметки, а не в виде сносок (это призвано, очевидно, ещё более подстегнуть любопытство всех интересующихся древней историей)[179]. Позволим себе напомнить, что последняя из перечисленных работ относится к 1900 г. Соответственно, в течение этих трёх-четырёх лет М.И. Ростовцев не наблюдал в сфере изучения экономической истории античного мира существенных изменений. Он по-прежнему считал данную проблематику наиболее актуальной, а достигнутые в ходе рассмотренной дискуссии результаты неустаревшими.

1903 г. стал последним в жизни великого немецкого историка Т. Моммзена. Надо сказать, что М.И. Ростовцев сразу же откликнулся на смерть учёного проникновенным некрологом[180], в котором постарался подчеркнуть те стороны его научного творчества, которые, на его взгляд, явились существенным вкладом в развитие антиковедческих исследований. При этом черты научного почерка Т. Моммзена, на которых делает акцент М.И. Ростовцев, могут показаться весьма необычными для тех, кто привык видеть в немецком историке классический образец учёного-позитивиста. Конечно, М.И. Ростовцев не забывает упомянуть о тех трудах, которые принесли Т. Моммзену всеобщее признание. Полагает он не утратившими силу и те этапы научного исследования, которые были первоначально сформулированы Б.Г. Нибуром и поддержаны затем Т. Моммзеном: сбор максимального объема документального и вещественного материала, сортировка его по степени достоверности, строжайшая критика каждого отдельно взятого факта и, наконец, сопоставление однородных данных с целью создания общих схем эволюции и выведения законов исторического развития[181]. Впрочем, последнее М.И. Ростовцеву кажется труднее всего достижимым, а потому вызывающим сомнения с точки зрения возможности его реализации[182]. И всё же не это главное в некрологе. Наиболее ценными являются те замечания в адрес Т. Моммзена, которые, на первый взгляд, не увязываются с традиционным представлением о нём как об учёном.

М.И. Ростовцева в первую очередь восхищает в немецком коллеге то, что сегодня мы назвали бы презентизмом: «Говоря о Моммзене, всё-таки нельзя говорить только о науке и только о далёком прошлом»[183]. Русский антиковед напоминает читателю, что герой его некролога был не просто солидным историком, но ещё и крупным общественным деятелем, а потому все знания, которые он приобретал, исследуя древность человечества, он старался поставить на службу действительности, демонстрируя современникам, в каком направлении движется, по его мнению, мировая эволюция. М.И. Ростовцев замечает, что Т. Моммзен всю свою жизнь боролся с абсолютизмом и лучшим тому подтверждением служит не что иное, как его же собственная «Римская история»[184]. Далее М.И. Ростовцев подчёркивает: «Как к живым современникам, относится Моммзен к деятелям минувшего: хула и хвала – обычный его приём, едкая ирония и сарказм – обычное его оружие, и кажется, что не только Фабиев, Цицеронов, Помпеев и Цезарей видит перед собой Моммзен, но и деятелей современного ему мира и Германии»[185]. И такой подход в глазах М.И. Ростовцева вовсе не предстаёт чем-то далёким от истинной науки, но, наоборот, приносит двойную пользу современникам – он помогает им не только понять прошлое, но и задуматься над аналогичными проблемами в настоящем[186]. Между прочим, здесь нелишним будет упомянуть о том, что по воспоминаниям студентов тех лет сам М.И. Ростовцев с не меньшей страстностью читал свои лекции, стремясь максимально актуализировать тот исторический материал, который он преподносил ученикам[187]. В общем-то, в некрологе русский учёный прямо говорит, что античность – это семена, из которых вырос весь пласт современной культуры (причём культура понимается им максимально широко), или же, говоря иными словами, – это протоплазма, из которой постепенно создались все современные организмы, а потому знание основных тенденций развития античного общества позволяет нам одновременно проследить и контуры эволюции современности[188].

Ещё одной немаловажной заслугой Т. Моммзена М.И. Ростовцев считает издание многотомного корпуса латинских надписей, которому немецкий исследователь посвятил львиную долю своей творческой энергии. Причём особое значение этой поистине титанической работы ему видится в том, что новонайденные и уже теперь опубликованные документы могут стать серьёзной источниковой базой для исследований не только в области политической, но и экономической и социальной истории Рима[189], которая, как мы понимаем, представляет для автора некролога предмет его личных научных интересов. Он даже выражает надежду на то, что при таком значительном увеличении документального материала в будущем станет возможным применение к исследованию античности статистического метода[190]. Здесь мы сразу должны напомнить, что это пожелание М.И. Ростовцева останется нереализованным: зарубежные критики его творчества будут говорить как раз о том, что в его работах зачастую широкие выводы делаются на основании единичных свидетельств, а потому не могут быть так легко распространяемы на целые периоды древней истории. Выскажем предположение, что такое активное использование М.И. Ростовцевым материалов археологических раскопок для построения собственно исторических концепций было вызвано именно его желанием получить в свои руки источники массового характера, ведь документальных свидетельств, даже учитывая достижения Т. Моммзена, по изучаемому периоду и проблематике всегда имелось крайне незначительное количество.

Таким образом, некролог Т. Моммзену демонстрирует две тенденции, характерные для творчества М.И. Ростовцева: во-первых, это приоритет, который он отдавал социально-экономической проблематике в античной истории, и, во-вторых, сознательное признание презентизма как средства актуализировать историю древности.

В последующей своей научной деятельности в доэмигрантский период М.И. Ростовцев несколько отошёл от решения проблем, связанных с экономической историей древности, и переключился на другой круг вопросов. Впрочем, это вовсе не означает, что он как-то охладел к подобной тематике. Вероятно, на тот момент времени, он полагал исчерпанной саму возможность сказать что-либо новое. Вспомним, что учёный в своей программной статье «Капитализм и народное хозяйство в древнем мире» прямо указал, что развитие нисходящей части античного цикла экономического развития человечества пока осмыслить в полной мере не представляется возможным, а восходящая его часть к моменту написания им докторской диссертации оказалась вполне им изученной, взгляды на этот предмет изложены в ряде работ, т. е. научное сообщество историков было с ними ознакомлено. Всё это означает, что его идеи перешли из области активной научной разработки в сферу научно-педагогической деятельности.

Освещение проблем античной истории в лекционных курсах М.И. Ростовцева

М.И. Ростовцев всегда был активно преподающим учёным, которого очень любили студенты, как в России[191], так и в США[192], где он вынужден был работать после эмиграции. Вероятно, именно поэтому всё его творчество окрашено большой долей образности, его сочинения яркие и легко усваиваются читателем, даже если тот не является глубоким знатоком разбираемых в них проблем. Тем более удивительным выглядит тот факт, что лекции этого учёного, которые он читал учащимся Петербургского университета и Высших женских (Бестужевских) курсов, до сих пор оказались практически не востребованы историографами его творчества, не только зарубежными исследователями, возможности которых существенно ограничивали трудности, связанные с доступом к российским архивам и работой с рукописями в дореволюционной орфографии, но и, что особенно печально, для отечественных[193].

Наш герой начал свою педагогическую деятельность в Петербургском университете и одновременно на Высших женских курсах в 1899 г., сразу после успешной защиты магистерского сочинения[194]. И до самого отъезда из России он не просто перечитывал каждый год один и тот же вариант лекций по истории древнего Рима, а затем ещё по истории эллинизма, античной археологии, но практически ежегодно обновлял собственный текст с учётом новейших достижений исторической науки. Один из вариантов лекций по истории древнего Рима (за 1899–1900 и 1900–1901 гг.) был им впоследствии (в 1910–1911 гг.) опубликован[195], однако бóльшая их часть хранится в рукописном варианте в РГИА, где находится личный фонд М.И. Ростовцева под номером 1041. Надо отметить, что каждое из дел фонда представляет собой россыпь отдельных листов, которые иногда нумеровались их автором, иногда нет, что привело к тому, что в некоторых делах порядок листов перепутан (сотрудники архива, разбиравшие в своё время эти документы, вероятно, не сумели расположить их в нужном порядке)[196]. Например, дело № 4 представляет собой груду листов, в массе которых можно обнаружить при внимательном чтении части лекций по истории Рима царского и раннереспубликанского периода, что-то по реформам братьев Гракхов и совершенно неожиданно начало курса 1910–1911 гг. «Римское государственное право». Такая ситуация затрудняет работу исследователя с архивными источниками. Однако нас, в первую очередь, интересует теоретико-методологическая составляющая лекционного материала, т. е. дополнения, которые М.И. Ростовцев вносил в эти годы в свою теорию и в видение им исторической науки как таковой.

Для начала рассмотрим опубликованный вариант лекций М.И. Ростовцева по истории древнего Рима. Вероятно, он был признан самим автором лучшим, поскольку был сдан в печать спустя целое десятилетие после написания. Определяя цель исторической науки, М.И. Ростовцев сразу же и без колебаний подписывается под словами Леопольда фон Ранке, что она заключается в том, чтобы показать, «как вещи были и как всё создалось»[197]. Однако на основании одной лишь цитаты причислять М.И. Ростовцева к «чистым» последователям учения великого немца мы не имеем права. Скорее, в данной ситуации следует усматривать дань уважения самой влиятельной национальной школе европейской историографии античности – германской, – поскольку наиболее крупные научные силы в этой сфере в рассматриваемое время были сосредоточены именно в Германии, где имя Ранке и по сию пору почитается историками.

Действительно, выражая ту же мысль, но уже своими словами, М.И. Ростовцев пишет: «Задачей исторического исследования является, как мы сказали, с одной стороны, возможно большее приближение к истине в передаче исторических фактов, с другой – полное и ясное объяснение этих фактов, их происхождения и взаимной связи»[198]. Нетрудно заметить, что русский учёный внёс существенную корректировку в идею Ранке: если последний говорил об установлении истины (показать, «как вещи были»), то первый ратует лишь за максимальное к ней приближение , ибо в возможности добраться до неё он уже не верит. Нет сомнения, что это примета эпохи кризиса позитивизма, охватившего на рубеже XIX–XX вв. все без исключения социально-гуманитарные дисциплины и в первую очередь историю. Наиболее чуткие специалисты не могли оставаться в стороне от процессов, происходивших в области осмысления теоретических оснований своей науки, и молодой М.И. Ростовцев, очевидно, уже тогда оказался в самом их авангарде.

