Выбираясь из зеркального лабиринта: преодоление постмодернистского подхода к истории в «нулевые» годы XXI в. | Историография | Вспомогательные и специальные исторические науки

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Вспомогательные и специальные исторические науки Историография Выбираясь из зеркального лабиринта: преодоление постмодернистского подхода к истории в «нулевые» годы XXI в.  
Выбираясь из зеркального лабиринта: преодоление постмодернистского подхода к истории в «нулевые» годы XXI в.

Д.И. Олейников (ФИПП РГГУ)

Одно из современных направлений исторических исследований – выявление механизма передачи (трансфера) идей, понятий, образов и институтов[1]. Для этого направления представляет интерес любопытный парадокс недавней истории исторической науки: в России взлет интереса к постмодернизму пришелся на то время, когда на Западе заговорили и даже отчасти устали говорить о его упадке[2]. Очевидно, даже в сверхскоростную цифровую эпоху трансфер идей и образов по-прежнему сильно зависит от времени и качества переводов важнейших работ.

Так получилось, что многие нашумевшие в свое время книги пришли в Россию со значительным опозданием. Столь популярная у отечественных теоретиков «Метаистория» Хайдена Уайта увидела свет в 1973 г., а на русском языке вышла только в 2002 г. (более поздние работы Уайта, такие как «Содержание формы» не вышли до сих пор); исследование Р. Козеллека «Прошедшее будущее. К вопросу о семантике исторического времени» издано в 1979 г., а на русском языке начала выходить по частям с 2004 г.[3] Даже кажущийся весьма своевременным и современным сборник интервью Эвы Доманской «После постмодернизма»[4] (издан на русском в 2010 г.) в основном подготовлен исследовательницей в 1992–1993 гг. Можно только догадываться, когда дойдет черед до западной литературы 2000-х годов, – и до какой именно. Такое положение вещей обосновывает необходимость сделать обзор существующей современной литературы по вопросам теории истории.

Отход от постмодерна в теории истории в «нулевые» годы наступившего тысячелетия связан не столько с кризисом этого направления в исторической науке, сколько со смещением исследовательских интересов.

От эпистемологии центр тяжести сдвигается к проблеме глобализации и связанной с ней разработке действительно «всеобщей истории», т. е. истории, увиденной исследователями разных регионов, если угодно, разных «цивилизаций»[5]. Споры о теории познания уступили место дискуссиям о «параллельном движении историографических традиций» разных регионов. Предметами обсуждения стали понятие «постевропоцентристская историогрфия»[6] и термин Дипеша Чакрабарти «провинциализация Европы»[7]. О том же процессе говорят и научные редакторы во введении к капитальной «Оксфордской истории исторической науки»[8]. (К сожалению, пятый том этого капитального исследования, посвященный историографии после 1945 г., выйдет в свет как раз к моменту проведения нашей конференции).

Один из наиболее авторитетных историографов современности Георг Иггерс сетовал, что вплоть до конца 1990-х годов исследования по историографии и историописанию касались преимущественно европейских и североамериканских авторов, а сравнительных межкультурных исследований исторической мысли создано не было[9]. Для преодоления такой диспропорции он организовал конференцию, в которой принимали участие историки из Африки, Индии, Китая, исламских стран[10]. Следующим шагом стал большой проект «Многоликая Клио», сборник, посвященный 80-летию Г. Иггерса и еще более расширивший географию сравнительно-историографических исследований[11].

Взрывное расширение сетевого пространства повлекло за собой еще одну группу проблем, таких как Википедия – можно ли писать историю как «открытый текст»? Как отличить профессионала от любителя на странице Интернета? Должен ли историк цифровой эры создавать гипертексты[12]? Бурно обсуждаются вопросы создания сетевых исследовательских и экспертных сообществ историков в глобальном масштабе[13].

Движущей силой отхода от постмодерна стала, среди прочего, и критика слабых сторон постмодернистских интерпретаций истории. К. Браун, исследовавший постмодернизм в исторической науке, пишет о том, что это направление постоянно критиковали с четырех сторон эмпирики, марксисты, консерваторы и либералы и что к 2000-м годам все они объединились против «общей угрозы» истории как предмету[14]. Еще один исследователь, Эрнст Брейсак, пришел к выводу, что постмодернизм «не оказался тем, чем его хотели видеть постмодернисты – окончательным ответом на вопросы жизни в целом и на исторические проблемы в частности»[15].

