Времена Виктора Александровича Муравьева | Историография | Вспомогательные и специальные исторические науки

 

О проекте О проектеКонференции КонференцииКонтакты КонтактыДружественные сайты Дружественные сайтыКарта сайта
Главная Вспомогательные и специальные исторические науки Историография Времена Виктора Александровича Муравьева  
Времена Виктора Александровича Муравьева

В.И. Дурновцев

 

Времена не выбирают,

В них живут и умирают.

Большей пошлости на свете

Нет, чем клянчить и пенять.

Будто можно те на эти,

Как на рынке, поменять.

А. Кушнер. Канва. 1981.

Эти заметки не претендуют на исчерпывающий анализ научного наследия и педагогической деятельности яркого российского историка и преподавателя, каким был и останется в памяти его друзей, коллег и учеников Виктор Александрович Муравьев (17 января 1941 – 25 октября 2009). Их задача иная и куда более скромная – соотнести воспоминания всех, кто знал В.А. как ученого и человека с основными этапами его жизненной и творческой судьбы и споспешествовать переизданию самых ценных и очевидно значимых в настоящем и ближайшем будущем отечественной науки истории его работ. В.А жил и работал в годы, хотим мы этого или нет, предопределившие, что многое из написанного тогда, неизбежно покроется патиной времени. Но даже эти, слишком явно принадлежащие прошлому работы, представляют теперь, по прошествии десятилетий, определенную значимость и уж, во всяком случае, являются составным и неизбежным фрагментом истории национальной историографии в ХХ веке. В другие времена жизнь ученого могла сложиться иначе, как и творчество. Людей – единомышленников, верных и настоящих друзей – найти, выбрать можно. Чтобы не разочаровываться в них, а через них и в себе. Но времена не выбирают…

«Сороковые, роковые».

Родившегося за несколько месяцев до начала войны, Виктора Александровича Муравьева напрямую не коснулись «свинцовые, пороховые». Но в его служебной автобиографии, написанной при поступлении на работу в МГИАИ в 1968 г., неявно содержится некоторое указание, чтo' именно, наряду со многими другими обстоятельствами, предопределило выбор профессии – война, и отец на войне. Александр Григорьевич охотно делился с сыном, находя в нем внимательного и благодарного слушателя, воспоминаниями о войне, они не только запечатлевались в памяти подростка, но осовременивали и оживляли прошлое. История войны становилась неотделимой от действительности, а то и другое воплощалось в отце, первом наставнике будущего историка. Спустя много лет, В.А., перебирая в памяти отцовские военные рассказы и делясь с ними с друзьями, едва ли не готов был выступить и сам в роли мемуариста, замещающего отца – такой яркий след оставили его свидетельства, навсегда впечатались в детскую память, стали частью формирующегося мировоззрения. Через прошедшую войну стал пробуждаться интерес к истории.

В общем, В.А. мог бы стать историком Второй мировой, Великой Отечественной. В дальнейшем он блестяще ориентировался в проблематике войны и ее историографии. А одной из последних работ В.А. стал отзыв на книги выпускника Историко-архивного института С.И. Садовникова, посвященные поиску незахороненных останков воинов, предании их земле и восстановлению имен погибших, деятельности историко-архивного поискового центра «Судьба», методам полевых поисковых работ. Два края жизненной канвы В.А. соединились в таких строках: «Исторические науки и дисциплины, источниковедение, историография заняты изначально благородным делом – поиском, восстановлением, введением в культуру современности деяний людей прошлого, определением нашего отношения к ним. Мы можем забыть или постесняться включить эту простую формулу в современные постмодернистские суждения об объекте и смысле изучения истории, но это не значит, что этот смысл изучения прошлого исчезает. Но какие же слова надо найти, чтобы определить то, что делает автор этих книг? Он восстанавливает не деяния людей, известных истории, не забытых тем самым потомками, но имена людей, либо, казалось, бесследно исчезнувших, забытых всеми, кроме уходящих из жизни последних близких родственников, либо имена, оторванные от их когда-то живых носителей, воинов, превращенные в абстракцию штабных документов… Он связывает эти имена с незахороненными останками воинов… предает эти останки Земле, а имена делает известными… И люди, вычеркнутые даже из прошлого, это прошлое – свою современность – обретают».

Но задолго до того, как В.А. стал размышлять об истории как людях во времени и ее постмодернистской парадигме, была

«Оттепель».

На исходе лета 1958 года порог Московского государственного историко-архивого института переступил невысокий черноволосый юноша, почти подросток. По всем признакам, а основным были шаровары, не москвич. Тогда, конечно, юный костромич не мог представить, что своим выбором места обучения и избранной профессией на более чем полвека, до самой своей кончины, он определит судьбу, что ему суждено сыграть важную и, может быть, пока должным образом не осмысленную и оцененную роль в истории такого феномена в отечественной науке и образовании, каким был МГИАИ и остается ИАИ РГГУ.

В.А. принадлежал к поколению советских/российских историков, которые развивались духовно, формировали историческое мировоззрение, приобретали профессиональные навыки в годы «Оттепели». Что и говорить, идейные, научные, образовательные условия во второй половине 50-х гг. были несопоставимы с лютыми зимами, вопреки всякой природе и календарю, предшествующих годов. Прошел ХХ съезд КПСС, который, как вскоре оказалось, не только не смог преодолеть в политике, идеологии, культуре, массовом сознании страшное наследие сталинизма, но, больше того, на долгие три десятилетия породил двусмысленную и двойственную психологию миллионов людей, причудливо и странно сочетавших в своем облике черты очевидного конформизма и глубочайшего внутреннего несогласия, молчаливого сопротивления существующему порядку вещей. На обеих полюсах этой коллективной психологии были и те, кто сознательно выбрал путь безоговорочного согласия («все действительное – разумно, и все разумное – действительно»), и те, кто очень скоро встал у истоков диссидентского движения. Большинство все же оказалось там, где оно оказалось.