Однако полного разрыва с позитивистской методологией не произошло. А потому установление причинных связей между фактами для М.И. Ростовцева является основой его исторических штудий. О первостепенной значимости генетического метода он говорит следующее: «Нас интересует не только, в каком виде мы застаём известное явление в известную эпоху, гораздо важнее для нас генезис этого явления, те составные части, которые легли в его основание и способствовали тому, что мы застаём его в том, а не в другом виде»[199]. Исходя из указанного постулата, им формулируются и три возможных, на его взгляд, способа писания истории, составляющих «интегрирующие части всякого современного исторического труда»:

1) история чисто описательная, суть которой заключается в регистрации фактов без объяснения их взаимной связи;

2) история, «которая отдаёт себе отчёт о связи событий, о мотивах, которые вызвали то или другое событие, то или другое культурное состояние». Здесь он выделяет две ступени:

а) «мотивировка отдельных событий без определения взаимной связи событий»;

б) история прагматическая (высшая стадия историописания): «уяснение, основанное на научных методах, развития человечества на всех отраслях его деятельности».

Всё это вместе взятое составляет генетическое направление в истории[200], к приверженцам которого себя и причисляет М.И. Ростовцев. Заметим, что он не ставит своей целью сформулировать универсальные законы исторического развития и тем самым «предвидеть» будущее, не предпринимает он подобных попыток и в процессе изложения материала самих лекций, ему важно лишь уяснить, почему произошло то, что произошло. Вероятно, именно поэтому в его повествовании отсутствует морализаторский аспект и психологическое давление на студентов, здесь главное – логически выстроить разрозненные факты римской истории, превратив их в единую цепь.

Сообразно с этим он группирует события в явления, а явления в так называемые культурные состояния . Причём, по его мнению, для характеристики последних изложения только лишь политической истории явно недостаточно – необходимо ещё изучить историю культуры, которую он понимает чрезвычайно расширительно, так как её составными частями, согласно его взглядам, являются, помимо всего прочего, экономическая история и история государственных учреждений[201]. При этом, безусловно, важными остаются географический фактор (недаром М.И. Ростовцев такое пристальное внимание уделяет «гениальной индукции Мечникова», согласно которой возникновение первых цивилизаций и их жёстко монархический, подавляющий личность, характер связаны в первую очередь с наличием крупных речных артерий, обеспечивавших население плодородной почвой, но в то же время требовавших максимального единения и сплочения перед лицом возможных природных катаклизмов, прежде всего наводнений)[202], а также индивидуальная психология исторических персонажей[203]. Последний момент для нас представляет особый интерес: М.И. Ростовцев сознательно не хочет преуменьшать значение личностного фактора, всегда привносящего собой элемент случайности в исторический процесс. В этом упорстве он снова предстаёт перед нами как человек своего времени, начавшего осознавать, что мир движется далеко не всегда в соответствии с некоей закономерностью.

Как убеждённый многофакторник и противник сведения всего исторического развития к зависимости лишь от одного из целой совокупности этих факторов, он рассматривает историю древнего Рима сразу с нескольких позиций:

1) с точки зрения всемирно-исторической, задаваясь вопросами: почему именно римлянам удалось создать столь мощное государство, почему в такой короткий срок и почему оно, наоборот, распадалось так медленно (в отличие от державы Александра Македонского), вызвав к жизни новые государства на галло-германском Западе;

2) с точки зрения всемирно-культурной, побуждающей задаться вопросом: как культура побеждённых в политическом плане эллинов «захватывает» римлян и превращается в эллино-римскую культуру;

3) с точки зрения экономической, которая позволяла выяснить, как в древнем мире шло превращение домового хозяйства в хозяйство народное, а затем деградация последнего снова на уровень домового хозяйства[204].

Именно такое разноплановое рассмотрение римской истории только и может, по мнению М.И. Ростовцева, обеспечить формирование более-менее объективного представления о тех процессах, которые шли в древнем мире. Выпячивание же на передний план какого-то одного фактора чревато пагубными искажениями, чего допускать, конечно же, нельзя ни в коем случае. Но главное, мы видим, что уже в самых ранних лекциях учёный излагал молодому поколению своё понимание экономической эволюции древности, т. е. наука и педагогика у него были связаны воедино, а потому всё то, что интересовало его как учёного, сразу же становилось составной частью тех курсов, которые он вёл в университете.

Примечательно и то, что социально-экономические процессы он предлагает изучать «снизу», рассматривая каждую мелкую деталь народной жизни, без чего невозможно, по его мнению, выйти на глобальный уровень и выстроить целостную модель развития античного общества в стиле К. Бюхера, Э. Мейера или кого-либо ещё. Так, рассуждая о творческой манере Полибия, М.И. Ростовцев пишет: «…Он рисует постепенное падение нравственности, постепенное происхождение роскоши и исчезновение моральных принципов, не входя в более глубокое изучение народной жизни, в выделение того, что не бросается в глаза, что о себе не кричит (курсив наш. – П. А.[205]. Но ведь именно на этой идее будет основываться поистине революционное направление исторической мысли XX в. историческая антропология, наиболее ярко представленное исследователями школы «Анналов». Конечно, М.И. Ростовцев не Л. Февр и не М. Блок, и не стоит из него делать прямого предтечу этих учёных, перевернувших в своё время сами основы научного исторического знания. Однако определённые тенденции в его работах, шедшие вразрез с господствовавшей методологией, игнорировать нельзя.

Правда, излагая свои взгляды на методы исторического исследования, он держит себя в подчёркнуто консервативном духе, заявляя, что работает он «на строго исторической почве и не давая воли антропологическим и лингвистическим фантазиям»[206]. Далее указанная мысль не развивается, но мы можем заключить, что, по мнению М.И. Ростовцева, сам инструментарий историка в принципе неизменен. Меняется лишь проблематика исследований, что и даёт в итоге необходимый прирост знаний. Он прямо заявляет, что метод древних историков (т. е. непосредственно античных авторов) ничем не отличается от того, как действуют современные учёные: «Основной метод остаётся тот же, конечный результат в сильной мере колеблется в зависимости от количества и качества имеющегося материала»[207].

М.И. Ростовцев выделяет два основных метода исторической науки:

Примечания

1. Критика:

а) внешняя – выяснение достоверности фактов, определение возможных мотивов, руководивших лицом, создавшим или зарегистрировавшим данное свидетельство;

б) внутренняя – определение сравнительной важности факта (будет ли он «в нашем здании ключевым камнем свода или простой орнаментацией»[208]).

2. Интерпретация – «полученные факты мы должны понять, то есть объяснить себе, как они возникли, где искать их зародыша, в какой связи они стоят с другими родственными фактами и т. п.»[209].

Иными словами, мы смотрим на построение древнего учёного, взвешиваем мотивы, двигавшие им, и определяем, правильна или неправильна его конструкция с современной точки зрения. При этом М.И. Ростовцев выступал резко против того мнения, что конструкции древних можно проверять исключительно данными археологии, ведь «отжившие стороны продолжали существовать, если не в виде политических установлений, то в виде сакральных, религиозных переживаний»[210]. Следовательно, нельзя останавливаться лишь на стадии внешней критики, выясняя, имело ли место то или другое событие, надо идти дальше, логически интерпретируя полученные данные.

Существенное значение при определении достоверности письменных источников играет их происхождение. М.И. Ростовцев предлагает следующую их классификацию:

1) документальные, или непосредственные;

2) литературные, или посредственные:

а) обрабатывающие период, не современный автору исторического труда;

б) обрабатывающие период, современный ему[211].

Соответственно, степень достоверности идёт по нисходящей: от первых к последним. Как видно, в данном случае русский учёный доверяется вполне традиционной схеме.

Для нас представляет наибольший интерес не классификация, а само видение М.И. Ростовцевым того, что есть письменный источник: «Всё, что мы находим в наших источниках об учреждениях царского Рима, есть результат научного построения учёных последнего века республики. Материал, находившийся в их распоряжении для такой конструкции (курсив наш. – П. А. ), тот же, что и наш»[212]. Такая трактовка исторического труда на удивление актуальна, поскольку смыкается с конструктивистской версией понимания исторического события.

Ещё более ценную информацию мы получим, если обратимся непосредственно к рукописным вариантам лекций М.И. Ростовцева. Вероятно, перед студенческой аудиторией он был даже несколько смелее, чем перед лицом своих коллег, а потому не стеснялся выражать самые радикальные свои мысли. Так, в курсе по истории древнего Рима за 1898–1899 гг.[213], фактологическая часть которого, по всей видимости, легла в основу позднее опубликованного варианта, антиковед ещё более чётко формулирует свои воззрения на ход экономического развития древности. В частности, он заранее предупреждает аудиторию, что будет часто прибегать к аналогиям и использованию современных терминов для характеристики отдалённых эпох человеческой истории, и объясняет это своим особым взглядом на эту историю[214].

Учёный открыто демонстрирует свою приверженность теории циклического развития человечества, стремясь избежать её упрощённого понимания. М.И. Ростовцев уточняет: «В пределах этого развития наблюдается ряд частичных развитий отдельных наций и государств; взаимодействие всех составных элементов древнего мира, взаимное влияние одних на другие, смешение и перерождение государственных форм не нарушают общего движения, сначала поступательного, потом регрессивного, и приводят к возвращению культурных элементов к первобытным формам бытия наслоившихся на древний мир дикарей»[215]. Таким образом, автор обосновывает всё ту же всеантичную точку зрения, что и в своих критических статьях 1900 г.[216] Античный цикл истории становится, по его мнению, ясно очерченным лишь тогда, когда все его периоды рассматриваются в комплексе, причём не только хронологически, но и географически. Если же изучать отдельные государства или эпохи в отрыве от общей истории древнего мира, это чревато возникновением ложных концепций. Главным таким заблуждением он считал идею о непрерывном прогрессивном развитии человечества[217]. Генезис данной идеи М.И. Ростовцев прослеживает от античных авторов в лице Платона, Аристотеля, Варрона[218] до её современных приверженцев, таких как Г.Ф. Гегель, О. Конт[219] и, конечно же, К. Бюхер (критике концепции последнего в лекциях уделяется особое внимание)[220]. Следует подчеркнуть, что вопросы, которые интересовали М.И. Ростовцева как учёного, сразу же становились предметом его бесед со студенческой молодёжью.

