Современная историография: прогнозы на будущее | Историография | Вспомогательные и специальные исторические науки

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Вспомогательные и специальные исторические науки Историография Современная историография: прогнозы на будущее  
Современная историография: прогнозы на будущее

Н.В. Иллерицкая (ФИПП РГГУ)

В ХХ в. «история» в разных ее значениях была объектом внимания не только со стороны самих историков, но и представителей общественных наук. При таком разночтении возникает мысль, что история не просто наука, а нечто более сложное. Так, русский философ Г.Г. Шпет утверждал, что историческая наука является образцом для всех эмпирических наук и слово как знак обессмысливается вне определенного контекста, поскольку всякое сообщение предполагает реальную коммуникацию и предметность окружающего мира[1]. Но лучше всех об этом писал М. Фуко. Говоря об истории, он подчеркивал:«…место ее не среди гуманитарных наук и даже не рядом с ними; можно думать, что она вступает с ними в необычные, неопределенные, неизбежные отношения, более глубокие, нежели отношения соседства в некоем общем пространстве… История образует “среду” гуманитарных наук… Каждой науке о человеке она дает опору, где та устанавливается, закрепляется и держится; она определяет временные и пространственные рамки того места в культуре, где можно оценить значение этих наук; однако вместе с тем она очерчивает их точные пределы»[2].

В умственной атмосфере ХХ в., отмеченной глобальными социальными катаклизмами, новационными способами научного познания, произошло переосмысление образов, идей, концепций, исследовательских гипотез, составлявших багаж исторической культуры XIХ–ХХ вв., и были сделаны открытия, ниспровергшие традиционные основы историописания. Однако отношения между историографией и философией истории были сложными: одно развивалось без другого. Историография не слишком интересовалась тем, что происходит в философии истории, а последняя была сфокусирована на историографии XVIII–XIX вв., считая этот период пиком историографических достижений. Я не философ истории, я – историограф, который старается работать в структуре интеллектуальной истории, поэтому для меня очевидно, что в ХХ в. исследовательские поля современной историографии чрезвычайно расширились, благодаря чему сейчас, в начале XXI в. реальные очертания принимает такое направление, как теория историографии, т. е. труды о методах и теоретических основаниях в исторических исследованиях, а также работы, исследующие саму теорию истории и ориентированные на практикующих историков.

Главным достижением ХХ в. явилось понимание разрыва между тем, «как история делается», как она описывается историческими памятниками и документами, и тем, как она конструируется историками.

В ХХ в. еще сохранялся традиционный смысл «истории-реальности» как бытия человечества во времени. Историки издавна манипулировали понятием «исторической правды», достижение которой являлось смыслом занятий историей. Следует подчеркнуть, что историческая правда подразумевала «истинную картину» прошлого. Понятие «истинной картины» при этом трактуется очень широко. По сути, речь идет об «исторической правде» в сциентистских исторических исследованиях, таких как структурная история и различные направления «новой истории»: «новая социальная история», «новая политическая история». Но в последние десятилетия прошлого столетия «история-реальность» стала наполняться новым содержанием. В основании работ представителей «новой интеллектуальной истории» лежала идея ревизии содержания исторической реальности как предмета изучения, т. е. утверждалось, что исторические тексты только создают «образ реальности» или «эффект реальности»[3]. С середины 1980-х годов поиск новых объяснительных моделей в истории расширил круг интерпретаций. Это время стало пиком интенсивности теоретических и практических усилий историков, стремящихся реализовать «директивы интегрального объяснения». Утверждалось, что все исторические интерпретации являются условными, относительными и сконструированными. Самым же существенным для будущего оказалось смещение исследовательского интереса от социальных групп к составляющим их индивидам: сформировались «история женщин», «история меньшинств» и т. п. Они выросли из политической практики и в них реализовалась философия постструктурализма.

Другое направление связано со стремлением «погрузиться» в прошлое, восстановить его «дух». Такой способ конструирования прошлого получил развитие в середине ХХ в. в истории ментальностей, истории частной жизни и истории повседневности. Основная задача историка в этом подходе – дать почувствовать читателю прошлое как другую социальную реальность[4].

