Современные категории анализа в социальной истории. На примере изучения истории СССР 1930–1950-х годов в новейшей историографии | Историография | Вспомогательные и специальные исторические науки

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Вспомогательные и специальные исторические науки Историография Современные категории анализа в социальной истории. На примере изучения истории СССР 1930–1950-х годов в новейшей историографии  
Современные категории анализа в социальной истории. На примере изучения истории СССР 1930–1950-х годов в новейшей историографии

А.Е. Чельцова (ФИПП РГГУ)

С 1960-х годов англо-американские исследователи истории СССР стали остро осознавать важность теоретических разработок как основы для научно-исторического анализа. Это было связано прежде всего с отрицанием новым поколением ученых политизированной теории тоталитаризма, которая, на их взгляд, неоправданно упрощала советскую действительность, не давая в то же время ответов на многие ключевые вопросы. Данная теория, превратившись в догму в 1950–1960-е годы, перестала фокусироваться на неизвестном, пренебрегая детальным анализом при наличии заведомо готовой аналитической схемы[1].

Поиски новых теорий и методов стали предприниматься учеными в русле направления социальной истории, которое в 1960–1970-е годы оказалось доминирующим во многих сферах исторической науки. В отношении истории СССР, в частности периода 1930–1950-х годов, представителями нового направления, получившего название «ревизионизма», было постулировано наличие в СССР общества, обладавшего набором характеристик, которые позволяли предположить определенную независимость его от тоталитарного государственного режима.

Заслугой ревизионистов стало новое отношение к архивным источникам советской эпохи: вместо априорного отрицания их как искаженных и идеологизированных представители направления заявили о возможностях источников адекватно ответить на прежде не ставившиеся вопросы о социальной стратификации советского общества, стратегиях и динамике отношения с государственной властью. Вызов прежней проблематике заключался также во взгляде на советскую историю «снизу», утверждении того, что общество СССР 1930–1950-х годов не было застывшим и, следовательно, не должно было оцениваться в статичных терминах[2].

Новые проблемы, поставленные ревизионистами в 1980–1990-е годы, потребовали новых категорий для анализа; ими стали социальная мобильность (введенная в научно-исследовательское поле одним из лидеров направления Шейлой Фицпатрик), материальные интересы отдельных граждан, социальная поддержка режима, позже уступившая место категории сопротивления[3].

Ревизионизм сыграл ключевую роль в кардинальном переосмыслении характера СССР 1930–1950-х годов. Развиваясь на протяжении почти 20 лет, это направление балансировало на границе эпох классической социальной истории и возникшей вслед за ней культурной теории в гуманитарных науках. Благодаря ревизионистам в историографии СССР утвердился приоритет работы с первичными источниками и научный скептицизм по отношению к априорным схемам и метанарративам, лишенным проблематики. Представители направления также приняли на себя основную критику сторонников политической истории и теории тоталитаризма, облегчив тем самым принятие научным сообществом дальнейших теоретических разработок в области социальной и культурной истории СССР[4]. И хотя поколение историков СССР, сменившее ревизионистов, во многом опиралось на своих предшественников, дальнейшее развитие науки, требовавшее новых методов и разработок, привело к критике учеными XXI века приемов и выводов пионеров социальной истории.

В отношении источников следующее поколение, называемое новейшим ревизионизмом[5], признало важность и необходимость использования архивного материала в научном анализе, однако считало, что, всецело полагаясь на архивные источники, ревизионисты игнорировали условия появления конкретных документов, что вело к искажению интерпретации представленных в них сведений. Полемику также вызвали темы, предлагавшиеся ревизионистами, которые, по мнению их последователей, незаслуженно обобщали социальную действительность СССР, не принимая во внимание отдельного конкретного субъекта[6].

Новой теоретической базой для новейшего ревизионизма стали лингвистический и культурный повороты, с помощью которых преодолевались ограничения социальной истории. Для этого вводились новые категории анализа: субъективность, агент, случайность, текстуальность, исследовательская рефлексия.

Лингвистический поворот подчеркнул значение языка для научной интерпретации: благодаря пред- существующим в языке значениям постулировалось формирование восприятия людьми мира. Новое понимание получила категория значения, которое теперь стало считаться визуально воплощенным в общественных практиках, ритуалах и символах, а не скрытым в недоступном для ученых подсознании[7].

Обобщающей категорией направления – новой культурной истории – стала собственно культура. Культурный поворот акцентировал внимание на культуре, которую определил как «категорию социальной жизни», несводимую как к материальной сфере, так и к тексту[8]. Культура предстала системой символов, которая постоянно подвергается трансформации в результате существующих практик человеческой деятельности. Следовательно, как категория культура была признана перманентно оспариваемой, изменчивой и нестабильной.