Однако теории экономического развития древнего мира – отнюдь не единственное, о чём он считал нужным упомянуть во вводной части своего курса. М.И. Ростовцев рассуждает о границах исторического познания как такового. Чрезвычайно примечательно, что, по сути, он не отвергает известный принцип “historia magistra vitae est”, но трактует его совершенно оригинально. Учёный уверенно отказывает истории в прогностической функции, а также в функции нравственно-поучительной, ссылаясь на огромный опыт, накопленный в этом плане человечеством, который свидетельствует о том, что большинство исторических прогнозов не имело успеха, особенно если они были направлены на ближайшее будущее[221]. Но и в более отдалённой перспективе весь прогностический потенциал исторической науки, по его мнению, сводится к установлению вероятной эволюции лишь в самых общих чертах, в то время как жизнь отдельных государственных и общественных единиц развивается индивидуально, вопреки всяким планам, под влиянием самых разнообразных факторов[222]. Второе, чему учит нас история, – это понимание той простой истины, что любое государство или общество двигаются по пути прогресса гораздо медленнее, чем это может казаться какому-нибудь приверженцу той или иной политической доктрины, того или иного общественного идеала[223]. Заметим попутно, что в данном случае М.И. Ростовцев гораздо выше ставит мудрость историка, чем сообразительность политика. Так что попытки вывести теоретико-методологические воззрения этого учёного из его политических убеждений, как это делают некоторые зарубежные авторы[224], представляются ошибочными. Наука всегда оставалась для М.И. Ростовцева на первом месте, а от политики он отходил с течением времени всё дальше и дальше[225]. Наконец, основную пользу истории он видит как раз в том, что она учит познавать сложность жизни во всём её многообразии и разнообразии и приводит человека к пониманию его невластности над ней[226].

Примечательно, что учёный не ограничивается констатацией отдельных соображений, но и пытается объяснить, почему практическая сторона исторической науки столь несовершенна. Он напоминает, что сама жизнь человека и общества столь сложна и запутана, что её чрезвычайно трудно уложить в какие-либо схемы, ведь индивидуального в ней больше, чем типического, каждая отдельно взятая жизнь совершенно непохожа на другую[227]. К тому же сами методы её изучения несовершенны. Как убеждённый сторонник идеи междисциплинарного синтеза, М.И. Ростовцев считает историю наукой, суммирующей данные ряда других дисциплин: социологии, антропологии, политической экономии, статистики, психологии и этнографии. Но сами эти дисциплины, по его мнению, находятся ещё в зачаточном состоянии, их инструментарий ещё недостаточно разработан, что естественным образом негативно сказывается и на истории, их объединяющей[228]. Да и источников у нас не так много, причём не только для эпохи древнего мира, но и для периодов, относительно близких к нашему времени. М.И. Ростовцев находит этому объяснение в том, что те вопросы, которые являются для нас сегодня наиболее важными и требующими незамедлительного разрешения, прошлыми поколениями воспринимались как несущественные, а потому и не фиксировались документально. В качестве примера он приводит статистические данные, которые имеют большую ценность как раз для социально-экономической истории отдельных стран, но которые стали систематически собираться лишь в последние десятилетия, да и то только в наиболее развитых государствах[229]. Всё это вместе взятое приводит к тому, что история становится наукой неисчерпаемой, и каждое новое поколение вносит в неё новые точки зрения, так что процесс переосмысления одних и тех же вопросов оказывается бесконечен[230].

Наконец, важнейшей идеей автора, на наш взгляд, следует считать его утверждение, что не только прошлое помогает нам познавать современность, но и наоборот, современность даёт нам ключи к пониманию прошлого. Он прямо пишет: «Новые общественные образования открывают глаза на зачатки их в прошлом, и многое, что обходилось молчанием прежними поколениями, для новых приобретает неожиданную ценность и важность»[231]. Это высказывание позволяет нам сделать вывод о том, что М.И. Ростовцев являлся презентистом, а потому все разговоры о некоем модернизаторстве истории с его стороны, об излишней подверженности его работ влиянию внешнего контекста предстают совершенно в ином свете. Мы видим, насколько осмысленно он прибегает к аналогиям с современностью для прояснения отдельных вопросов прошлого – это его сознательная методологическая установка, которая родилась отнюдь не в Америке после трагического опыта русской революции, а ещё в самом начале его научно-педагогической карьеры. В этом же смысле следует понимать и его утверждение из статьи «Капитализм и народное хозяйство в древнем мире» о невозможности в настоящее время понять причины гибели Римской империи[232]. М.И. Ростовцев даже не делал попытки решить данный вопрос, ведь окружавшая его действительность была ещё слишком далека от катастрофы, а значит, не давала ему необходимой мотивации.

Ту же самую мысль, но уже гораздо более аргументированно учёный проводит в курсе лекций по истории древней Греции за 1906–1907 гг.[233] Этот курс примечателен даже с формальной стороны: все лекции, его составляющие, написаны весьма кратко, в тезисном варианте, и лишь первая, вводная часть не содержит в себе никаких сокращений, что является ярким свидетельством того, какое значение придавал автор труда теоретическому материалу, предлагаемому студентам. Возможно, это и привлекло внимание В.Ю. Зуева, который опубликовал небольшой отрывок вводной лекции в «Скифском романе»[234].

Здесь М.И. Ростовцев продолжает обосновывать свои презентистские воззрения и, надо сказать, делает это весьма убедительно. Он говорит о том, что условия современности, волнующие общество идеи и явления наполняют всю жизнь человека, а потому должны неизбежно сказаться на его деятельности. Научная деятельность историка к этому располагает более всего, ведь он имеет дело не с абстракциями, а с «живой жизнью, с людьми и с обществом в их настоящем или прошлом»[235]. М.И. Ростовцев уверен, что, даже обладая сильным интеллектом и невероятно развитым критическим чутьём, историк остаётся человеком своего времени, которого, прежде всего, беспокоит окружающая его действительность, и именно её он пытается объяснить с помощью выстраивания причинных связей, идя от прошлого к настоящему. При этом, по его мнению, любой историк, как, впрочем, и философ, стремится познать сам принцип эволюции человечества, а потому ему не важно, как далеко по времени отстоит от него изучаемое явление, для него нет существенного различия между близким и далёким прошлым[236]. Главное заключается совсем в ином: в том, чтобы проследить развитие изучаемого явления от его зарождения «вплоть до момента его перерождения в новые формы под влиянием новых условий»[237]. Заметим от себя, что М.И. Ростовцев в качестве конечной точки исследования выставляет не гибель явления, а именно его перерождение в иные формы. Это уточнение ещё раз свидетельствует о его приверженности теории циклов. В том же ключе необходимо понимать и его высказывание по поводу того, что выделение отдельных эпох в истории человечества, скорее, мешает, нежели помогает, адекватному представлению о ходе исторического развития, ведь такой подход создаёт впечатление его линейности[238]. Таким образом, антиковед снова подходит к своей излюбленной идее об античности как об особом периоде в жизни человечества, который дал необходимый «субстрат», или «фермент», для новых явлений следующего, современного, цикла, в общих чертах повторяющего ход предыдущего[239].

Однако в данном случае М.И. Ростовцев не ограничивается одними утверждениями. Автор на многочисленных примерах демонстрирует, как в те или иные эпохи актуализировались совершенно конкретные темы античной истории именно потому, что эти интеллектуальные проблемы требовали незамедлительного решения. Он не отрицает того, что зачастую такой практический подход приводил к определённого рода искажениям: образ античности то слишком противопоставлялся современности, то несоразмерно приближался к ней[240]. Не оправдывая подобные перегибы, М.И. Ростовцев всё же не может исключить прямого влияния современности на исследование древности. Так, он блестяще демонстрирует, что в эпоху Ренессанса с её интересом к личности особо была востребована римская история, знаменитые деятели которой брались в качестве примеров морального и физического совершенства. Сама Римская держава в этот период представлялась как идеал свободной государственности, а муниципальную жизнь римских городов пытались воплотить в итальянской коммуне[241]. Затем мысль антиковеда переносится во Францию накануне великой революции. Он напоминает, что это была эпоха расцвета абсолютизма, поэтому востребованными оказались исследования по истории Римской империи. В это же время в недрах французского суда идёт выработка правовых норм – отсюда интерес к римскому праву, издание его памятников[242]. Сама Французская революция пробудила интерес к личной и гражданской свободе, и филиппики Цицерона становятся образцом речей на эту тему[243]. М.И. Ростовцев на этом не останавливается: «Триумфальное шествие демократических идей бросило исследование из Рима на родину демократии – в Грецию»[244]. В эпоху Наполеона главными героями исторических сочинений становятся Александр Македонский и Цезарь, а труды Т. Моммзена, как уверяет учёный, вдохновлены были главным образом объединением германского государства под эгидой единого монарха[245]. И, наконец, современность, по его мнению, характеризуется установившимся по всей Западной Европе конституционным строем, расцветом социал-демократии и экономической науки, что актуализирует в первую очередь социальные исследования, разработку вопросов экономической жизни древнего мира, экономической и классовой борьбы пролетариата и капитализма в Греции и Риме[246]. Соответственно, мы видим, что свою сферу научных интересов историк относит к наиболее передовым на тот момент и, более того, выражает уверенность в том, что интерес к античности в обществе в будущем будет только расти по мере осознания им важности того субстрата, на котором зиждется жизнь современного человечества[247]. Не случайно поэтому, говоря далее уже непосредственно об истории древней Греции, он особое внимание уделяет её экономическому развитию, снова останавливаясь на концепциях Родбертуса-Бюхера и их противников[248].

Примечателен в рассматриваемом курсе лекций и тот, казалось бы, незначительный факт, что среди множества фамилий своих предшественников учёный выделяет итальянского историка Дж. Вико[249]. Как утверждает М.И. Ростовцев, этот мыслитель был едва ли не единственным, кто сумел выстроить свою оригинальную концепцию, избежав влияния со стороны общества своего времени[250]. Если же мы вспомним, что Дж. Вико является одним из столпов циклической теории, то всё становится на свои места.