Во второй половине ХХ в. резко возрос престиж исторических трудов, апеллирующих к той или иной теории. Повышенная популярность теоретического знания и тяга историков к современным концепциям объясняется целым рядом обстоятельств. Присутствие теории в историческом труде проявляется не только в выборе объекта анализа, но и в признании гипотетического статуса исходных посылок. Конечный результат работы историка содержит в явном и неявном виде значительное число теоретических концепций, на которые он имплицитно опирается. В этой ситуации, стараясь обнаружить что-либо новое, современные историки становятся приверженцами теории. Не прошлое, а теория является тем зеркалом, в котором историки узнают себя. И на протяжении последних тридцати лет ХХ века теория оставалась наиболее эффективным средством закрепления субъекта.

Однако начиная с середины двадцатого столетия историки практически не производят собственно «исторических» теорий. Из теоретических трудов, появившихся уже довольно давно, это: «Два тела короля» Э. Конторовича (1957), теория трех уровней социальных изменений Ф. Броделя (1958); теория детства раннего Нового времени Ф. Арьеса (1960); из относительно недавних – «долгое Средневековье» Ж. Ле Гоффа (1985)[5]. Но все эти работы – исключение из правила. А правило состоит в том, что историки, создавая крупные концептуальные труды, решали проблему методологического обновления, обращаясь к теориям разных социальных и гуманитарных наук (это получило название «стратегии присвоения»)[6]. Социальные и гуманитарные науки достаточно развились, чтобы у них можно было с большей пристрастностью выбирать теории, обещающие новые перспективы в изучении прошлого. А главное, у историков постоянно воспроизводилась необходимая для создания нового научного знания ситуация интеллектуальной неудовлетворенности, разочарования в старых подходах, чувство исчерпанности своих познавательных возможностей.

С середины ХХ в. в исторической теории особое место заняла проблема исторической репрезентации. Историки стремились рассматривать историю и прошлое как сложный комплекс, в котором значения зависят от формы репрезентации. Поэтому, изучая источники, историки изучают уже опосредованные дискурсы. Основной функцией историка в такой ситуации является создание нарратива, основывающегося на понимании других нарративов и уже существующих их интерпретаций. Поэтому и возможна только репрезентация прошлого, а не объективный подход к прошлой реальности[7].

В сложной структуре исторической мысли ХХ в. параллельно сосуществовали несколько направлений исследовательского поиска. В последней трети столетия методология исторического знания была потрясена «постмодернистским вызовом». Лингвистический поворот стал ключевой идеологией постмодернизма, суть которой заключалась в повороте внимания исследователя от «говорения» о реальности к «говорению о говорении» (по Рорти – от «знания, что» к «знанию, как»). В исторической науке это выразилось в установлении отношения взаимного отображения уровней «принуждения опытом» (эмпиризм) и «принуждения языком» (лингвистика)[8]. Историки стали понимать, что на уровне говорения о реальности они только описывают прошлое, т. е. историк выступает как эмпирик. На уровне же говорения о говорении историк осмысливает то, какой исторический текст лучше всего репрезентирует исследуемую часть прошлого. Лингвистический поворот показывает историку, что в языке есть различные значения и нужно использовать эти значения, для того чтобы углубить наше понимание прошлого. Стремление выявить значение подлинного, а не декларируемого намерения историка стало крупным достижением постмодернизма в процессе самоанализа истории. С тех пор акцентирование текстуальности исторического свидетельства и текстуальности самой истории стали характерными признаками исторической дисциплины и во многом это необратимо. В целом постмодернистская критика историографии весьма серьезна, она отразила весь спектр реакций историков на те новационные трудности, с которыми им пришлось столкнуться на рубеже двух тысячелетий[9]. Проблемные поля историографии, сформированные «лингвистическим поворотом», включали соотношения истории и литературы, исторического текста и исторической «реальности», выявление историографических стилей историков, определение убедительности конструкций историков через эффективное использование языка[10].