Столь же подвижными были объявлены иные категории – интересы, власть, идентичность, субъект, – которые ранее считались априори существующими и неизменными. Власть перестала видеться единой и подавляющей, теперь ее обозначали полиморфной и продуктивной; фрагментарными и множественными были определены идентичности, культурные, политические и в особенности социальные[9].

Культурный поворот акцентировал внимание на сконструированности вышеназванных социальных феноменов и социальной реальности в целом. Исходя из этого положения, работой ученого в области социальной истории теперь было признано не казуальное объяснение, а интерпретация, поиск ответа на вопрос, чем является источник, а не что он говорит. Подобный метод работы оказался ближе к литературной критике, а не к расшифровке. Поддерживая вслед за ревизионистами сомнение в обоснованности метанарративов, последователи культурного поворота обратили внимание на то, что «достоверным» научное повествование делают скорее его логические и риторические компоненты, а не анализируемые источники. Невозможными также признавались абсолютная объективность исследователя и сохранение дистанции между ним и объектом анализа[10].

Теоретические разработки, таким образом, заложили основу междисциплинарной «империи» истории с акцентом на ее культурную составляющую; границы антропологии, социологии, экономики и политики теперь могли быть преодолены на новых теоретических началах. Для социальной истории и конкретно истории СССР 1930–1950-х годов это означало открытие перед исследователями поля, в котором определенное общество могло быть подвергнуто обоснованной реконструкции и показано как лишенное неизбежной на первый взгляд казуальности[11].

Практическому исследованию на новых основаниях подверглись прежде всего ранее использовавшиеся в анализе категории – класса и идеологии.

Сомнение в классе как априорной категории анализа первыми выразили представители ревизионизма. Шейла Фицпатрик предложила исследовать советские классы в терминах их отношения к государству, а не как марксистские классы в их отношениях друг к другу[12]. И хотя этот тезис был продолжением ревизионистской парадигмы противостояния общества и государства в советской истории, он, кроме того, высветил иные аспекты, ранее не включавшиеся в анализ. Класс был назван Фицпатрик «основной категорией идентичности» для советских граждан в 1930-е годы, причем власть «приписывала» идентичность, т. е. определенный класс, гражданам, чтобы отличать союзников от врагов режима[13].

Другие исследователи стали применять к понятию класса дискурсивный подход, считая данную категорию набором способов конструирования реальности заинтересованными сторонами. Класс потерял априорность и «материальность», превратившись в «символично выражавшиеся социальные практики, которые организовывали и видоизменяли восприятие реальности субъектами в интересах определенных групп и для поддержки определенных проектов»[14].

Дальнейшие исследования привели к тому, что из области социально-политической истории категория класса была транслирована в культурную историю, в рамках которой изучалась теперь политическая культура большевиков, их идеология и отношения с социумом. Выявленные в классе сознательная и спонтанная составляющие продемонстрировали двойственность данной категории: с одной стороны, класс остался частью официальной идеологии большевиков, с другой – превратился в часть дискурса идентичности. Понятие класса использовалось большевиками для собственного осознания реальности и представления ее другим в подходящем варианте; предлагавшийся вариант, в свою очередь, формировал идентичность у групп населения и отдельных граждан[15]. Идентичность при этом также функционировала в двух аспектах – демонстративно, во взаимоотношениях с властью, и скрыто, создавая внутренний мир субъекта.

Понятие идеологии, включающее категорию класса, остается одной из центральных тем и ключевым элементом исследований социальной истории СССР. Однако она перестает быть исключительно официальной и всеобъемлющей: в разработках новейшего ревизионизма идеология превращается в язык, овладевая которым субъекты приобретали новую идентичность[16]. Активно исследуется несоответствие официальной идеологии и неофициальной, повседневной культуры; в процессе противостояния между ними формируются социальные идентичности советской эпохи – ощущение принадлежности к некой группе и образ видения субъектом себя[17].

Неизбежная многогранность формировавшихся идентичностей заставляет исследователей делать вывод, что советское государство не смогло монополизировать процесс конструирования идентичностей своих граждан[18]. Это заключение, а также понимание идентичности как основополагающего качества субъекта, в равной степени важного для власти, социума и лично субъекта, открывают новые перспективы исследований данной категории.