Но это в масштабе страны. А в ее бесчисленных микромирах мог быть и свой отсчет времени, и свои ценности, и свои герои. Для МГИАИ 40 – 50-е гг. – это время А.И. Андреева, В.К. Лукомского, А.А. Новосельского, Л.В. Черепнина, В.К. Яцунского… Это время высочайшего авторитета в научных кругах кафедры вспомогательных исторических дисциплин.

Трудно, невозможно представить, как сложилась бы дальнейшая биография В.А., если бы не Кружок (именно так – с заглавной буквы) источниковедения на кафедре вспомогательных исторических дисциплин и его руководитель Сигурд Оттович Шмидт. О Кружке написано много, точно, хорошо. Писал о нем и В.А., староста Кружка после Ю.Я. Рыбакова, Е.Б. Рашковского, В.С. Мингалева. Его заметки о кружке по большей части хроникальны, насыщены информацией, в которой, как теперь известно, что ни фамилия, то имя, что ни доклад или дискуссия, то заметный историографический факт. Вряд ли ошибемся, если скажем, что никогда в дальнейшем В.А. не было так духовно, интеллектуально и по-человечески комфортно, как в Кружке. Рядом с С.О. Шмидтом, А.А. Зиминым, С.М. Каштановым… Не одним десятком верных товарищей. Кружок был братством. Содружеством единомышленников. Что-то в нем было, если не от легендарного Лицея, то наверняка от неповторимого ИФЛИ в Москве. Впрочем, у Кружка источниковедения было свое, ни на что не похожее, очень умное и красивое лицо. Из воспоминаний Е.Б. Рашковского, учившегося примерно в те же годы (1959 – 1964), что и В.А.: «В те годы еще держались в последних своих представителях традиции старой русской интеллигентной образованности, а также традиции того преклонения перед знанием, того доверия к знанию, которые были характерны для первых пореволюционных лет и которые были во многом мистифицированы и обесценены тремя десятилетиями сталинской диктатуры. Это были годы общественного подъема, вызванного ХХ съездом, концом всевластия ГАЛАГа, тенденциями более либерального отношения к культурной сфере, нежели в предшествующие годы».

Инициатором выбора первой строго научной темы исследования, а она была посвящена Н.П. Павлову-Сильванскому, был С.О. Шмидт, обративший внимание В.А. на опыт изучения С.Н. Валком архива автора «Феодализма в Древней Руси» и «Феодализма в удельной Руси». В.А. было предложено для начала подготовить обзор материалов Н.П. Павлова-Сильванского в ленинградских архивах.

Существенную роль в выборе В.А.темы сыграли и другие факторы: возросший в 60-е гг. интерес исследователей к историографической проблематике, занятия в семинаре по источниковедению историографии объявленном С.О. Шмидтом, немедленно откликавшимся даже на первых порах едва заметные тенденции в развитии исторической науки.

Первая опубликованная статья, затем дипломная работа дали толчок разработке В.А. темы, к которой он будет обращаться часто и охотно – история научного освоения проблемы феодализма в России. Потом В.А. продолжил архивные изыскания, в разные годы он опубликовал лекционные курсы Н.П. Павлова-Сильванского в высших вольных учебных заведениях Петербурга, две лекции историка в годы Первой российской революции. Позднее С.О. Шмидт отметит пионерскую роль В.А. в общей разработке темы «Н.П. Павлов-Сильванский» и особенно ее источниковедческом оснащении.

Трудно найти более представительную фигуру для изучения проблемы феодализма в русской историографии, чем Н.П. Павлов-Сильванский. Разумеется, это могла быть тема кандидатского и даже докторского исследования.

Но после окончания института В.А. по понятным для того времени причинам не был оставлен в институте «для приуготовления к профессорскому званию»: только обязательные два года работы по распределению открывали путь в аспирантуру. Нет худа без добра, В.А. проходит решительно необходимую для историка-архивиста практическую работу. Он – старший научный сотрудник Архивного отдела при Совете министров Башкирской АССР (1963 – 1965) и короткое время старший научный сотрудник Костромского областного государственного архива.

С 1965 г. В.А. – аспирант, с декабря 1968 г. преподаватель кафедры истории СССР досоветского периода (в настоящее время – кафедра истории России Средневековья и раннего Нового времени). У него новый научный руководитель, Владимир Евгеньевич Иллерицкий (но «старый» всегда рядом; в анкете для известного биобиблиографического словаря «Историки России ХХ века» В.А. на вопрос об учителях отвечает: С.О. Шмидт и В.Е. Иллерицкий), новая, но, в сущности, старая тема кандидатской диссертации, теперь она сформулирована как «Теории феодализма в русской историографии конца XIX – начала ХХ вв.» и дополнена именами Б.И. Сыромятникова (не без влияния доцента кафедры И.А. Кудрявцева, предоставившего подаренную ему в свое время Б.А. Сыромятниковым, не увидевшую свет, первую часть диссертации «Происхождение феодальных отношений в Древней Руси» под названием «Традиционная теория русского исторического развития», М.Н. Покровского и М.С. Ольминского.

В 1970 г. В.А. успешно защищает кандидатскую диссертацию. Его оппоненты А.А. Зимин и В.Б. Кобрин.

По сути, исследование В.А. выходит за пределы персонифицированной и хронологической характеристик теорий феодализма. Анализ взглядов Н.П. Павлова-Сильванского, Б.И. Сыромятникова, М.Н. Покровского и М.С. Ольминского предваряется первой главой «Вопрос о феодализме в русской историографии до начала ХХ века».