Во фрагментах лекций, составивших дело № 4 личного фонда М.И. Ростовцева[251], мы можем отыскать несколько соображений, корректирующих ранее высказывавшиеся их автором мысли теоретического характера. В частности, схема циклического развития человечества наполняется новыми деталями. Учёный, конечно же, ни в коем случае не отказывается от своей базовой идеи о том, что вся мировая история состоит из двух равных циклов с одинаковыми этапами, первый из которых представлен античностью, а второй – всем последующим развитием европейской цивилизации[252]. Однако теперь он считает своим долгом сделать особый акцент на тех завоеваниях древности, которые с возвратом человечества на примитивную стадию своего существования, в эпоху раннего средневековья, тем не менее, не исчезли, а продолжили свою жизнь теперь уже в новых формах. Чем ближе к современной эпохе, тем они ощутимее. Это выражается в достижении человечеством тех культурных высот и свершений, которые можно наблюдать в данное время и поток которых, в соответствии с твёрдой уверенностью М.И. Ростовцева, не иссякнет и в будущем[253]. Он убеждён, что именно античности мы должны быть благодарны за то, что она «в своей кажущейся смерти пропитала зарождавшуюся современность рядом её кардинальных, хотя, может быть, и элементарных приобретений»[254]. Историк подтверждает свою мысль рядом конкретных примеров из сфер государственной жизни, экономики и науки[255]. Соответственно, теоретические построения М.И. Ростовцева приобретают более совершенный вид. Согласно новой модели, человечество на протяжении своей истории не просто два раза проходит по одному и тому же кругу: это теперь два разных круга, однако при этом второй круг оказывается прямой проекцией первого круга, только на более высоком уровне.

Более сильный акцент начинает делать М.И. Ростовцев и на необходимости тонкого сочетания в историческом сочинении внимания к деталям и особенностям эволюционного пути отдельных народов с выведением неких общих тенденций, характерных для них в те или иные периоды[256]. Продолжая оставаться убеждённым сторонником так называемой всеантичной точки зрения, он требует, между тем, строгого выделения индивидуальности каждого из изучаемых регионов[257]. При этом особое значение приобретает сравнительный метод, который, по его мнению, даёт возможность исследователю не только выявить общее различных явлений, но и взаимодействия между ними, степень влияния одного явления на другое, которая и определяет в конечном итоге своеобразие и неповторимость исторического развития того или иного региона[258]. Соответственно, учёный видит центральную проблему изучения античности в выяснении взаимоотношения двух системообразующих факторов древней истории, двух миросозерцаний, которые в своём слиянии и породили неповторимость античной цивилизации. Первое из них образовалось на почве абсолютистского и коллективистского Востока, второе – в индивидуалистической Греции и носит серьёзный отпечаток политического равноправия и свободы[259]. Именно различные сочетания указанных подходов к организации государственной и общественной жизни определили, согласно взглядам М.И. Ростовцева, особенности тех эпох и народов, которые в своей совокупности составляют феномен античного мира.

Эта же мысль развивается им в лекциях, относящихся к завершающему этапу российского периода жизни учёного, в частности в курсе 1912–1913 гг.[260] Только проблема особенностей различных регионов древнего мира здесь подаётся в другом ракурсе, так как и цель здесь иная: рассмотреть генезис современной Европы (напомним, что современность в широком смысле слова для М.И. Ростовцева начиналась ещё с эпохи средневековья) и культурного Востока, переход к которым, по его мнению, произошёл непосредственно из провинциальной жизни Римской империи[261]. При этом для него весьма важно понять, как же формировалось культурное своеобразие тех новых государств, которые образовались с течением времени на территории бывшего Рима. Он их даже перечисляет – это Италия, Англия, Франция, Испания, Германия, византийский и славянский миры с одной стороны, Персия и высокоцивилизованные арабские страны – с другой[262]. Кстати, в деле № 5 из архива историка, где бóльшая часть материала посвящена эпохе принципата Августа, значительное внимание уделено состоянию при нём различных провинций империи, которое М.И. Ростовцев освещает весьма подробно, чтобы подчеркнуть несовпадения в развитии отдельных частей государства-колосса[263].

Заметим, что, несмотря на схожесть проблемы (генезис своеобразия тех или иных регионов, культур, цивилизаций), интересы М.И. Ростовцева явным образом перемещаются совершенно в другую сферу исследования по сравнению с той, которая занимала его внимание на протяжении многих лет его научной деятельности. Если ранее он работал над вопросами становления античного мира, то теперь он переходит к изучению его распада, разложения на составные части. Учёный без обиняков говорит, что это новая проблема и новый предмет для углублённого исследования, который ранее не становился полем для приложения его интеллектуальных усилий[264]. Однако он подчёркивает, что вопрос распада Римского государства как такового, хотя и имеет огромное значение и подлежит самому тщательному выяснению, на самом деле не может считаться первостепенным. Главное, на что теперь должны быть направлены усилия специалистов, – это попытка понять причины гибели самой античной культуры, т. е. «почему творческая сила народов античности, действовавшая непрерывно в высшем напряжении на протяжении веков, на наших глазах начинает хиреть и вянуть, стариться и бледнеть, уходит куда-то из наших рук и теряется где-то в массах имперского населения»[265]. К сожалению, архивные материалы РГИА, по всей видимости, не содержат окончания данного курса лекций, так что мы не можем знать, давал ли в рассматриваемые годы М.И. Ростовцев какой-либо ответ на поставленный им же самим вопрос. Но важно то, что уже задолго до революции 1917 г. и последовавшей за ней эмиграции из России учёный сформулировал научную проблему, которая станет основной в его самом нашумевшем труде – SEHRE. Немаловажно и то, что пристальное внимание историка к жизни отдельных провинций Римской империи, которое также проявится в полной мере именно в указанной монографии, занимает важное место уже здесь, в лекциях перед студенческой аудиторией. Всё это свидетельствует о том, что к началу второго десятилетия XX в. М.И. Ростовцев убедился, что ранее занимавшая его проблема становления античного капитализма вполне исчерпала себя. Таким образом, он закончил разработку восходящей части античного цикла развития человечества и осознал необходимость обращения к его второй, нисходящей, части. Если в самом начале XX столетия учёный даже не хотел браться за этот, по его собственным словам, «больной и мучительный вопрос»[266], не находя ему необходимых параллелей в современном мире, то теперь, хотя прямых аналогий ещё по-прежнему не наблюдалось, он всё же подходит к нему вплотную.

Наконец, самые последние в хронологическом отношении курсы лекций М.И. Ростовцева по истории Римской империи, которые датируются 1913–1914 и 1914–1915 гг.[267], в зачаточном состоянии уже содержат ключевую мысль об антагонизме города и деревни, который впоследствии и станет причиной крушения столь мощного государства. Здесь уже нет пространных рассуждений о циклическом развитии человечества или о неизбежном влиянии современных реалий на исторические построения учёных. Однако нам представляется, что причина этого кроется совсем не в том, что М.И. Ростовцев отказался от своих взглядов в области теории и методологии исторической науки. Просто на протяжении почти полутора десятка лет он их транслировал из работы в работу с такой настойчивостью, что слова «М.И. Ростовцев» и «циклическая теория» стали синонимами. Собственно, фактический материал лекций никак не опровергает ранее высказывавшиеся им соображения теоретического порядка: в экономическом отношении период принципата определяется как этап максимального развития мирового хозяйства[268]. Для М.И. Ростовцева Римская империя первых двух веков нашей эры представляет собой время роста мирового обмена, развития путей сообщения между различными регионами государства, как сухопутных, так и морских[269]. Это и время расцвета промышленности в самых разнообразных отраслях (текстиль, производство бумаги, папируса и пергамента, изготовление оружия, изделий из камня, стекла, керамики)[270]. Заметим, что сам концепт «промышленности», применяемый им к столь отдалённой эпохе, уже свидетельствует о том, что М.И. Ростовцев продолжал в предвоенные годы придерживаться мысли о принципиальной схожести отдельных явлений прошлого и современности. Хотя надо отдать ему должное, в неопубликованных курсах лекций учёный уточняет, что различия всё же были, и притом довольно существенные: для античности характерны «отсутствие фабрик и машин, отсутствие организованного рабочего класса, отсутствие экономической науки и теории как фактора развития самосознания рабочего класса, отсутствие крупных усовершенствований в области сельского хозяйства»[271]. Тем не менее, несмотря на все оговорки, общая картина периода остаётся без изменений.

Однако новизна в этих двух курсах лекций всё же присутствует, и выражается она в некоторых деталях, некоторых нюансах, которые добавляет учёный в свою характеристику римского принципата. Говоря о предпосылках тех преобразований, которые были проведены Августом за время его правления, М.И. Ростовцев делает особый акцент на необыкновенном развитии городской жизни, которое можно было наблюдать в последний век существования Римской республики, особенно в Италии. Учёный отмечает как их количественный рост, так и упрочение позиций буржуазии, их населявшей, за счёт постоянного прилива капиталов из провинций «через посредство многих тысяч италийских торговцев, банкиров, откупщиков и их по преимуществу италийских агентов»[272]. Параллельно с этим расцветом он наблюдает чрезвычайно сложную экономическую ситуацию, которая складывается в это же время в сельских местностях. Учёный напоминает, что Италия тогда представляла собой комплекс частновладельческих помещичьих и крестьянских хозяйств, при этом последним было весьма трудно вести неравную борьбу с «капиталистическими предприятиями» первых, в результате чего они разорялись и превращались в сельский пролетариат, т. е. основного поставщика войска[273]. В период борьбы так называемых военных тиранов (М.И. Ростовцев имеет здесь в виду не солдатских императоров эпохи домината, а главных политических деятелей поздней республики: Цезаря, Помпея, Марка Антония и др.) они одержали своеобразный реванш над капиталистами, ведь эти политические деятели, чтобы расплатиться со своими солдатами столь вожделенной ими землёй, вынуждены были прибегать к проскрипциям, к многочисленным экспроприациям землевладений знати[274]. Зачастую затрагивались и интересы городов, так как и на их землю простирались взоры тогдашних вершителей истории древнего Рима[275].