Кризис идентичностей, возникший в результате революции и крушения старого порядка, вызвал необходимость построения новых представлений людей о самих себе и окружающих их социальных реалиях. Это конструирование проходило в рамках политической культуры, которая, как и культура в целом, есть более широкое понятие, чем режим или власть в традиционной политической истории. В исследованиях, использующих категорию идентичности в качестве ведущей, анализируются источники, отражающие жизни конкретных людей эпохи; авторы стремятся продемонстрировать через частные случаи более общие, системные феномены, которые могут охарактеризовать социальные и культурные практики[19].

Один из подобных подходов исследует построение идентичности в рамках власти: уделяя внимание контексту, в котором происходило формирование субъекта, ученые рассматривают процесс приспособления индивида к новому политическому порядку. Отдельный человек становится отражением системы – через его идентичность, часто принятую им сознательно, чтобы добиться определенных личных целей, раскрывается революционный проект перестройки человека и общества. Герой становится «социальным комментатором» того, как социальные условия и культура воздействовали на идентичность, а также того, как отдельные люди учились использовать установившийся порядок в личных интересах[20].

Эти люди, чьи жизни послужили источником анализа, названы исследователями «новыми советскими людьми». И хотя этот термин имеет богатую предысторию, в контексте данной теории он обозначает результат само- конструирования людей, создания ими идентичностей в процессе общего проекта перестройки. Новая идентичность нового советского человека – это проект власти и ответ на него отдельных представителей общества.

Продемонстрированная рядом исследований двойственность отношений человека и системы, хотя и обогащенная новой трактовкой отдельных понятий, все же не нова: власть доминирует в тексте исследований, а значит, в конструируемой учеными советской реальности она инициирует смену и поиски новых идентичностей. При таком подходе субъект подчинен власти, хотя проявляет самостоятельность в частичном манипулировании социальным порядком.

Ситуация меняется в рамках новой теории: в контексте все более расширяющей поле своих исследований социальной истории и культурного поворота возникло направление новейшего ревизионизма[21]. Продолжая писать социальную историю людей, живших в СССР в 1930–1950-е годы, представители новейшего направления в отличие от своих предшественников – ревизионистов – приняли в качестве исходного взгляд не «снизу», а «изнутри»[22].

Подобная смена ракурса стала возможной благодаря новой теоретической основе. Наряду с методами культурной истории представители новейшего ревизионизма (преимущественно немецкие исследователи) основывали анализ на понимании субъекта, введенном Мишелем Фуко, экстраполировав его на советскую действительность. Общей темой новейших разработок стал субъективный аспект сталинизма, который включал проблему личностного участия, индивидуального содействия режиму, а также формирования субъекта в рамках режима и их взаимовлияния[23]. Теоретическое нововведение породило новый терминологический аппарат: одним из ключевых терминов вслед за субъектом стала субъективность – понимание субъектом себя. Эта категория пришла на смену понятию идентичности, исследователи поставили перед собой задачу проанализировать понимание субъективности в историческом контексте раннего советского периода[24].

Лидеры новейшего направления (Йохан Хелльбек и Илгар Халфин) берут за основу своих разработок концепцию модерного субъекта, который «воспринимает себя, свое ”Я” (self) как результат собственных творческих усилий»[25]. В теории Фуко «Я» не может предшествовать некой исторической ситуации, оно создается конкретными условиями и всегда подвержено историческим изменениям – иначе говоря, оно культурно обусловлено[26].

Как результат приложения вышеназванных тезисов к истории СССР Октябрьская революция трактуется как историческая ситуация, формировавшая субъект. По мнению исследователей, в результате ускорения исторического процесса и «общей акселерации» происходило быстрое изменение концепта «Я»[27]; революционный дискурс стал государственным, превратив «Я» в политический вопрос[28]. Основной характеристикой революции признается не подавление, а продуктивность – «субъективирующий эффект», под влиянием которого индивиды осознавали необходимость создания новой субъективности[29].

Этот процесс исследуется учеными на базе источников личного происхождения – дневников, автобиографий конкретных людей эпохи. Цель анализа – понять систему, разобравшись в том, как она функционировала внутри человека. На первый взгляд исследуемая проблема личностного участия, содействия или противодействия режиму сближает данное направление с исследователями, использующими в анализе категорию идентичности. Но теоретические установки и определяемый ими терминологический аппарат значительно отличаются от более традиционного подхода социальной истории.