В диссертации рассыпаны, как бы невзначай, мысли о передовых представителях «буржуазной» (читай: русской исторической науки), таких, как Н.П. Павлов-Сильванский, о «тонких» противниках марксизма. Т.н. «историография эпохи империализма» предстает ни чем иным как русской исторической наукой в начале ХХ века.

Показательно и то, что контрапунктом истории изучения в России вопроса о феодализме является именно творчество Н.П. Павлова-Сильванского, меньше Б.И. Сыромятникова и в самом общем виде М.Н. Покровского и М.С. Ольминского.

Статьи С.О. Шмидта и С.В. Чиркова и примечания последнего к известной публикации наследия Н.П. Павлова-Сильванского в серии «Памятники исторической мысли» хорошо показывают, что сделал В.А. в изучении творчества выдающегося историка начала ХХ века.

Главной задачей своего диссертационного исследования В.А. считал анализ причин и сущности постановки вопроса о феодализме в России, содержания концепций феодализма в творчестве тех исследователей, которые внесли в конце ХIХ – начале ХХ вв. наибольший вклад в разработку и распространение этого взгляда». Что касается истории изучения вопроса, то «снят лишь первый пласт историографических фактов, наиболее доступный для изучения – книги и наиболее известные статьи историков этого периода. «Лаборатория» историков, дискуссии, споры, их реальная подоплека, методология и методика исследований историков конца XIX – начала ХХ вв. еще слабо затронуты изучением».

Каков же «сухой остаток» анализа В.А. проблемы феодализма в России с конца XVIII и до начала ХХ века? Речь идет о результатах, которые сохраняют свое научно-историографическое значение и спустя 40 лет после того, как ним пришел исследователь.

В частности, В.А. показал и доказал, что сама постановка вопроса во всех случаях была вызвана мотивами определения места России во всеевропейской истории, общности развития национального и всемирно-исторического. Понятие и содержание феодализма долгое время применялось для объяснения происхождения и политической истории «удельного периода». «Феодализм как политическая система противопоставлялся «единодержавию» и абсолютизму и находил всеобщее порицание». В первые десятилетия XIX в. проблема феодализма, с одной стороны, была связана с убеждением в общности исторических путей России и Европы, а значит с надеждами на либеральные преобразования, с другой, отрицания какого бы то ни было сходства процессов образования государства, форм земельной собственности, отношений «народа» и «правительства», существования противостоящих общественных групп, наличия городской жизни в Древней Руси. Государственная школа в русской историографии не исключала факт зарождения феодальных отношений по типу с европейским, но личные феодальные отношения, считали ее представители, не переросли в классические феодальные поземельные отношения. Предпосылками возвращения русской историографии к вопросу о феодальных отношениях являлись усиление революционного и общественного движения, тотальное увлечение методологией «экономического материализма», общее состояние исторической науки в России и на Западе, связанное с распространением позитивистской методологии, введение в научный оборот актовых источников, писцовых, кабальных и др. книг, изучение русской общины, землевладения, вотчинной организации, иммунитета. С именем Н.П. Павлова-Сильванского связан важный шаг в изучении феодализма в России. «Он полагал, что периоду натурального хозяйства соответствует общинная организация управления, первой стадии накопления капиталов в вотчинах и городах еще на основе натурального хозяйства – феодализм, денежному хозяйству – «автократия», капитализму – «гражданский строй». Однако Н.П. Павлов-Сильванский не придал должного внимания «основному отношению феодала и феодально-зависимого крестьянина».

Что касается концепции Б.И. Сыромятникова в части ее, касающейся феодальных отношений на Руси, то стадии феодализма он рассматривал как закономерный период существования натурально-хозяйственной формы государства, как такую социально-политическую организацию, когда земля является основной хозяйственной и политической ценностью, определяющей все общественные отношения.

Показателен основной вывод из изучения представлений о феодализме М.Н. Покровского и М.С. Ольминского. Тут важно не столько заявление, что эта проблема ставилась в непосредственное отношение к их стремлению рассматривать историю России с классовой точки зрения, сколько весьма аккуратное, но, тем не менее, недвусмысленное замечание о том, что эти марксистски ориентированные историки «делали значительные уступки… по ряду конкретно-исторических вопросов» другим специалистам в русской исторической науке.

Спустя без малого 20 лет в серии «Памятники исторической мысли» увидели свет два знаменитых исследования Н.П. Павлова-Сильванского – «Феодализм в Древней Руси» и «Феодализм в удельной Руси». Рецензентами издания были С.М. Каштанов и В.А. Муравьев.

Откат: «время «черных полковников». С конца 60-х гг. наступает непростой и болезненный период в истории исторической науки. Отразился он и на МГИАИ. Институт покинули почти полтора десятка преподавателей. Одни ушли сами, в «душной атмосфере» свободной и независимой Е.В. Чистяковой работать было невозможно, других «ушли». Их место заняли те, кого на кухнях звали не иначе, как «черные полковники», «в честь» деятелей диктатуры в Греции.

Кафедра истории СССР досоветского периода, в которой работал В.А., никак не вписывалась в «новые условия» хотя бы потому, что она была «досоветской», а ее заведующий, В.Е. Иллерицкий, слыл либералом. Он и не мог быть другим в глазах нового руководства институтом и его «сопровождения»: историография «с Соловьевыми да Милюковым» была неуместной в «идеологическом вузе», «такая историография нам не нужна», хотя, конечно, терпеть ее приходилось из-за министерского учебного плана. Не могли поколебать подозрительность «черных полковников», кстати, среди них были и вполне «гражданские», даже научные занятия Владимира Евгеньевича – история революционной исторической мысли (опасения институтскую власть предержащих были отчасти не напрасны: В.Е. Иллерицкий заканчивал первую, увидевшую свет в советские годы, работу о С.М. Соловьеве).