Исследователи указывают на следующие проблемные места постмодернистских построений.

Чрезмерный субъективизм – как иронизировал Рой Портер, «читая Фуко, можно подумать, что не мы думаем свои мысли, а мысли думают нас»[16]. Философ истории Мюррей Мерфи отмечает в своем исследовании «Истина и история»: «Уайт прав, когда говорит о фрагментарности исторических свидетельств. Что он действительно не понимает – это то, что фактически делают историки. А они создают теории о прошлом, в которых такие события, как падение Виксбурга[17], обладают статусом теоретических конструкций… Вся теория прошлого так или иначе подтверждена оставшимися свидетельствами. Теоретические сущности не есть лингвистические. То, что читатель, который думает, что читает историю Гражданской войны в США, на самом деле читает нарратив о лингвистических явлениях, созданных историком, превращает историю в посмешище. Однако свидетельства о падении Виксбурга говорят не о лингвистических явлениях, а о падении Виксбурга…

…Кварк невидим, но это не значит, что он только лингвистическое явление. Точно так же генералы Шерман и Грант. Ни тот, ни другой не являются исключительно лингвистическими явлениями. И погибшие в сражении за Виксбург погибли не от лингвистических пуль»[18]. В результате по-прежнему «историки могут… писать под влиянием самых разных мотивов, однако все они в общем разделяют подход к прошлому, основанный на рациональности, опоре на источники и носящий светский характер»[19].

В настоящее время большая часть историков согласна с положением Кэрол Смит-Розенберг, утверждающей, что «пока лингвистические различия структурируют общество, общественные различия структурируют язык»[20].

Одним из самых серьезных направлений критики постмодернизма стало указание на вытекающую из чрезмерного субъективизма опасность релятивизма, уничтожающего мораль и приводящего к беспамятству. Болезненная проблема Холокоста («коллективной исторической травмы», по определению Омира Бартова[21]) не нашла у постмодернистов убедительного решения. Более того, неоднократно высказывалось мнение о том, что «постмодернизм породил климат, в котором расцвели “отрицатели Холокоста” (Holocaust deniers)[22]. В качестве реплики на классическую фразу Ролана Барта «текст повсюду, и все кругом – текст» (1967) Ричард Иванс написал: «Освенцим не был дискурсом, и называть массовые убийства текстом было бы слишком сильным упрощением».

Стоит отметить, что существует и иная точка зрения (доводы в пользу того, что постмодерн во многом стал реакцией на Холокост и не может быть основой для отрицания Холокоста), предложенная в исследовании Роберта Иглстоуна[23].

Практическое применение методов постмодернизма не облегчает научную и преподавательскую деятельность, а усложняет ее, создав, в частности, проблемы при подготовке национальных исторических стандартов в 1990-е годы, – например в США[24].

Серьезным препятствием к усвоению постмодернистских подходов «практикующими историками» служит искусственно усложненный «наукояз». Профессор Джойс Эпплбай назвала его «ослепляющим лексическим гардеробом, в который новое поколение стало обряжать свою прозу»[25]. А профессор Кеннет Баркин из университета Калифорнии (Риверсайд) признавался с некоторым смущением: «Действующий историк тонет не только в потоке новых и новых книг и статей, которые нужно прочитать и переварить, но также и в набегающих волна за волной методологических инновациях, каждая из которых пользуется своим специфическим словарем». Баркин рассказывал, как начиная с шестидесятых годов ему приходилось каждые несколько лет переучиваться с «кондратьевских циклов» на «множественные регрессии» и «контент-анализ», потом на «коньюнктуру» и «лонг-дюрэ», потом на «рудербуты» и «чаривари», потом на «гомосоциальные связи», «нетворкинг» и «кросс-дрессинг»… «…Теперь я озабоченно ищу словари, которые объяснят мне, что такое дискурсивность, антифонологоцентрист и трансокодация»[26].