Выбранные для анализа источники – эго- документы – это не только личные документы, но весь комплекс документов, в которых проявляется «проблематизация авторского Я»[30]. Особенностью исследований таких источников является отношение авторов к ним: дневники и автобиографии рассматриваются не как отражение реально происходивших событий; под действием в данной теории понимается событие, описанное в биографии, а не имевшее место на самом деле. Создатель биографии также есть не конкретная историческая личность, а абстрагированный герой автобиографического повествования, персонаж, действующий в пределах своего текста[31]. При такой трактовке особенно заметным становится фокус новейшего ревизионизма на конструировании исторической реальности, его близость к культурным исследованиям и внимание, которое авторы уделяют метафорическим и экзистенциальным уровням, позволяющим интерпретировать субъективность человека 1930–1950-х годов[32].

Дневник рассматривается как воплощение «герменевтики души» (новый способ создания идентичности) – непрерывного обращения к себе в целях понимания и выявления сущности собственного «Я»[33]. И так же, как идентичность, дневник демонстрирует множество двойственных аспектов: сомнения, самокритику, неуверенность. Посредством дневников исследователи стремятся выяснить, насколько люди старались вписать себя в систему и каковы были отношения между «Я» и миром в контексте эпохи. При этом широко применяется литературный анализ, выявляющий смысловую нагрузку поведения субъекта, описываемого им на страницах дневника.

Создаваемая субъективность выступает политической категорией – субъективность в советском понимании означала самореализацию личности путем ее слияния с коллективом, но, как утверждают исследователи, участие индивида в тоталитарном движении нельзя понимать только как подчиненное движение и утрату собственного «Я», так как это подчинение означало одновременно вершину самореализации в доступном советском контексте[34]. Герменевтика души соотносится с концептом пасторальной власти, которую большевики распространяли на население, стремясь не только подавить его, но и определить тех достойных, которые могли быть включены новой властью в ряды избранных[35].

С учетом новой теоретической базы, ставящей субъекта в центр исследования, пересмотру вновь подвергаются ключевые категории социальной истории, в первую очередь идеология. «Я» признается центральным аспектом идеологии, а весь коммунистический проект («Я-проект») – направленным на превращение индивидуумов в политически сознательных субъектов, пересоздающих природу и общество. Идеология становится формирующей, преобразующей силой советского проекта, нацеленной на сознание[36].

Исходя из нового понимания данной категории, исследователи стремятся определить, что привлекательного было в этой идеологии, что заставляло индивида принимать и перерабатывать ее в рамках построения своей субъективности. Таким образом, субъект предстает одновременно активным и формирующимся идеологическим контекстом, строящим свою субъективность и достигающим в процессе этого самореализации.

В рамках новой теории вновь трансформируется понимание власти – она продолжает быть активной, доминирующей, но строит собственные проекты теми же методами, что и ее подданные. Наибольшее отличие данного направления от общей линии социальной истории СССР заключается в использованных категориях и методах – понятия само- трансформации, субъективации, герменевтики души исследуют внутренний мир индивида, ранее считавшийся недоступным и недостаточно обоснованным для построения конкретных исследовательских схем. Наконец, в рамках данного направления с его пониманием субъекта, акцентом на смысловых значениях языка и практиках власти советский режим перестает противопоставляться западному миру. В нем признается наличие тех же духовных категорий и психологического дискурса, который свойственен всей западной цивилизации[37].

Новейшие теоретические разработки в области социальной истории значительно расширили подходы, предложенные ревизионизмом, и привели к смене значений базовых категорий социальной истории.

Новейший ревизионизм, с одной стороны, продолжает поиск рациональных причин поддержки населением режима, признавая общество действующим элементом в его отношении к власти. С другой стороны, новое направление возрождает взгляд сторонников теории тоталитаризма на власть как активную действующую и, главное, творческую силу в процессе создания общества нового типа и идентичности каждого конкретного члена этого общества.

Реабилитация как идеологии, так и индивидуального агента в их динамических отношениях рождает синтез двух, казалось, непримиримых подходов на новых основаниях – понятиях субъекта и личных практик субъективации. Объект исследований – восприятие человека эпохи – воссоздается с помощью языкового анализа универсума значений, набора эмоций и категорий самопонимания, что приводит к историзации субъекта в СССР периода 1930–1950-х годов.

Совокупность новых подходов и применяемых в их рамках категорий все более способствует развитию междисциплинарности как в социальной истории в целом, так и в истории СССР, в частности. Для поиска ответов на вопросы о внутреннем мире субъектов эпохи и взаимодействии этого мира с миром внешним используются как новые источники, близкие к литературным, так и новые подходы – литературной критики, культурного и дискурсивного анализа, а также исторического воображения, которое, дополняя исследования различных текстов, привносит в изучение социальной истории элемент историзма.