«Профилактика» началась с невинного во всех отношениях методического пособия по историографии… для заочников. Закончилась она в общем ничем. Если не считать инфаркта Владимира Евгеньевича…

«Черные полковники» вознамерились пойти по стезе историографии и на скорую руку подготовили альтернативное учебное пособие по советской историографии. В.А. и автор этих заметок не отказали себе в удовольствии провести анализ этого опуса, свидетельствующий даже не слишком искушенному уму в историографической сфере о вопиющей безграмотости и невежественности авторов.

В.А. был учеником С.О. Шмидта и В.Е. Иллерицкого – этого было достаточно для подозрительного отношения к нему нового руководства. Иногда он сам давал основания для усиления сомнений в лояльности. Принципы повиновения и послушания в иерархии ценностей «черных полковников» стояли на одном из первых мест. Деятельная общественная натура В.А. в этих условиях не могла проявиться с должной силой и энергией. Она находила выход вне институтских стен. Впрочем, научные занятия и преподавание искупали все издержки работы в то не простое и для него время. А детали… они не портили общей картины и даже вносили в нее некоторую изюминку.

После защиты диссертации В.А. естественно сосредоточивается как преподаватель и исследователь на историографической проблематике. Проблемы преподавания отечественной истории исторической науки корреспондируются и увязываются с конкретной историографической практикой. Развиваются творческие связи с историографическими школами страны, Московским, Воронежским, Днепропетровским, Томским университетами, академическими институтами, научно-историческими журналами.

В эти годы он сближается с профессором исторического факультета Московского университета А.М.Сахаровым (1923 – 1978). Предмет их общей заботы – развитие историографических исследований и повышение качества преподавания историографии в высшей школе. В.А. осваивает новый для себя жанр – рецензий. Его отклики на работы коллег, инициативные и по заказам редакций, свидетельствуют о тонком анализе, умеренной принципиальности, умении увидеть в рецензируемой работе, сборнике то ценное, что не заметили сами авторы или составители. Этот историографический жанр сопровождает все дальнейшее творчество В.А. Он вообще с удовольствием откликается на труды коллег. Новую удачную монографию он рассматривает как шаг в научном познании, который должен быть замечен, оценен и понят, а он, историк науки, должен выполнить свою работу. Сюда же примыкает, отнимающее много творческих сил и времени, официальное и неофициальное оппонирование кандидатских и докторских диссертаций. Добавим постоянно ведущийся им мониторинг научной жизни, многочисленные информации о конференциях, симпозиумах, научных заседаниях.

Так В.А. стал историком текущей историографии, собирателем постоянно пополняющихся историографических фактов. Не случаен, по-видимому, и был выбор в качестве доклада на популярных в свое время «Историографических средах» в Институте истории АН СССР темы «Рецензия как историографический факт». Позднее В.А. так сформулирует смысл работы историографа: до появления ученого, при нем, после него. Если расширить эти представления, так сказать, додумать за В.А., то это научная ситуация до выхода в свет той или иной монографии, публикации источников, серийного издания, изменившаяся научная ситуация после их выхода в свет и возможные перспективы развития научного направления или проблемы, или даже частного вопроса в дальнейшем. «Условный формуляр» научной историографический критики, выработанный В.А., в общем, ясен. При этом он отчетливо понимал, что реальная конкретно-историческая практика, масштаб деятельности отдельного ученого легко может опрокинуть схему, и легко отказывался от нее, когда было очевидно, что историографическое явление не укладывается в прокрустово ложе выработанного формуляра.

Осваивается и жанр энциклопедических статей, свидетельство безусловной эрудиции и широкого кругозора автора. И, в сущности, осознаваемой им, просветительской миссии. Если некоторые энциклопедические статьи носили частный и случайный характер, то другие требовали от автора сочетания ценнейших качеств: точности в передаче фактов, лаконичности, умения соединить воедино трудно сводимые точки зрения, т.е. раскрыть энциклопедическую тему на уровне современной науки. Статьи В.А. в «Советской исторической энциклопедии», «Советском энциклопедическом словаре», энциклопедиях «Москва», «Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 года» в полной мере отвечали этим требованиям.

В.А. много и охотно писал в соавторстве. Нередко в этих временных творческих содружествах его роль была первенствующей. В перечне соавторов В.Е. Иллерицкий, А.И. Комиссаренко, О.М. Медушевская, А.Д. Степанский, Л.Н. Простоволосова, Л.В. Волков, М.П. Мохначева, Л.И. Демина, В.И. Дурновцев (коллеги из институтским кафедр), ученые из университетов и академических институтов (И.Д. Ковальченко, А.М. Сахаров, Ю.А. Мошков, В.П. Шерстобитов), коллеги из научно-педагогических центров (О.В. Волобуев, А.Г. Болебрух). Позднее постоянными соавторами и соредакторами В.А. стали М.Ф. Румянцева, Р.Б. Казаков…

В 70-е – середине 80-х гг. В.А. много сил отдает анализу вышедших и разработке новой учебной литературы по историографии. После опубликования в 1971 г. «Историографии истории СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции» под редакцией В.Е. Иллерицкого и И.А. Кудрявцева, учебника, в подготовке которого принимал участие и В.А., начинается совместно с В.Е. Иллерицким работа над учебником по отечественной историографии «в эпоху социализма».