Согласно картине, тщательно вырисовываемой М.И. Ростовцевым, ситуация только усугубилась в имперский период. Он замечает, что в городах по преимуществу концентрировалась всё та же крупная землевладельческая аристократия, «которая неотделима от крупных промышленников, купцов и банкиров», ведь самым надёжным способом помещения капиталов была покупка земли[276]. А раз так, то естественным образом шёл и встречный процесс – обезземеливание мелких собственников, их пролетаризация, пауперизация и, соответственно, как единственный способ выжить, приход на службу в армию[277]. Параллельно с этим важен в его построениях и третий момент: рост в то же самое время императорского имущества вследствие его слияния административным путём с ager publicus. Это, в свою очередь, порождает борьбу императорского и частного крупного землевладения[278]. В общем-то, не трудно догадаться, кто в такой ситуации может и должен стать надёжной опорой императора – армия, которую он опять-таки будет снабжать землёй, насаждая мелкое землевладение, но теперь уже не в форме собственности, а в форме бессрочной аренды, т. е. колоната[279]. Собственно, все «кирпичики» для построения той концепции, которая будет реализована в полной мере М.И. Ростовцевым в SEHRE и которая станет основным пунктом критики в его адрес со стороны большинства историографов, налицо уже здесь, в дореволюционных лекциях учёного. Так что совершенно очевидно, что его теория крушения римского государства формировалась достаточно длительное время, и начало этого процесса нужно искать не в российских событиях 1917–1918 гг., а значительно раньше, и притом не в политической, а в интеллектуальной сфере.

Научное творчество М.И. Ростовцева в последнее десятилетие перед эмиграцией

Ещё одним свидетельством того, что интерес русского учёного к социально-экономической проблематике никогда не затухал, а лишь переходил по временам в латентную фазу своего развития, служит и его редакторская деятельность. М.И. Ростовцев внимательно следил за новейшей научной литературой в этой области, выходившей за рубежом, и старался принять деятельное участие в публикации переводов наиболее значительных трудов на русский язык. В частности, под его непосредственным руководством было выпущено русское издание монографии немецкого антиковеда Р. Пёльмана «История античного коммунизма и социализма»[280]. Примечательно, что в своём редакторском предисловии[281], крайне высоко оценив вклад автора книги в решение поднимаемых в ней проблем, М.И. Ростовцев всё же высказал свои критические замечания по поводу замеченной им «некоторой модернизации античности, некоторого насилия над особенностями её склада, некоторой шаблонизации развивающихся в ней процессов»[282]. Тем не менее, он уверен, что «эти недостатки в сильной мере искупаются целым рядом новых и важных результатов, освещающих жизнь античности с новых и иногда неожиданных точек зрения»[283]. Таким образом, русский учёный, выступая против крайностей презентистского подхода, всё же признаёт его действенным исследовательским инструментом, позволяющим достичь специалисту столь необходимого качества новизны.

При внимательном изучении научного наследия русского антиковеда можно обнаружить поразительный факт: мысль об антагонизме города и деревни как базе глубочайшего социально-экономического кризиса, охватившего Римскую империю в III в. н. э. и ставшего для неё началом конца, возникает в его работах, напрямую посвящённых генезису такого явления, как колонат. В первом и втором номерах журнала «Современный мир» за 1911 г. учёный публикует свою пространную статью «Римский колонат»[284], представляющую собой изложение основных идей его монографии об этом явлении, вышедшей ранее на немецком языке[285]. По его собственному признанию, проблема закрепощения крестьян полностью вписывается в более широкий круг вопросов, связанных с кризисом III в. в Римской империи в целом: «Несомненно правильно, наконец, что прикрепление колонов есть только одна черта в общей картине “окаменения” римской социальной, экономической и политической жизни, но вполне не ясны детали и причины этого окаменения специально в аграрной области»[286]. Надо сказать, что, пытаясь каким-либо образом разрешить поставленную проблему, М.И. Ростовцев действует весьма осторожно, специально оговаривая тот момент, что само явление кризиса III в. в древнем Риме на данном этапе исследований в этой сфере пока ещё не до конца понято и объяснено[287]. Пытаясь предложить свою версию ответа на столь трудный вопрос, он делает акцент на имевшем в то время место процессе переориентации всей государственной системы Рима в сторону восточных «бюрократически-монархических» схем. По мнению М.И. Ростовцева, происходит своего рода «реакция Востока», и возникновение колоната является как раз самым ярким тому подтверждением[288], ведь его корни учёный находит именно в монархиях древнего Востока (вопрос о происхождении колоната в основном был решён антиковедом ещё в 1900 г., когда он посвятил этой теме небольшую статью в «Филологическом обозрении»[289]).

Однако, во-первых, М.И. Ростовцев никогда не боялся высказывать смелые теории, а во-вторых, как совершенно справедливо подметил французский исследователь Ж. Андро, он зачастую выдвигал несколько версий решения одной и той же проблемы одновременно. Одну из этих версий М.И. Ростовцев старался проработать детально, остальные же подавал только в качестве предположений, способных как-то дополнить и углубить создаваемую им картину. В данном случае он поступает именно таким образом. Учёный откровенно говорит: «Здесь, конечно, возможны только попытки… ошибки при правильной постановке вопроса более полезны, чем вредны, и исследователя пугать не могут и не должны»[290]. Оставляя в качестве центральной версии уже известный набор идей, он всё же считает необходимым сделать ряд замечаний о том, как развивалось землевладение в восточных областях Римской империи. В частности, он указывает, что процесс закрепощения крестьян шёл как раз на городских и царских землях, при этом в первую очередь порабощались «мелкие арендаторы крупных имений отдельных богатых капиталистов» (терминология вполне в стиле учёного), которые вследствие невозможности выполнить свои долговые обязательства вынуждены были идти на бессрочную аренду[291]. Фискальный гнёт также толкал мелких собственников идти под патронат крупных (а они-то горожане), которые за это брали на себя ответственность за выплату налогов с «подведомственных» им территорий. Далее следует примечательный во всех отношениях вывод: «На этой почве развивается сильнейший антагонизм между городом и деревней, крупными землевладельцами и мелкими земледельцами»[292]. Справедливости ради надо сказать, что дальше в статье эта мысль не получает своего развития и не детализируется им, но зато вполне очевидно, что те идеи, которые прозвучат позднее в его лекциях 1914–1915 гг., и прозвучат уже гораздо более развёрнуто и аргументированно, начали возникать у него ещё в процессе работы над выявлением истоков системы колоната, т. е. как минимум за шесть лет до октябрьского переворота и последовавшей за ним Гражданской войны в России.

Нельзя, конечно, обойти стороной тот факт, что начавшаяся в 1914 г. Первая мировая война подтолкнула М.И. Ростовцева, всегда стремившегося к максимальной актуализации проблематики, к новым размышлениям над, казалось бы, уже детально вырисованной им циклической теорией. В 10-м номере «Русской мысли» за 1915 г., который согласно редакторской политике был полностью посвящён обсуждению вопросов, связанных с войной[293], антиковед поместил и свою статью[294]. Интересна при этом его мотивация: «Историческая справка в прошлом, конечно, не предскажет будущего, но она позволит яснее и трезвее посмотреть на настоящее и уяснить себе контуры совершающегося, может быть, основные линии возможного будущего»[295]. Мы видим здесь чрезвычайно смягчённый вариант знаменитого цицероновского “historia magistra vitae est”, впоследствии этот постулат даже несколько видоизменится. Однако данная статья не позволяет ему осуществить это уже сейчас, иначе пропал бы весь публицистический задор, которым она наполнена. Дело в том, что по своей сути рассматриваемая нами работа переносит войну между Россией и Германией из политической в научную плоскость. Известно, что статья явилась прямой реакцией на книгу Э. Мейера, в которой тот, используя свой любимый метод аналогий, пытался вывести некие параллели между Римской империей и современной ему Германией, идеологически обосновав тем самым её экспансионистские притязания[296]. При этом, как указывает сам М.И. Ростовцев, в подобных построениях Англия уподоблялась Карфагену, а России отводилось место Персии[297]. Можно себе представить, каким ударом были для русского учёного откровения человека, которого он считал до этого своим учителем с большой буквы и теоретико-методологические взгляды которого во многом повлияли на формирование его собственных научных установок. Кстати, именно из-за этого конфликта М.И. Ростовцев не захочет эмигрировать в своё время в Германию, но предпочтёт этому два года мытарств по всей Европе[298]. А сейчас он посчитал нужным дать адекватный отпор своему оппоненту.

Сложившаяся неприятная ситуация привела к тому, что циклическая теория, приобретшая в трудах русского антиковеда уже вполне законченный и устоявшийся вид, подвергнута была им теперь некоторому пересмотру. От самой идеи двух циклов исторического развития человечества он, конечно же, не отказался[299], но зато внёс новую интерпретацию: в данной статье учёный утверждает, что эти циклы идут в противоположные стороны[300]. Однако подчеркнём, что в основу этой идеи положены не социально-экономические параметры, о которых он писал ранее, а чисто политические: степень экспансионистских устремлений человечества как такового. Соответственно этому оказывается, что вся античность прошла под знаком мирового государства, а история современной Европы – наоборот, непрестанное движение от государства мирового к государствам национальным, от абсолютизма, рабства и подданства – к политической свободе и самоопределению[301]. В авангарде этого процесса ему видятся Италия, Англия и Франция; Россия, по его мнению, находится где-то в хвосте, а Германия (и здесь он в полемическом задоре говорит самые обидные вещи) «с трудом пробивает себе основы античной гражданственности и культуры, врагом и разрушителем которой она всегда была, как была она всегда и носительницей идеала возобновления мирового государства»[302]. Тем не менее автор высказывает убеждение в невозможности для современной Европы снова свернуть на этот путь, поскольку в европейском политическом и культурном развитии попросту нет места мировому государству, нет места господству одной нации[303].

Таким образом, даже рассматривая этот неприятный для самого М.И. Ростовцева эпизод из его творческой биографии, мы можем констатировать неизменность базовых теоретико-методологических принципов учёного. Сама полемическая заострённость статьи, хотя, вероятно, и выраженная здесь в несколько гипертрофированном виде, отражает стремление М.И. Ростовцева избирать в качестве предмета изучения именно те проблемы античной истории, которые имеют непосредственный выход на современность. Связь прошлого и настоящего, столь яростно отстаиваемая им и подчёркиваемая со всё возрастающей настойчивостью, свидетельствует лишь об усилении в его творчестве презентистских тенденций, причём именно как сознательной установки, а не в качестве неких досадных оговорок. Сохраняется и его приверженность циклической теории. Отдельные правки, которые были внесены учёным в столь любимую им схему, были связаны, прежде всего, с тем, что он решил впервые затронуть её политическую составляющую, в то время как социально-экономические её аспекты им не пересматривались. Так что к моменту своего отъезда из России историческая концепция М.И. Ростовцева обладала уже всеми теми чертами, которые так будут шокировать западных, а с их лёгкой руки и отечественных историографов.