Сами по себе деконструктивистские идеи о тексте как о смысловом пространстве постоянно возобновляющихся интерпретаций принесли пользу историкам. Они освободили исследовательское сознание от стереотипов, касающихся памятников письменности как законченных произведений, имеющих раз и навсегда данную идею. Историки освоили один из последних бастионов позитивистского историописания – «историю идей». Они радикально его преобразовали и включили в число своих задач новый круг проблем: исследование мыслительного инструментария, стилей мышления исторических персонажей, конкретных моделей и приемов концептуализации социума; формальных и неформальных институтов общения в том числе и профессиональных; изучение социальных и интеллектуальных контекстов, теорий и систем представлений[11]. Но тем самым активно трансформировалось традиционное исследовательское пространство историка. На первый план выдвинулась личность, и центр тяжести перенесся на изучение индивидуальных стратегий (отсюда новые возможности для развития исторической биографии и политической истории)[12]. Специфика историографии, отличающая ее от всех других дисциплин, состоит в том, что она не терпит никакого ущерба от того, что субъект или индивидуальный историк занимают в ней главенствующее положение. И новая философия истории рассматривает это активное присутствие историка как ценный вклад, а не как признак познавательной беспомощности исторической дисциплины. Но может ли историк вступить в реальные, опытные отношения с прошлым? Когда мы задаем себе этот вопрос, мы понимаем, что нам приходится иметь дело с субъективным опытом, т. е. принадлежащим историку опытом прошлого. Однако современное прошлое – это гораздо менее неподвижное и менее завершенное прошлое, чем оно представлялось предыдущему поколению историков[13].

Так что же ждет историю в будущем? Есть ли кризис истории или мы живем уже в постисторическое время? Нет, проблемы и вопросы истории живы, а значит, будет жить и историописание. Просто в наше время уже не может быть одной версии истории, а есть много историй. Сегодня в кризисе концепт истории как унифицированный, европоцентричный процесс, т. е. мы наблюдаем кризис традиционного взгляда на историю, а вовсе не кризис самой истории. В современном историческом пространстве представлено многообразие подходов к истории. Есть микроистория и гендерная история. Есть интерес к обычным людям, к их повседневной жизни, к ее экзистенциальным аспектам, к детству и смерти. Новые проблемные поля выстраивает «новая социальная» и «новая политическая» история. Весь этот интеллектуальный багаж ХХ века. только убеждает нас в сложности технологий конструирования прошлого, но историки все-таки нащупывают пути, как приблизиться к правдоподобию своих исследовательских построений.

В современной исторической науке над логикой и технологиями историописания размышляет историография. История лежит в книгах историков, поэтому современная историография отводит центральное место дискурсивной практике историка. Развитие историографии носит кумулятивный характер: историографический дискурс постоянно накапливает содержание. Наиболее выгодным для историографии является быстрое увеличение количества исторических интерпретаций. Историография никогда не забывает старые трактовки прошлого, она актуализирует их в настоящем, для того чтобы определить идентичность тех интерпретаций, которые предпочтительны в данный момент[14]. Прогресс же в историописании – это рост исторических работ, которые не могут быть отвергнуты, забыты спустя время и после смены парадигм. С этих позиций в истории историописания ничто не пропадает, ничто не утрачивает своей ценности. В таком качестве современная историография функционирует как самоценная и самодостаточная историческая дисциплина, как заместитель самой истории и в этом состоит суть и назначение всех сочинений по истории[15].

Мы обращаемся к прошлому потому, что настоящего недостаточно для нас. Достижения историописания последнего тридцатилетия подняли историю на уровень интеллектуального предприятия, защищающего ценности жизни. «Новая историческая наука» стала рассказом о человеческой жизни, об опыте мира, обладателем которого становится человек. История, написанная историками, приобретает характер компенсаторного мифа, и это сохраняет человека, превращает реальность в возвышенный исторический опыт.