Историография отечественной истории в советский период – проблема, которой В.А. занимался увлеченно и добросовестно. Сейчас, в новую эпоху истории российской государственности, в принципиально иных условиях развития гуманитарного знания, другой историографической ситуации все, что сделал В.А. индивидуально или в составе авторских коллективов как будто не востребовано ни исторической, ни социальной практикой. И сам В.А. в дальнейшем старался не напоминать (и он тут отнюдь не одинок), что являлся не только автором ряда глав упомянутого учебника под редакцией И.И. Минца, но, как известно, неявным соавтором абсолютного большинства текстов, его образующих.

А еще были учебное пособие в соавторстве с Л.В. Волковым, многочисленные статьи и доклады по этой проблематике.

Не надо торопиться в оценке этих работ и в самом деле написанных в другую эпоху. Принципиально иной оценка советской исторической науки в деталях и в целом могла быть только за пределами СССР и т.н. мирового социалистического лагеря. Что можно было сделать в тех условиях для издания учебника по советской историографии, было сделано. Заручились поддержкой И.И. Минца, собрали авторский коллектив, обеспечили хороший высокий уровень подачи материала (ведь, учебник!), а главное, в той мере, в какой было возможно, изложили фактическую сторону истории исторической науки. Естественно, с «черными дырами», «белыми пятнами», «фигурами умолчания» и пр. Это была вынужденная сделка, и так поступали многие. Это была цена, которую пришлось платить за то, чтобы остаться в профессии.

Не без сомнений приступает В.А. к работе над темой, разработка которой может привести к докторскому исследованию – исторические взгляды большевиков, так сказать, неакадемические формы выражения исторической мысли, которые в тогдашних условиях явно претендовали на приоритет по сравнению с профессиональной историографией.

Отчетливая конъюнктурность тематики, относящейся к большевистской историографии, бросалась в глаза. Постепенно у В.А. зрела мысль о разработке другой большой проблемы – историографии Первой российской революции и параллельно – воздействия революционных событий на судьбы историков и в целом на русскую историческую науку. Конечно, она возникла под непосредственным изучением воздействия революции на проблематику и идейные позиции русских историков, при этом не только Н.П. Павлова-Сильванского, но и Б.И. Сыромятникова, М.Н. Покровского, П.Н. Милюкова, А.А. Кизеветтера, Ю.В. Готье, Е.В. Тарле, В.П. Волгина, Н.П. Лукина и др. Вывод В.А. в постановочной части проблемы однозначен: Первая российская революция явилась каналом, через который социальные противоречия России в наибольшей степени, непосредственно воздействовали на историческую науку, на общественную и профессиональную активность русских историков. Кризисные явления в отечественной историографии, присутствующие в ней и до 1905 г., в период революции быстро развивались, созревали и в своей совокупности вылились в состояние кризиса.

Впрочем, кризис исторической науки на рубеже XIX – ХХ вв. В.А. никогда не понимал в его упрощенном и даже примитивном истолковании, а таких суждений в литературе было сколько угодно, и в многочисленных дискуссиях той поры высказывался по этому поводу вполне определенно и недвусмысленно. Отправной точкой его рассуждений был тезис: кризис как момент развития. Кризис в условиях безусловного расцвета, зенита русской исторической науки, конкретно-исторической практики, «альпийских лугов» проблематики, растущего авторитета «русской исторической школы» на Западе, выходе на арену науки русской и всеобщей истории ученых, достижения которых в некоторых отношениях являются до сих пор непревзойденными. Кризис как методологическая авторефлексия исторической науки, за которой стоял неустанный поиск новых идей.

После назначения в 1976 г. ректором МГИАИ Н.П. Красавченко и последовавшей «демобилизации» «черных полковников» способности, знания, опыт В.А. оказались востребованными. Как полезен В.А. институту, как нужен институт ему, показало, в частности, празднование 50-летнего юбилея МГИАИ.

Не дай вам Бог жить в эпоху перемен? Нет, дай вам Бог жить в эпоху перемен!

Вторая половина 80-х годов. До четвертой в ХХ веке революции в России оставалось каких-то несколько тысяч дней и ночей.

Вскоре после прихода в МГИАИ нового ректора, Ю.Н. Афанасьева, В.А. назначен проректором по научной работе. В институте в рамках ставших широко известных чтений «Социальная память человечества» начались бурные дискуссии по вопросам национального прошлого, вышедшие по своему значению далеко за пределы академической науки, вызвавшие всеевропейский и даже мировой резонанс, и сыгравшие свою, не исключено, что строго отведенную им роль в дальнейшей судьбе советской цивилизации. Кто-кто, а В.А. знал о нерасторжимой связи революции и историографии. Теперь эту связь он увидел воочию.

Освещая ход конференции (в Тбилиси), посвященной юбилею Первой российской революции (1985), одна из ведущих местных газет поместила статью с изложением доклада В.А., предпослав ей редакционный заголовок: «Революция, точка над которой еще поставлена». Она и самом деле оказалась многоточием…

В эти годы В.А. не только решительно поддержал, но и всемерно способствовал подготовке и реализации программ преподавания политической истории России, которая должна была заменить тотальную в системе высшего образования историю КПСС.

Потом была докторская диссертация, защищенная в 1987 году, в значительной мере написанная по лекалам «доперестроечной эпохи», но, как и все, что выходило из-под пера В.А. выполнена профессионально и точно. Эмпирическая составляющая этого текста, а также теория «среднего уровня», представленная в этой работе, может сослужить хорошую службу для так давно ожидаемого спокойного и взвешенного изучения судьбы отечественной историографии в ХХ веке.

Потом в коллективе МГИАИ велась напряженная работа над концепцией нового гуманитарного университета, и В.А. принял в ней деятельное и заинтересованное участие.

Потом была острая борьба за сохранение статуса Историко-архивного института.