Последняя работа учёного, которая была им закончена в доэмигрантский период его жизни, служит тому ярчайшим подтверждением. Это небольшая по объёму монография[304], в которой рассматриваются революционные события последнего века Римской республики, приведшие к смене государственного устройства этой державы. На первый взгляд, действительно может показаться, что М.И. Ростовцев увидел прямую аналогию между событиями в России 1917 г. и последовавшей за ними Гражданской войной и тем, что происходило в древнем Риме на протяжении всего позднереспубликанского периода. Так, А. Арсентьев в предисловии к изданию 2003 г. даже прямо указывает на то, что М.И. Ростовцев в своей работе преломил события российской истории первой половины XX в. «сквозь призму своих обширных исторических знаний». Более того, он утверждает, что под масками римских деятелей I в. до н. э. скрываются творцы российской революции, а именно: Катилина символизирует собой Ленина, Клодий – Троцкого, а Цицерон – Керенского[305]. Таким образом, в очередной раз подчёркивается идея обусловленности трудов М.И. Ростовцева политическим и культурным контекстом эпохи, в которую ему довелось создавать свои основополагающие сочинения.

Однако уже на первой странице своей работы М.И. Ростовцев решительно дистанцируется от самой идеи, что можно извлечь какие бы то ни было «уроки» из истории, – это было бы слишком наивно для серьёзного учёного. «Я далёк от мысли проводить аналогии и не думаю, что история гражданских войн в Риме может кого-либо образумить и на кого-либо повлиять. Но, думаю, что всякому мылящему человеку интересно и нужно, психологически важно, переживая настоящее, углубиться и в прошлое и попытаться пережить и его. Политических рецептов прошлое не даёт, но сознательно переживает настоящее только тот, кто научился понимать прошлое»[306]. Следовательно, основополагающая мысль М.И. Ростовцева заключается не в том, чтобы калькировать настоящее с прошлого или прошлое с настоящего. Просто сами мыслительные процедуры изучения прошлого так развивают человеческий разум, что он оказывается способным трезво и адекватно реагировать на события, происходящие в настоящем, и спокойно и хладнокровно проводить их анализ. Как видим, указанный подход в корне отличается от попыток получить некий эфемерный «исторический опыт». При этом российский историк полностью отдаёт себе отчёт в том, что поводом к рассмотрению им именно эпохи гражданских войн в Риме стали события окружающей его действительности. Он откровенно признаёт влияние психологического давления настоящего на рассмотрение отдельных деталей прошлого.

Теперь нам надо разобраться в том, насколько обоснованными можно считать претензии отдельных историографов к М.И. Ростовцеву по поводу прямого перенесения им фактологии 1917 г. в I в. до н. э. Рассмотрение данного вопроса мы построим следующим образом: сначала обратимся к трактовке им главных событий эпохи гражданских войн в древнем Риме, а затем разберём его характеристику основных персоналий эпохи, с тем чтобы понять, действительно ли здесь имеет место прямая экстраполяция или же дело обстоит несколько иначе.

В данном случае нам кажется уместным начать с выделения тех причин и предпосылок, которые, по мнению М.И. Ростовцева, привели к складыванию напряжённой ситуации в древнем Риме. Основным противоречием в жизни Римской республики того периода он считает антиномию города-государства и мировой державы, т. е. существовавший на тот момент государственный строй не удовлетворял реальному положению дел, ведь Рим уже тогда простирал своё господство на большую часть Средиземноморья. «На первый план выдвигается острый и больной вопрос о том, как совместить строй города-государства с мировым владычеством и в рамках этого нового строя так или иначе разрешить назревший и осложнившийся экономический, социальный и политический кризис»[307]. Этой коренной проблеме сопутствовали ещё две, не менее острые: включение всех италиков в состав римского гражданства[308] и изменение состава и характера римского войска (после реформ Мария войско из гражданского ополчения превратилось в гражданско-пролетарскую армию, каждый солдат в которой готов был бороться с врагом за обещанный ему земельный надел до последней капли крови, чем, естественно, сразу же не преминули воспользоваться отдельные честолюбцы из числа активных политиков)[309].

Очевидно, что никаких аналогий с Российской империей начала XX в. здесь не просматривается: данные проблемы совершенно не были характерны для нашего государства, которое не испытывало внутреннего разлада между формой своего устройства и наличием огромных территорий, требовавших выстраивания максимально устойчивой вертикали власти. Российская империя уже давно существовала, ей не надо было рождаться. Реформа армии хотя и проводилась в XIX в., однако на совсем иных основаниях. Вопрос о получении какой-либо ранее ущемлённой частью населения права российского гражданства также тогда не стоял на повестке дня. Можно, конечно, находить определённые аналогии между указанными процессами в древнем Риме и освобождением крестьян в 1861 г., но такая параллель нам кажется откровенной натяжкой.

Гораздо больше подталкивают к размышлениям зарисовки М.И. Ростовцева экономической и политической жизни Рима того времени. «Везде и всегда в античном мире капиталистический строй вёл к созданию крупного землевладения, вытеснявшего всеми ему доступными средствами мелкое или стремившегося поставить это последнее в экономическую от себя зависимость. Реакцией на это была более или менее организованная борьба мелкого землевладения и земельного пролетариата, рядового гражданства против крупной земельной собственности и против долгового права, гарантировавшего капиталу власть над должниками и экономическую их зависимость»[310]. Всё это приводило к возмущению народных масс под лозунгами земельного передела и «вся власть народному собранию»[311]. Данные требования, естественно, наталкивались на ожесточённое сопротивление сената, а потому ситуация могла быть разрешена только революционным путём[312].

Если же мы обратимся к трактовке М.И. Ростовцевым последствий гражданских войн в древнем Риме, то увидим, что одни из них слишком общие и характерны для периодов, следующих за любыми социальными потрясениями, а другие и вовсе никаких совпадений с российской действительностью 1918 г. не обнаруживают. Так, он говорит о материальном разорении основной массы населения страны, плачевном моральном состоянии общества, упадке художественной промышленности, наплыве восточных культов, низкой сопротивляемости крупного капитала, ренессансе эллинской культуры, хотя и в лице лишь отдельных её представителей[313]. В области социальных отношений он обращает внимание на следующие ключевые моменты, охарактеризовавшие стиль правления императора Августа после окончания гражданских войн. Высшее сословие сохранило свои привилегии, хотя и смирилось с полным контролем со стороны вождя. Всадники по-прежнему управляли финансовыми потоками в государстве, превратившись в своего рода чиновников в области экономики. Армия стала хорошо укомплектовываться за счёт достаточного финансирования и возможности получения гражданства по окончании службы. Римские граждане получили массу возможностей для карьерного роста. Народ (в том числе и пролетариат) был вознаграждён так вожделенными им хлебом и зрелищами за полный отказ от политического влияния в народных собраниях. Сам вечный город был благоустроен наилучшим образом. Провинции получили долгожданный мир и спокойствие, они с этого времени перестали быть объектом бесконечных финансовых экспроприаций со стороны властей Рима, а верхушка их самоуправления обрела даже право апелляции к самому императору[314]. Таким образом, М.И. Ростовцев фокусирует своё внимание именно на положительных аспектах эпохи, последовавшей за кровопролитными схватками периода острой социальной нестабильности I в. до н. э.

Нетрудно заметить, что ничего подобного в России 1918 г. не было и быть не могло, поскольку Гражданская война здесь ещё шла в полную силу и даже набирала обороты. Ни о каком компромиссе новой власти со старым режимом, характерным для эпохи правления Октавиана Августа[315], речь идти не могла. Нельзя и предположить, что российский учёный питал какие-либо радужные надежды на светлое будущее, ведь именно в этом году он решил, что в настоящее время на родине не только невозможно нормально работать, но и просто находиться опасно для жизни, в связи с чем он и покинул её пределы под благовидным предлогом научной командировки в Швецию. Так что данная часть исследования М.И. Ростовцева никаких параллелей с окружавшей его действительностью не обнаруживает.

Что касается непосредственно событий гражданской войны, то явных аналогий с 10-ми гг. XX в. быть не может в принципе. Было бы откровенным фантазированием попытаться искать параллель, скажем, переходу Цезаря через Рубикон. Единственное, что может навести на мысль о некотором сходстве двух эпох, – это характеристики отдельных ключевых личностей. Итак, в Цицероне некоторые исследователи усматривают черты А.Ф. Керенского. М.И. Ростовцев пишет: «…Марк Туллий Цицерон – одно из лучших созданий революционной эпохи… В политике он руководствовался всегда одной основной целью – благом Рима. Непоследовательность, иногда даже трусость, стремление оберечь свои личные интересы… не могут скрыть от нас подлинного лица этого истинного патриота, главный недостаток которого состоял в том, что он был типичным интеллигентом, настоящим представителем античной гуманности»[316], «лидером партии сената стал наименее приспособленный для активной политической деятельности, хотя и высокоавторитетный Цицерон»[317]. На наш взгляд, указанная характеристика не может быть в полной мере отнесена к личности А.Ф. Керенского – М.И. Ростовцев, будучи всегда близким к кадетской партии, вряд ли бы назвал «одним из лучших созданий революционной эпохи» и «типичным интеллигентом» эсера, т. е. своего прямого политического оппонента, достаточно цинично пробиравшегося к вершинам власти.

Видеть в В.И. Ленине Катилину, «человека, запятнанного рядом преступлений в прошлом, судившегося в 65 г. за хищения в Африке, опутанного долгами и жаждавшего власти для поправления своих дел и хотя бы официального восстановления своей репутации»[318], было бы откровенным передёргиванием фактов, так как первый в отличие от второго никогда не принадлежал к числу нобилей и никакой репутации ему восстанавливать было не надо. Ещё более откровенной передержкой является сравнение Клодия с Л.Д. Троцким исключительно по принципу склонности к скандальному поведению[319]. В таком случае можно сравнивать кого угодно с кем угодно: одного-единственного критерия для проведения широкой аналогии явно недостаточно.

Следовательно, мы можем заключить, что имеющееся у некоторых историографов представление об огромном влиянии на трактовку М.И. Ростовцевым основных событий римской истории I в. до н. э. российских реалий 1917–1918 гг. преувеличено. Зачастую они склонны приписывать автору монографии сравнения, о которых он сам, по всей вероятности, не задумывался. Хотя, безусловно, верно и то, что современные ему события стали творческим толчком для написания «Рождения Римской империи». Впрочем, М.И. Ростовцев этого никогда и не скрывал.