 

Опубликовано: Чельцова А.Е. Современные категории анализа в социальной истории. На примере изучения истории СССР 1930–1950-х годов в новейшей историографии // Будущее нашего прошлого: мат. науч. конф. Москва, 15–16 июня 2011 г. / отв. ред. А.П. Логунов; Рос. гос. гуманит. ун-т, Фак-т истории, политологии и права, Каф. истории и теории ист. науки. М., 2011. C. 272–284.


[1] Меньковский В.И. Власть и советское общество в 1930-е годы: Англо-американская историография проблемы. Минск, 2001.

[2] Там же.

[3] См.: Fitzpatrick Sh. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford; N. Y.: Oxford Univ. Press, 1999; Eadem. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. N. Y.; Oxford: Oxford Univ. Press, 1994; Fitzpatrick Sh., Gellately R. Introduction to the Practices of Denunciation in Modern European History // The Journal of Modern History. Vol. 68. № 4. P. 747–767; Contending with Stalinism: Soviet Power and Popular Resistance in the 1930s / Ed. by L. Viola. Ithaca; L., 2002.

[4] См.: Osokina E.A. Life and Fate of Western Revisionism // Slavic Review. Vol. 67. Fall, 2008. № 3. Р. 719.

[5] См.: Анализ практик субъективации в раннесталинском обществе: форум // Аб империо. 2002. № 3. С. 209–212.

[6] См.: Hellbeck J. Of Archives and Frogs: Iconoclasm in Historical Perspective // Slavic Review. Vol. 67. Fall, 2008. № 3. P. 722.

[7] См.: Suny R.G. Back and Beyond: Reversing the Cultural Turn? // The American Historical Review. Vol. 107. 2002. №. 5. Р. 1483–1484.

[8] Ibid. Р. 1485.

[9] Ibid. Р. 1486, 1487.

[10] Ibid. Р. 1487.

[11] Ibid. Р. 1498.

[12] См.: Fitzpatrick Sh. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia // Stalinism: New Directions / Ed. by Sh. Fitzpatrick. L.; N.Y.: Routledge, 2000. P. 20–46.

[13] Ibid. P. 20.

[14] Smith S. Russian Workers and the Politics of Social Identity // Russian Review. 1997. Vol. 56, № 1 (Jan.). P. 1.

[15] См.: Krylova A. Beyond the Spontaneity-Consciousness Paradigm: “Class Instinct” as a Promising Category of Historical Analysis // Slavic Review. 2003. Vol. 62. № 1 (Spring). P. 1–23.

[16] См.: Naiman E. On Soviet Subjects and the Scholars Who Make Them // Russian Review. 2001. Vol. 60. № 3 (Jul.). P. 315.

[17] См.: Smith S. Op. cit. P. 4.

[18] Ibid. P. 7.

[19] См.: Fitzpatrick Sh. The World of Ostap Bender: Soviet Confidence Men in the Stalin Period // Slavic Review. Vol. 61. Autumn, 2002. № 3. P. 535–557; Alexopoulos G. Portrait of a Con Artist as a Soviet Man // Ibid. Vol. 57. Winter, 1998. № 4. P. 774–790.

[20] См.: Fitzpatrick Sh. The World of Ostap Bender … P. 538.

[21] См.: Анализ практик субъективации в раннесталинском обществе: форум // Аб империо. 2002. № 3. С. 209–212.

[22] Там же.

[23] См.: Хелльбек Й. Личность и система в контексте сталинизма: Попытка переоценки исследовательских подходов // Крайности истории и крайности историков: сб. ст. М., 1997. С. 195.

[24] См.: Hellbeck J. Working, Struggling, Becoming: Stalin-Era Autobiographical Texts // Russian Review. Vol. 60. Jul., 2001. № 3. P. 340–359.

[25] Анализ практик субъективации … С. 221.

[26] Там же. С. 220.

[27] Там же. С. 250.

[28] Там же. С. 249, 252.

[29] См.: Hellbeck J. Working, Struggling, Becoming … P. 350.

[30] Хелльбек Й. «Советская субъективность» – клише? // Аб империо. 2002. № 3. С. 398.

[31] См.: Анализ практик субъективации … С. 224.

[32] См.: Hellbeck J. The Diary Between Literature and History: A Historian’s Critical Response // Russian Review. Vol. 63. 2004. № 4. P. 628.

[33] См.: Хелльбек Й. Личность и система в контексте сталинизма … С. 202.

[34] Там же. С. 206.

[35] См.: Halfin I. Looking into the Oppositionists’ Souls: Inquisition Communist Style // Russian Review. Vol. 60. Jul., 2001. № 3. P. 316–339.

[36] См.: Анализ практик субъективации … С. 222.

[37] См.: Halfin I. Op. cit. P. 317.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.