 

Опубликовано: Иллерицкая Н.В. Современная историография: прогнозы на будущее // Будущее нашего прошлого: мат. науч. конф. Москва, 15–16 июня 2011 г. / отв. ред. А.П. Логунов; Рос. гос. гуманит. ун-т, Фак-т истории, политологии и права, Каф. истории и теории ист. науки. М., 2011. C. 152–159.


[1] См.: Шпет Г.Г. История как предмет логики: Критические и методологические исследования. М., 2002. С. 34–35.

[2] Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук. СПб., 1994. С. 385–386, 389.

[3] Подробнее см.: Зверева Г.И. Реальность и исторический нарратив: проблемы саморефлексии новой интеллектуальной истории // Одиссей: Человек в истории. 1996. М., 1996. С. 11–24; Репина Л.П. Вызов постмодернизма и перспективы новой культурной и интеллектуальной истории // Там же. С. 25–36; Она же. Интеллектуальная история на рубеже ХХ–XXI веков // Общественные науки и современность. 2006. № 1. С. 13; Зверева Г.И. Понятие «исторический опыт» в «новой философии истории» // Теоретические проблемы исторических исследований. М., 1999. Вып. 2. С. 104–117; Она же. Понятие «новизны» в новой интеллектуальной истории // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. М., 2001. Вып. 4. С. 45–54; Стрелков В.И. К онтологии исторического текста: некоторые аспекты философии истории Ф.Р. Анкерсмита // Одиссей: Человек в истории. 2000. М., 2000. С. 139–151; Савельева И.М., Полетаев А.В. Знание о прошлом: теория и история. Т. 1. СПб., 2003. С. 66; Они же. Теория исторического знания. СПб., 2010. С. 223–227.

[4] См.: Савельева И.М., Полетаев А.В. Указ. соч. Т. 2. СПб., 2006. С. 379–381.

[5] Там же. С. 668.

[6] Там же. С. 668–678.

[7] См.: Munslow A. Deconstructing History. L.; N.Y., 2003. P. 102.

[8] Подробнее см.: Кукарцева М. Вместо введения // Доманска Э. Философия истории после постмодернизма. М., 2010. С.10–11; Анкерсмит Ф. Возвышенный исторический опыт. М., 2007. С. 69–107.

[9] См., например: International Handbook of Historical Studies: Contemporary Research and Theory. Westpot., 1997; Wehler H.-U. Historische Sozialwissenschaft und Geschichtswissenschaft. Gottingen, 1980; Novick P. That Noble Dream: The «Objectivity Question» and Amеrican Historical Profession. Cambridge, 1988; New Perspectives of Historical Writing. Cambridge, 1991; Iggers G.G. Historiography in the Twentieth Century: From Scientific Objectivity to the Postmodern Challenge. Hanover, 1997 [Germ. ed. 1993]; Hobsbawm E. On History. L., 1997; Windsschuttle K. The Killing of History: How Literary Critics and Social Theorists are Murdering Our Past. San Francisco, 1996; Pomian K. Sur l’ histoire. P., 1999; Тош Дж. Стремление к истине: Как овладеть мастерством историка. М., 2000.

[10] См.: Mink L. Narrative Form as a Cognitive Instrument // The Writing of History: Literary Form and  Historical Understanding. L., 1978. P. 131–132.

[11] Подробнее см.: Зверева Г.И. Реальность и исторический нарратив… С. 14–24; Ястребицкая А.Л. О культурно-диалогической природе историографического // ХХ век: методологические проблемы исторического познания: Сб. обзоров и рефератов: В 2 ч. Ч. 1. М., 2001. С. 38.

[12] См.: Ястребицкая А.Л. Указ. соч. С. 39.

[13] Там же. С. 495.

[14] См.: Кукарцева М.А. Философия истории в конце ХХ века: несколько реплик о существе вопроса // Актуальные проблемы социально-гуманитарного знания. Вып. 3. Иваново, 2001. С. 120.

[15] См.: Анкерсмит Ф. Возвышенный исторический опыт. С. 502.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.