* * *

Таким образом, история развития научной мысли М.И. Ростовцева в предреволюционные годы может быть представлена следующим образом. В течение первых десяти лет, прошедших со времени дискуссии 1900 г., историк продолжает развивать и уточнять своё видение восходящей части первого цикла социально-экономической истории человечества. При этом он высказывает убеждение, что исследование его нисходящей части в настоящий момент времени весьма затруднено по причине невозможности обнаружить в современности соответствующих параллелей с рассматриваемой эпохой. М.И. Ростовцев обращается к проблеме кризиса III в. в Римской империи только лишь тогда, когда приступает к специальному исследованию римского колоната. В работах на эту тему и в поздних доэмигрантских лекциях учёный впервые излагает теорию об антагонизме города и деревни в древнем Риме, ставшем причиной коллапса античной цивилизации, которая займёт центральное место в SEHRE. Это, в свою очередь, не оставляет никаких сомнений в том, что ядро и основные постулаты его концепции были выработаны значительно ранее октябрьского переворота и вынужденного отъезда из России; в эмиграции они только приобрели свой законченный вид.

Подводя итоги анализа российского этапа научной деятельности одного из крупнейших антиковедов первой половины XX в., мы можем зафиксировать следующее.

Во-первых, следует признать, что М.И. Ростовцев всегда уделял большое внимание разработке теоретико-методологических оснований своих сочинений. В полном объёме это проявилось в его преподавательской деятельности, так как практически каждый курс своих лекций, посвящённых тем или иным периодам древней истории, он предварял обширным теоретическим введением.

Во-вторых, уже в самых ранних работах антиковеда им были сформулированы воззрения, выходившие за рамки позитивистской парадигмы. Данная тенденция со временем только усиливалась. Идеи учёного о невозможности достичь полной объективности в историческом исследовании, восприятие исторического сочинения как субъективной конструкции учёного, неприятие идеи прогрессивного поступательного движения человечества позволяют нам анализировать его труды в контексте кризиса позитивизма.

В-третьих, фактически с самого начала своей научной карьеры М.И. Ростовцев проявлял стремление к актуализации истории античности. Во многом это было связано с его воззрениями в отношении реформирования системы классического образования в Российской империи. Именно здесь нам видится фундамент его сознательного, методологического презентизма, когда связь прошлого и настоящего подчёркивается с чрезмерной настойчивостью, а прямые параллели между различными эпохами становятся постоянным спутником любого исследования.

 

С незначительными изменениями опубликовано: Алипов П.А. М.И. Ростовцев: исследования по истории древнего Рима (доэмигрантский период) // Проблемы российской историографии середины XIX – начала XXI в.: сборник трудов молодых ученых / Отв. ред. А.С. Усачев; Рос. гос. гуманит. ун-т, Ист.-арх. ин-т, Фак-т истории, политологии и права, Каф. истории и теории ист. науки. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2012. С. 77–150.

 

Примечания


[1] См.: Фролов Э.Д. Русская наука об античности: Историографические очерки. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2006. С. 606.

[2] См.: Немировский А.И. Историография античности конца XIX – начала XX в. (1890–1917). Начало кризиса буржуазной исторической мысли // Историография античной истории / Под ред. В.И. Кузищина. М., 1980. С. 140–141.

[3] См.: Кузищин В.И. Русская историография античности // Историография античной истории… С. 173–176.

[4] См.: Rostovtseff M. The Social and Economic History of the Roman Empire. Oxford, 1926 (рус. пер.: Ростовцев М . И . Общество и хозяйство в Римской империи. Т. 1–2. СПб., 2000–2001).

[5] См.: Last H. Review: The Social and Economic History of the Roman Empire. By M. Rostovtzeff // The Journal of Roman Studies. 1926. Vol. 16. P. 127.

[6] Подробнее см.: Алипов П.А. Труды М.И. Ростовцева по истории древнего Рима в оценках англо-американской историографии конца 50-х–70-х годов XX века // Вестник Пермского университета. Политология. История. 2009. Вып. 1 (8). С. 86–91.

[7] См.: Бонгард-Левин Г.М. М.И. Ростовцев в Америке. Висконсин и Йель // Скифский роман / Под общ. ред. Г.М. Бонгард-Левина. М., 1997. С. 145–146.

[8] См.: Ростовцев М. История государственного откупа в Римской империи (от Августа до Диоклетиана). СПб., 1899. (ЗИФФИСПбУ. Ч. 51).

[9] См.: Зуев В.Ю. М.И. Ростовцев. Годы в России. Биографическая хроника // Скифский роман… С. 58.

[10] Там же. С. 55–57.

[11] См.: Зуев В.Ю. Материалы к биобиблиографии М.И. Ростовцева // Скифский роман… С. 201–202.

[12] См.: Зуев В.Ю. М.И. Ростовцев. Годы в России… С. 58.

[13] См.: Ростовцев М. История государственного откупа… С. 57–61.

[14] Там же. С. X.

[15] Там же. С. XI.

[16] Там же.

[17] Там же.

[18] Там же. С. XIII.

[19] Там же. С. XII.

[20] Там же.

[21] Там же. С. XIII.

[22] См.: Bowersock G.W. The Social and Economic History of the Roman Empire by Michael Ivanovich Rostovtzeff // Daedalus. 1974. Vol. 103. № 1. P. 21–22.

[23] Ростовцев М. История государственного откупа… С. XIII.

[24] Там же.

[25] Там же.

[26] Там же. С. X.

[27] См.: Кареев Н.И. Книга г. Гревса о римском землевладении [окончание] // Русское богатство. 1900. № 12. С. 13.

[28] См.: Бузескул В.П. Характерные черты научного движения в области греческой истории за последнее тридцатилетие // Русская мысль. 1900. № 2. С. 73.

[29] Подробнее см.: Немировский А.И. Указ. соч. С. 144–145.

[30] Там же.

[31] См.: Ростовцев М.И. Капитализм и народное хозяйство в древнем мире // Русская мысль. 1900. Кн. 3. С. 195–217.

[32] Там же. С. 217.

[33] Там же. С. 195–196.

[34] Там же.

[35] Там же. С. 196.

[36] Там же. С. 196–197.

[37] Там же. С. 197.

[38] Там же.

[39] Там же. С. 196.

[40] Там же. С. 197.

[41] Там же.

[42] Там же.

[43] Там же.

[44] Wes M.A. Michael Rostovtzeff, Historian in Exile: Russian Roots in an American Context. Stuttgart, 1990. P. XXII–XXIX.

[45] Ростовцев М.И. Капитализм и народное хозяйство… С. 197.

[46] То же можно сказать и об использовании им термина «церковные имения» применительно к имуществу языческих храмов в эллинистическом Египте (Там же. С. 203–204).

[47] Там же. С. 197.

[48] Там же. С. 198–201.

[49] Там же. С. 201–203.

[50] Там же. С. 203.

[51] Там же. С. 200.

[52] Там же. С. 203–204.

[53] Там же.

[54] Там же.

[55] Там же.

[56] Там же. С. 204.

[57] Там же. С. 205.

[58] Там же.

[59] Там же. С. 211–212.

[60] Там же. С. 205–207.

[61] Там же.

[62] Там же. С. 207–208.

[63] Там же.

[64] Там же. С. 208.

[65] Там же. С. 208–209.

[66] Там же. С. 210.

[67] Там же. С. 210–211.

[68] Там же. С. 213.

[69] Там же. С. 205–207.

[70] Там же. С. 210.

[71] Там же. С. 212–213.

[72] Там же. С. 211.

[73] Там же. С. 215.

[74] Там же. С. 213.

[75] Там же.

[76] Там же. С. 214.

[77] Там же.

[78] Там же.

[79] Там же.

[80] Там же. С. 215.

[81] Там же. С. 216.

[82] Там же. С. 215.

[83] Там же. С. 216.

[84] Там же.

[85] Там же.

[86] Там же.

[87] Там же.

[88] См.: М . [Модестов В.И.]. [Рец.] // Филологическое обозрение. 1899. Т. 16. Кн. 1. Отдел второй. С. 31–33. Рец. на кн.: Ростовцев М. История государственного откупа в римской империи (от Августа до Диоклетиана). СПб., 1899.

[89] Там же. С. 33.

[90] Там же.

[91] См.: Гревс И.М. Очерки из истории римского землевладения (преимущественно во время империи). Т. 1. СПб., 1899.

[92] См.: Ростовцев М.И. [Рец.] // Мир Божий. 1900. № 4. С. 95–99. Рец. на кн.: Гревс И.М. Очерки из истории римского землевладения (преимущественно во время империи). Т. 1. СПб., 1899.

[93] Там же. С. 95.

[94] Там же. С. 96–98.

[95] Там же. С. 98.

[96] Там же. С. 95.

[97] Там же. С. 98.

[98] Там же.

[99] Там же.

[100] Там же. С. 98–99.

[101] Там же. С. 99.

[102] Там же.

[103] Там же.

[104] Там же.

[105] Там же.

[106] См.: [Без автора] [Рец.] // Русское богатство. 1900. № 7. С. 33–38. Рец. на кн.: Гревс И.М. Очерки из истории римского землевладения (преимущественно во время империи). Т. 1. СПб., 1899.

[107] Там же. С. 36–38.

[108] Там же. С. 38.

[109] Там же.

[110] Там же.

[111] См.: Зелинский Ф.Ф. [Рец.] // ЖМНП. 1900. Июль. С. 156–173. Рец. на кн.: Гревс И.М. Очерки из истории римского землевладения (преимущественно во время империи). Т. 1. СПб., 1899.

[112] Там же. С. 157.

[113] Там же. С. 169–173.

[114] Там же. С. 170.

[115] Там же. С. 171.

[116] Там же.

[117] Там же. С. 172.

[118] Там же.

[119] См.: Зелинский Ф.Ф. Из экономической жизни древнего Рима // Вестник Европы. 1900. Август. С. 586–624.

[120] Там же. С. 586–587.

[121] Там же.

[122] Там же. С. 587.

[123] Там же. С. 588.

[124] Там же. С. 589.

[125] Там же.

[126] Там же. С. 591.

[127] Там же. С. 592.

[128] Там же. С. 590.

[129] Там же.

[130] Там же. С. 590–591.

[131] Там же. С. 591.

[132] Там же. С. 599.

[133] Там же.

[134] Там же.

[135] Там же.

[136] Там же. С. 599–600.

[137] Там же. С. 605.