Потом, остро пережитая и до конца не изжитая драма, в которой как будто не было виновных, события в административной карьере В.А., абсолютно понятные с точки зрения интересов большого дела, тысячного коллектива, но обидные и несправедливые по убеждению одного человека. Впрочем, не только В.А. испытал в те годы боль, разочарование и даже ощущение безнадежности своего существования. Из фильма «Никто не хотел умирать»: «Ты не знаешь, какая боль…». – «Не знаю».

Жизнь продолжалась. Больше того, жизнь, можно сказать, удалась. С 1990 г. – В.А. становится заведующим кафедрой вспомогательных исторических дисциплин, которая вскоре по его инициативе и при единодушной поддержке коллег обретает и ко многому обязывающее название – кафедра источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин. Создавались уникальные возможности возрождения, если не самого Кружка источниковедения, то его духа, его традиций, обретения нового братства.

В личном деле В.А. сохранились отчеты о его работе в институте, в том числе и в должности руководителя кафедры. Изложим их с максимальным сокращением, сохраняя главное и напоминая, что, во-первых, сухая отчетная информация заведомо неполна и, как правило, не дает исчерпывающего представления об объеме, деталях и перипетиях жизни научно-педагогического коллектива и, во-вторых, это самооценка В.А. своей работы, а она, будем всегда помнить, начиналась не на пустом месте, и многое из того, что вошло в эти отчеты, возникло и развивалось в прошлые годы. И только те, кто был рядом с В.А. могут объяснить, каждый по-своему, разумеется, почему, едва достигнув рубежного для многих профессий возраста, но никак для историка, он, скажем так, освободил себя от обязанностей заведующего кафедрой «в связи с истечением второго срока полномочий».

Итак, в 1990 – 2002 гг., по словам В.А., был обновлен состав кафедры, которая стремилась, насколько это было возможно в условиях действующих прин ципов организации обучения и учебных планов, к «соответствию содержания и форм обучения студентов фундаментальным требова ниям восстанавливающейся современности».

Созданы принципиально новые программы учебных дисциплин, а количество их росло: вещественное источниковедение, компаративное источниковедение, теория и методология истории, методология истории… Разработаны специализации «Памятники письменности Древней Руси» и «Па мятники письменности средневековой Руси». Большая работа была проведена по учебно-методическому обеспечению читаемых курсов. Кафедра приняла участие деятельное участие в распространении преподавания «своих» дисциплин на других факультетах РГГУ.

Вошли в практику ежегодные научные конференции кафедры. Успешно развивались международные связи.

В 1994 г. Ученым советом РГГУ была одобрена концепция развития кафедры, в которой были определены основные направления ее учебно-методической и научно-исследовательской работы: теория и методология истории, методы исторического познания, источниковедение, вспо могательные науки истории; положительно оценена по пытка определить место кафедры и ее дисциплин в системе гумани тарного познания, ее реальную роль как одного из центров источниковедения и вспомогательных наук истории в высшей школе России.

По гранту «Открытого общества» было подготовлено издание «Научно-педагогическая школа источниковедения Историко-архивного института».

В эти годы В.А. весьма активен как ученый и преподаватель: он выступает с лекциями в России и за рубежом, организует и участвует в работе многочисленных университетских, российских и международных научных конференций, неизменно окружен студентами и аспирантами.

В новых условиях развития отечественной исторической науки В.А. среди тех историков, кто решительно поддержал, конечно, известные им и прежде, новейшие методологические тенденции, которые раньше не быть реализованными в национальной научно-исторической практике. В.А. доказывает, что историческая наука занимает особое место в системе гуманитарных наук, отмечает беспрецедентные процессы, в ней происходящие, акцентируя внимание на антропологически ориентированной истории. В иерархии гуманитарного знания, в дистанции, отделяющей человеческий опыт от его познания, историческая наука оказывается к нему ближе всего по сравнению с другими сферами гуманитарного знания. При этом отдельные опыты осмысления им современных проблем и тенденций развития исторической науки, вспомогательных и специальных наук истории не лишены изящества. Вместе с тем они порой вторичны, как будто В.А. говорит чужим, ранее не свойственным ему по тональности и тембру голосом.

А может быть, это естественная реакция профессионального историка, выученного и выучившегося на платформе марксистской теории, на деле, впрочем, являвшейся уродливой тенью оригинального марксизма, на перемены в обществе и научном познании? В новых историографических практиках В.А. мощно звучит тема феноменальности русской истории, она едва ли не намеренно усиливается, когда он, как кажется, понимает, что несколько «перегибает палку» российской самобытности. Но, возможно, это и поиск новых конформистских ниш. В сформулированном им вопросе, «предрасположена ли российская историографическая традиция к антропологически ориентированной истории?», велика доля сомнения в положительном ответе. Основания для постановки вопроса В.А. видит в очевидной специфике российской реальности. «В первую очередь среди них – сравнительная удаленность от центров древних цивилизаций и от путей, соединивших общества, что наследовали этим цивилизациям; неблагоприятное соотношение пространства и населения и постоянная доминанта колонизационного центра (вырастающего в государственный центр) над слабыми колонизуемыми и присоединяемыми регионами; неблагоприятные условия для аграрной деятельности и труднодоступность минеральных ресурсов…неизменно общинная и рутинная организация материального производства, недостаточная экономическая активность и самодеятельность населения, постоянное «поравнение» внизу и особая, как казалось, жестокость в имущественных и социальных отношениях между «верхами» и «низами»….

Отсюда и историографический Левиафан оказывается мощнее историографического Ионы. Разработка антропологической истории России затруднена значительно меньшей, чем на Западе (Европе) обеспеченностью источниками, отражающими ментальные явления, стоявшие вне государственной традиции, источниками, способными полноценно обеспечить антропологически ориентированное историческое изучение».