Действительно, и в отечественных публикациях немало порожденных постмодернистской модой текстов, требующих дополнительного перевода «с постмодернистского на русский». Вот примеры: «феномен социокультурной ангажированности нарративных процедур»; «хотя нарратив и кажется некой определенной лингвистической и когнитивной сущностью, а чисто нарративная структура повествования рассматривается как ситуационно независимая и конститутивная для самодостаточности рассказчика, его следует рассматривать скорее как конденсированный ряд правил или социальных структур»; «главной чертой постмодернистского научного знания является “экспликация имманентного самому себе” дискурса о правилах, которые его узаконивают»; «значительные интерпретативные возможности открывает признание того факта, что в социуме преобладали идеализированные канонизированные модели научного письма и научного дискурса и риторические конвенции, “условные риторики”, не раскрывающие в полной мере индивидуальный опыт как “практику”, “эстетику”, “технику” существования и механизмы эффективного сотрудничества, коммуникативного замысла, природы риторического выбора и алгоритмы речевого поведения» и т. п.[27]

Еще один достойный внимания аспект – неудачи в позитивном применении постмодернистской теории истории в собственных прикладных исследованиях ее разработчиков. Как отмечал Пьер Бурдьё: «Постмодернисты занимаются постмодерном, чтобы уклониться от исторической работы (они не сумели бы, да и не захотели бы ее делать)»[28].

Э. Брейсак говорит, что «самым выразительным индикатором стало отсутствие убедительных успехов в приложении постмодернистских теорий к проведению заметных исторических исследований... Ярким контрастом стоят рядом богатый урожай теоретических рассуждений о том, чем историография должна быть, и скудный урожай исторических трудов, претендующих на то, чтобы ясно выразить постмодернистские теории. Даже такой ярый сторонник постмодернизма, как британский профессор Кейт Дженкинс, признает, что «настоящие постмодернистские истории – это истории будущего, истории, которых пока нет, не существует – есть только имитации»[29]. Ричард Иванс замечает, что одна из причин отсутствия исследований связана с тем, что «как только постмодернисты начинают применять свои принципы в собственных работах, многие их аргументы начинают разваливаться под гнетом собственных противоречий»[30].

Финский исследователь К. Пихлайнен достаточно последовательно разграничивает научный и художественный исторические дискурсы, разделяя их по таким категориям, как функция автора в повествовании, текстуальная направленность, познавательное значение и собственно характер построения и организации текста[31].

«Вечные вопросы» – такие, как истина в истории, решаются в XXI в. с помощью нового инструментария. Понятия «опыт» и «социальные практики» все чаще, особенно в среде социальных историков и историков культуры, применяются вместо «знаков», как более продуктивные[32]. Ричард Бернацки указывает, что культурные значения возникают при пересечении практики и репрезентациий[33]. В результате меняются и метафоры описания того, как работает культура: не как «чтение и декодировка знаков», а как «набор инструментов, как «ноу-хау»; и в целом происходит «сдвиг от знаков к практикам»[34].

Обобщая состояние исторической науки к концу 2000-х годов, автор распространенного в США учебника по проведению исторических исследований Роберт Уильямс отмечает, что история как наука вполне способна выжить в своей «борьбе за существование», поскольку обладает «гигантской энергией самовоспроизведения и адаптации»[35].

 

Опубликовано: Олейников Д.И. Выбираясь из зеркального лабиринта: преодоление постмодернистского подхода к истории в «нулевые» годы XXI в. // Будущее нашего прошлого: мат. науч. конф. Москва, 15–16 июня 2011 г. / отв. ред. А.П. Логунов; Рос. гос. гуманит. ун-т, Фак-т истории, политологии и права, Каф. истории и теории ист. науки. М., 2011. C. 193–200.


[1] См.: Imperium Inter Pares: Роль трансферов в истории Российской империи: (1700-1917): Сб. ст. / Ред. М. Ауст, Р. Вульпиус, А. Миллер. М., 2010. Любопытно, что известный со времен  Гегеля и когда-то применявшийся академиком М.А. Баргом, философом М.К. Мамардашвили и историком философии З.А. Каменским термин «филиация идей» в наше время подзабыт. См., например: Каменский З.А. История философии как наука в России XIX–XX вв. М., 2001.

[2] См., например: History under Debate: International Reflection on the Discipline / Ed. by C. Barros, L. McCrank. The Haworth Press, 2004.

[3] Козеллек Р. Прошедшее будущее: К семантике исторического времени // Отечественные записки. 2004. № 5. С. 226–241. См. также: Социальная история и история понятий // Исторические понятия и политические идеи в России XVI–XX вв. Вып. 5. СПб., 2006. С. 33–53.

[4] Доманска Э. Философия истории после постмодернизма. М., 2010.