[138] Там же. С. 610.

[139] Там же. С. 604–605.

[140] Там же. С. 610.

[141] Там же.

[142] Там же. С. 612.

[143] Там же. С. 616.

[144] См.: Кареев Н.И. Книга г. Гревса о римском землевладении // Русское богатство. 1900. № 11. С. 1–27; № 12. С. 1–20.

[145] См.: Кареев Н.И. Книга г. Гревса о римском землевладении // Русское богатство. 1900. № 11. С. 20–22.

[146] Там же. С. 22.

[147] Там же.

[148] Там же. С. 10.

[149] Там же. С. 26.

[150] Там же. С. 27.

[151] Там же. С. 25–26.

[152] Там же. С. 26.

[153] См.: Кареев Н.И. Книга г. Гревса о римском землевладении [окончание] // Русское богатство. 1900. № 12. С. 7.

[154] Там же. С. 8.

[155] Там же.

[156] Там же. С. 10.

[157] Там же.

[158] См.: Фролов Э.Д. Указ. соч. С. 388–391.

[159] РГИА. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 118. Л. 2–2 об.

[160] См.: Ростовцев М.И. Римские свинцовые тессеры. СПб., 1903 (ЗИФФИСПбУ. Ч. 67).

[161] Там же. С. 9–11.

[162] Там же. С. 19.

[163] Там же. С. VI.

[164] Там же. С. 19.

[165] Там же. С. 303.

[166] Там же. С. 303–304.

[167] Там же. С. 304.

[168] Там же. С. 305–306.

[169] Там же. С. 307.

[170] Там же. С. 308.

[171] Там же. С. VII.

[172] Там же.

[173] Там же. С. 19.

[174] См.: Ростовцев М.И. Что читать по истории древнего Рима? // Вестник и библиотека самообразования. 1903. № 12. Ст. 557–560.

[175] Там же. Ст. 557.

[176] Там же. Ст. 557, 559.

[177] Там же. Ст. 557.

[178] Там же. Ст. 558.

[179] Там же. Ст. 558–559.

[180] См.: Ростовцев М.И. Теодор Моммзен (1817–1903 гг.) // Мир Божий. 1904. Февраль. С. 1–12.

[181] Там же. С. 5.

[182] Там же.

[183] Там же. С. 2.

[184] Там же.

[185] Там же. С. 9.

[186] Там же.

[187] См.: Зуев В.Ю. М.И. Ростовцев. Годы в России… С. 60.

[188] См.: Ростовцев М.И. Теодор Моммзен… С. 1.

[189] Там же. С. 8.

[190] Там же.

[191] См.: Зуев В.Ю. М.И. Ростовцев. Годы в России… С. 60.

[192] См.: Бонгард-Левин Г.М. М.И. Ростовцев в Америке. Висконсин и Йель. С. 155–157.

[193] Приятным исключением из этого правила являются работы В.Ю. Зуева, который, пожалуй, является единственным, кто обратил внимание на богатейшее теоретическое наполнение отдельных лекций М.И. Ростовцева. См.: Зуев В.Ю. М.И. Ростовцев. Годы в России… С. 60–61; Он же. Рукописное наследие М.И. Ростовцева в архивах России (Краткий обзор) // Скифский роман… С. 18. Однако и у него далее отдельных находок дело не пошло.

[194] См.: Зуев В.Ю. М.И. Ростовцев. Годы в России… С. 58.

[195] См.: Ростовцев М.И. Лекции по истории Рима. Курсы, читанные в 1899–1900 и 1900–1901 гг. 2-ое изд. СПб., 1910–1911.

[196] Подробнее об истории формирования фонда см.: Зуев В.Ю. Рукописное наследие М.И. Ростовцева… С. 17–18.

[197] Ростовцев М.И. Лекции… Ч. 1. С. 16.

[198] Там же. С. 17–18.

[199] Там же. С. 17.

[200] Там же. С. 16.

[201] Там же.

[202] Там же. С. 4–6.

[203] Там же. С. 25.

[204] Там же. С. 13–15.

[205] Там же. С. 35.

[206] Там же. С. 3.

[207] Там же. С. 62–63.

[208] Заметим попутно, что данная трактовка внешней и внутренней критики источника заметно отличается от современного их понимания.

[209] Ростовцев М.И. Лекции… Ч. 1. С. 18.

[210] Там же. С. 63–64.

[211] Там же. С. 37.

[212] Там же. С. 62.

[213] См.: РГИА. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 3.

[214] Там же. Л. 1.

[215] Там же. Л. 19–20.

[216] См.: Ростовцев М.И. Капитализм и народное хозяйство в древнем мире…; Он же. Рец. на кн.: Гревс И.М. Очерки из истории римского землевладения...

[217] См.: РГИА. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 3. Л. 2.

[218] Там же. Л. 3–13.

[219] Там же. Л. 14–15.

[220] Там же. Л. 16–20.

[221] Там же. Л. 25.

[222] Там же. Л. 25–26.

[223] Там же. Л. 26.

[224] См.: Shaw B.D. Under Russian eyes (Marinus A.Wes. Michael Rostovtzeff, Historian in Exile: Russian Roots in an American Context; Michel I. Rostovtseff. Histoire Économique et Social de l’Empire Romain) // The Journal of Roman Studies. 1992. Vol. 82. P. 223–224.

[225] См.: Бонгард-Левин Г.М. М.И. Ростовцев в Америке. Висконсин и Йель... С. 156–157.

[226] См.: РГИА. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 3. Л. 27.

[227] Там же. Л. 26.

[228] Там же.

[229] Там же.

[230] Там же.

[231] Там же. Л. 26–27.

[232] См.: Ростовцев М.И. Капитализм и народное хозяйство в древнем мире… С. 216.

[233] См.: РГИА. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 2.

[234] См.: Зуев В.Ю. М.И. Ростовцев. Годы в России… С. 61.

[235] РГИА. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.

[236] Там же.

[237] Там же.

[238] Там же.

[239] Там же. Л. 2.

[240] Там же. Л. 3.

[241] Там же. Л. 3–5.

[242] Там же. Л. 5.

[243] Там же. Л. 6.

[244] Там же. Л. 7.

[245] Там же. Л. 8.

[246] Там же. Л. 8–9.

[247] Там же. Л. 9–10.

[248] Там же. Л. 38–39.

[249] Там же. Л. 5–6.

[250] Там же. Л. 6.

[251] См.: РГИА. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 4.

[252] Там же. Л. 28–29.

[253] Там же. Л. 29.

[254] Там же.

[255] Там же. Л. 30–34.

[256] См.: РГИА. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 16. Л. 7.

[257] Там же. Л. 7–8.

[258] Там же. Л. 7.

[259] Там же. Л. 8.

[260] См.: РГИА. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 7.

[261] Там же. Л. 14.

[262] Там же.

[263] См.: РГИА. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 5. Л. 23–25.

[264] См.: РГИА. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 7. Л. 14.

[265] Там же. Л. 14–15.

[266] Там же. Л. 14.

[267] См.: РГИА. Ф. 1041. Оп. 1. Д. 6.

[268] Там же. Л. 90.

[269] Там же. Л. 90–91.

[270] Там же. Л. 91–92.

[271] Там же. Л. 88.

[272] Там же. Л. 64–65.

[273] Там же. Л. 64.

[274] Там же. Л. 64–65.

[275] Там же. Л. 65.

[276] Там же. Л. 89.

[277] Там же.

[278] Там же. Л. 93.

[279] Там же. Л. 93–94.

[280] См.: Общая история европейской культуры / Под ред. И.М. Гревса, Ф.Ф. Зелинского, Н.И. Кареева и М.И. Ростовцева. Т. 2: Пёльман Р. История античного коммунизма и социализма. СПб., 1910.

[281] См.: Ростовцев М. Предисловие редактора // Общая история европейской культуры… С. II–III.

[282] Там же. С. II.

[283] Там же.

[284] См.: Ростовцев М.И. Римский колонат // Современный мир. 1911. № 1. С. 260–280; Он же . Римский колонат (Окончание) // Современный мир. 1911. № 2. С. 143–159.

[285] См.: Rostovtzeff M. Studien zur Geschichte des römischen Kolonates. Leipzig, 1910.

[286] Ростовцев М.И. Римский колонат. С. 263.

[287] См.: Ростовцев М.И. Римский колонат (Окончание). С. 157.

[288] Там же.

[289] См.: Ростовцев М.И. Происхождение колоната // Филологическое обозрение. 1900. Т. 19. С. 105–109.

[290] Ростовцев М.И. Римский колонат. С. 266.

[291] См.: Ростовцев М.И. Римский колонат (Окончание). С. 154.

[292] Там же.

[293] См.: Русская мысль. 1915. Кн. 10. С. I.

[294] См.: Ростовцев М.И. Национальное и мировое государство // Русская мысль. 1915. Кн. 10. С. 19–31.

[295] Там же. С. 19.

[296] См.: Бонгард-Левин Г.М. Скифский роман, или Жизнь Михаила Ивановича Ростовцева // Российская научная эмиграция. Двадцать портретов / Под ред. Г.М. Бонгард-Левина и В.Е. Захарова. М., 2001. С. 296–297.

[297] См.: Ростовцев М.И. Национальное и мировое государство… С. 30.

[298] См.: Бонгард-Левин Г.М. Скифский роман… С. 296–297.

[299] См.: Ростовцев М.И. Национальное и мировое государство… С. 19.

[300] Там же. С. 30–31.

[301] Там же.

[302] Там же. С. 31.

[303] Там же.

[304] См.: Ростовцев М.И. Рождение Римской империи. Пг., 1918 (переизд.: М., 2003). Ссылки на эту работу в дальнейшем будут даваться по последней публикации.

[305] См.: Арсентьев А. М.И. Ростовцев и его взгляд на историю гражданских войн в древнем Риме // Ростовцев М.И. Рождение Римской империи. С. 6.

[306] Ростовцев М.И. Рождение Римской империи. С. 7.

[307] Там же. С. 28.

[308] Там же. С. 22–23.

[309] Там же. С. 23–27.

[310] Там же. С. 15–16.

[311] Там же. С. 16.

[312] Там же. С. 20.

[313] Там же. С. 92–100.

[314] Там же. С. 118–120.

[315] Там же. С. 118.

[316] Там же. С. 52–53.

[317] Там же. С. 75.

[318] Там же. С. 52.

[319] Там же. С. 58, 63.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.