Характерной и отличительной чертой научного облика В.А. была, как кажется, была его редко встречающаяся в век специализации ученой работы способность одинаково комфортно чувствовать себя на двух полюсах исторического познания. На одном были глобальные, всеохватывающие, тотальные идеи и представления, на другом – предельно частные, детальные, конкретные исследовательские объекты. Сравнительно новая для него область изучения и преподавания – историческая география – позволяла максимально сблизить эти крайности познавательной деятельности.

В одной из первых специальных работ на эту тему размышления о месте и роли исторической географии в системе исторических наук поистине стали возвышенными, соединились с пространством, временем и историей человека, вопросами взаимодействия гуманитарного и естественнонаучного знания в изучении проблемы «человек и пространство».

«Исторические процесс, создав авторефлексию и исторические науки, познает себя как многомерное явление. Отсчет событий; счет царствованиям, временам и эпохам; противоположение «своей» и «чужой» истории – от миров эллинов и варваров Геродота до европоцентризма и антитез «Запад – Восток», «Север – Юг»; видение сменяющихся или сосуществующих цивилизаций – от Книги пророка Даниила до трудов А. Тойнби; иерархия обществ, государств, территорий; созданные в различных эпистемологических системах шкалы форм, сущностей и ценностей исторического процесса – это неисчислимый корпус мер в историческом познании, возможность сосуществования и конкуренции их определенного сомножества, споры о мерах даже в рамках одной и той же методологии восходят к трем главным феноменам истории человека, проявляющим себя и в историческом процессе, и в его познании. Это – Время, Пространство, Событие».

Как историк исторической науки, В.А. определяет место исторической географии в системе исторического знания и науки в первую очередь через ее историю, и, следуя традиционным правилам, определяет ее вехи последовательно в границах Средневековья, Возрождения, рационалистической, романтической, позитивистской историографии, марксистской формационной методологии… Эта схема является, по-видимому, в его новейших представлениях универсальной, и реальная история исторической географии легко в нее укладывается, как, по его мнению, укладывается всё в теории и практике исторического знания.

Определение исторической географии как географии прошлого признается В.А. устаревшим и недостаточным. «Современное определение исторической географии как научной дисциплины, возможно, конституируется как исследование взаимоотношений, какие существовали и существуют между человеческим обществом и отдельными его частями и пространством планеты во временных координатах и событийном пространстве».

Став законным и естественным преемником А.И. Андреева В.К. Яцунского, О.М. Медушевской, А.Л. Станиславского в преподавании исторической географии в Историко-архивном институте, оперативно войдя с сравнительно новую для него проблематику, В.А., конечно, адаптировал академические суждения и характеристики к особенностям студенческой аудитории. В лекциях он предпочитал возвращаться к традиционным определениям, не забывая при этом напомнить слушателям, что цели, задачи и возможные результаты исследований и изучения исторической географии гораздо шире всех определений, в которые вкладывается ее понятие, напоминая, что любое определение должна характеризовать некая целостность и, возможно, «осознание этой целостности – целостности природы, общества и человека, целостности пространства, времени и истории мира – единственный путь, сберегающий от разрушения».

В сущности, В.А. оказывался в одном шаге до экологической истории, истории взаимодействия общества и природы.

Кто знает, возможно, тогда он более определенно высказал бы свои сомнения о границах определения исторического источника как продукта целенаправленной человеческой деятельности. Об альтернативных определениях он знал безусловно, и кажется однажды заданный не сколько читателю, сколько самому себе, вопрос «входят ли в состав исторических источников, т.е. свидетельств человеческой истории, независимые от человека явления природы?» - не таким уж и был риторическим.

И тогда он нашел бы союзников, правда, за пределами однажды очерченного им (или другими) круга. Но разорвать его В.А. уже был или не силах, или не хотел.

В.А. был в первую очередь историком отечественной исторической науки, разумеется, ориентируясь в общемировых проблемах истории исторического знания. Новые и долгожданные требования к преподаванию историографии, историографической научно-исследовательской практике привели к решительному обновлению учебных программ и в целом крутому повороту в содержании, в методах и методике преподавания историографических курсов. Между прежними аналогичными опытами, а их было немало, и новой программой дисциплины «История исторической науки» по специальности «Историко-архивоведение» лежит пропасть не только идейного и методологического характера, но в первую очередь содержательного. Теперь в программе и, следовательно, в курсе предусматривается освоения студентами эволюции исторического познания в его средиземноморско-европейской традиции с древнейших времен до настоящего времени, а развитие российской историографии увязывается с контексте мировой исторической мысли и исторической науки. «Историография представляется в курсе как сложный процесс постоянного «rewriting of history» (переписывания истории), создания сменяющих друг друга моделей исторического прошлого».

Так исподволь нащупывается, а затем, благодаря известному понятию, и обнаруживается путь к «реабилитации» отечественной исторической науки советского периода. Советские историки создавали соответствующие тогдашней идеологии и методологии модели исторического прошлого, в новых условиях наступило время переписывания истории (и, добавим, историографии). Особенности истории как науки в целом снимают ответственность ее представителей за результаты своего труда и творчества. Проблемы моральной и социальной ответственности как будто снимаются. Никто не гарантирует, что опыты создания «управляемой истории» прекращены в России окончательно, и историки (и историографы с легкой душой и светлым сердцем) начнут создавать новые, диаметрально противоположные, исторические и историографические модели. Все они ушли, и те, кто как мог, молча, сопротивлялся, и те, кто наступал, и те, кто каялся, немногочисленные адвокаты, тьма обвинителей, судьи, публика, «мир безмолвного молчания»…

В докладе В.А. на одной из научных конференций, образцовым для тех, кто пожелает прочесть, как на нескольких страницах можно с блеском, как бы в полете мысли, поднимаясь над сотнями историков и философов, веками, континентами, воспаряясь ввысь и оставаясь в достаточных пределах точности, изложить историю мирового исторического знания В.А. скажет в завершение: «Точность исторического знания – прежде всего, понятие историчное и системное. Его современный смысл, как и современный смысл точности гуманитарного знания в целом, возможно обсуждать только в рамках существующих познавательных систем и познавательной ситуации….