[5] См., например: Osterhammel J. Die Verwandlung der Welt: Eine Geschichte des 19. Jahrhunderts. München, 2009 (Остерхаммель Ю. Метаморфоза мира: История XIX века. Мюнхен, 2009.)

[6] См.: Woolf D. A Global History of History. Cambridge Univ. Press, 2011. P. 18–19.

[7] См.: Chakrabarty D. The Provincializing Europe: Postcolonial Thought and Historical Difference. Princeton; N.J., 2000.

[8] См.: The Oxford History of Historical Writing: Beginnings to Ad 600. Oxford Univ. Press, 2011. P. I.

[9] См.: Iggers G.G. Historiography in the Twentieth Century: From Scientific Objectivity to the Postmodern Challenge. Wesleyan Univ. Press, 2005. P. 160.

[10] См.: Turning Points in Historiography: a Cross-cultural Perspective / Ed. by Q.E. Wang, Iggers G.G. N.Y., 2002.

[11] См.: The many Faces of Clio: Cross-cultural Approaches to Historiography, Essays in Honor of Georg G. Iggers / Ed. by Q.Ed. Wang, F.L. Fillafer. Berghahn, 2007.

[12] См.: Rosenzweig R., Grafton A. Clio Wired: The Future of the Past in the Digital Age. Columbia Univ. Press, 2011. P. XIII, 88–91.

[13] Таковы, например, сообщества  http://www.h-net.org и  http://www.h-debate.com, имеющее свои разделы на Youtube.com (http://www.youtube.com/HistoriaDebate) и в Facebook.com (http://www.facebook.com/h.inmediata)

[14] См.: Brown C.G. Postmodernism for Historians. Longman, 2005. P. 159.

[15] Breisach E. On the Future of History: the Postmodernist Challenge and its Aftermath / Chicago: The Univ. of Chicago Press, 2003. P. 193.

[16] Brown C.G. Op. cit. P. 172.

[17] В 1863 г. Одно из переломных событий Гражданской войны в США.

[18] Murphey M.G. Truth and History. N.Y., 2009. P. 133–134.

[19] The Oxford History of Historical Writing. P. I.

[20] Цит. по: Iggers G.G. Op. cit. P. 133.

[21] Цит. по: Eaglestone R. The Holocaust and the Postmodern. Oxford: Oxford Univ. Press, 2004. P. 339.

[22] Postmodernism and the Holocaust / Ed. by A. Milchman, A. Rosenberg. Rodopi, 1998. P. 11. См. также: The Holocaust on Post-War Battlefields: Genocide as Historical Culture / Karlsson K.-G., Zander U., eds. Malmö: Sekel Bokförlag, 2006.

[23] См.: Eaglestone R. Op. cit.

[24] См.: Symcox L. Whose History?: the Struggle for National Standards in American Classrooms. N.Y., 2002.

[25] См.: Appleby J.O. A Restless Past: History and the American Public. Rowman; Littlefield, 2005. P. 143.

[26] Barkin K. Bismarck in a Postmodern World // German Studies Review. 1995. Vol. 18, № 2 ( May). P. 241.

[27] Карабаева К.Б. Нарратив в науке и образовании // Инновации и образование: Сборник материалов конференции. Серия «Symposium». Вып. 29. СПб., 2003. С. 89, 90, 94.

[28] Бурдьё П. За рационалистический историзм. [Электронный ресурс]. URL: http://bourdieu.name/content/za-racionalisticheskij-istorizm.

[29] The Postmodern History Reader / Ed. by K. Jenkins. L.: Routledge, 1997. P. 28. Цит по: Breisach E. Op. cit. P. 200–201.

[30] Evans R.J. In Defence of History. L., 2000. P. 221.

[31] См.: Pihiainen К. The Moral of the Historical Story: Textual Differences in Fact and Fiction // New Literary History. Vol. 33. 2002 (Winter). № 1. P. 39–60.

[32] См.: Practicing History: New Directions in Historical Writing after the Linguistic Turn / Ed. by G.M. Spiegel. Routldge, 2005. P. XIII, 17–18. См. также: Reckwitz A. Toward a Theory of Social Practices: A Development in Culturalist Theorizing // European Journal of Social Theory. 2002. № 5.

[33] См.: Reckwitz A. Op. cit.

[34] См.: Practicing History… P. 235.

[35] Williams R.C. The Historian's Toolbox: a Student's Guide to the Theory and Craft of History. M.E. Sharpe, 2007. P. 40.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.