В последние годы жизни В.А. часто обращается к теме, с которой он, собственно, начинал свою научную деятельность – персонификации историографического процесса, антропологически ориентированной истории исторической науки.

Он пишет проникновенный очерк об А.А. Зимине, где милые сердцу студенческие воспоминания сопровождаются размышлениями историографа о поразительном феномене выдающегося ученого. Он находит еще один существенный – и неожиданный - ракурс для понимания судьбы национальной историографии в ХХ веке. «Творчество Зимина, если воспользоваться термином того времени, хронологически полностью укладывается в т.н. период «расцвета советской исторической науки» (но, вопреки тогдашнему официальному пониманию этой формулы, размышляешь о том, что ведь действительным ее расцветом и были А.А. Зимин и С.Б. Веселовский, Н.Н. Воронин и Л.В. Черепнин, С.Н. Валк и А.И. Андреев, М.Я. Гефтер и К.Н. Тарновский …». Спустя 20 лет после смерти ученого, В.А. находит ему точное место в новейшей российской историографии. Благодаря А.А. Зимину, «впервые в дореволюционной и советской «россике средневековья» оказалась сформированной альтернативная, построенная на иных основаниях, концепция исторического процесса и доказана самая возможность существования строго научной альтернативной русской истории… «Официально-государственный» и «москвоцентристский» характер подходов был решительно заменен историей людей, общества и «полицентричным» подходом. Благодаря А.А. Зимину, «впервые в дореволюционной и советской “россике средневековья” оказалась сформированной альтернативная, построенная на иных основаниях, концепция исторического процесса и доказана самая возможность существования строго научной альтернативной русской истории… “Официально-государственный” и “москвоцентристский” характер подходов был решительно заменен историей людей, общества и “полицентричным” подходом. Это было сделано А.А. Зиминым до появления в нашей науке понятий “историческая антропология” и “антропологически ориентированная история”, “альтернативная история” и “точки бифуркации”… В его трудах мы не найдем этих терминов. Но не Зимин ли был в числе тех, кто привел нас к этим, казалось бы, импортированным понятиям?»

Терминологические и теоретические изыскания были несвойственны еще одному ученому, светлую память о котором В.А. сохранял до конца жизни.

В 2006 г. выходит в свет книга Н.П. Ерошкина, включающая три работы – «Крепостническое самодержавие и его политические институты», «Законодательный механизм России периода бужуазных реформ 60 – 70-х гг. XIX в.» и «Самодержавие накануне краха». Ответственный редактором книги «Российское самодержавие» и автором вступительной статьи был В.А. По общему мнению многочисленных учеников, друзей и коллег Николая Петровича Ерошкина, статья В.А. была одной из лучших, если не лучшая, о замечательном ученом, педагоге и человеке, статья, далеко выходящая за пределы формального предисловия. И кому как не В.А., которого связывали Н.П. Ерошкиным, далеко не формальные, очень близкие человеческие отношения, было найти самые нужные и точные слова, в том числе и при характеристике места ученого в истории науки русской истории, конечно, подверженной трансформации в результате давления извне, но и несгибаемой до тех пор, пока в ее рядах остаются те, для кого научная честь и совесть не являются пустым звуком.

В.А. писал, что труды Н.П. Ерошкина «достойно представляют одно из научных направлений, складывавшихся в Историко-архивном институте, со всеми особенностями этого направления: новой, уникальной тогда научной дисциплиной (история государственных учреждений), междисциплинарным синтезом (история, архивоведение, государствоведение, история права и др.), массированным введением в научный оборот новых архивных материалов, глубоким анализом исторических источников, приводившим, как правило, к отходу от репродуцируемых политико-идеологических штампов. Высказав необычайно важную не только в контексте наследия Н.П. Ерошкина мысль, а на наш взгляд, ключевую для кардинального переосмысления «феномена советской историографии», когда речь идет о подлинно научной ее составляющей, В.А. провел исключительно тонкий и образцовый историографический анализ концепции истории российского самодержавия, разработанной и последовательно отстаивавшейся Н.П. Ерошкиным.

Три десятилетия отделяют работы Н.П. Ерошкина от сегодняшнего дня российской историографии самодержавия, писал в заключение В.А. Налицо существенное приращение источников и литературы о династии Романовых, государственности и учреждениям России XIX – начала ХХ века. Но историческая концепция ученого, как принято говорить, выдержав испытания и искушения советской эпохи, уверенно выигрывает и в нынешних, вполне реальных «боях за историю». В последние годы «выявилась тенденция к некоему странному «отбеливанию» и «стерилизации» облика последнего самодержца… Главным аргументом здесь выступает действительно совершенное в 1918 г. Советской властью несмываемое преступление – бессудный и беззаконный расстрел царской семьи. Но меняет ли это сколько-нибудь представление о системном кризисе самодержавия, о тупике, в который оно зашло в 1917 г. как система управления страной? Не получается ли так, что российскому обществу, российскому читателю вновь пытаются преподнести теорию в перевернутых, как это было в 20- 80-е годы, тонах? Не являются ли книги Н.П. Ерошкина… средством от нового черно-белого перевертывания исторического вu'дения?»

Вернемся к статье В.А., открывающей «Российское самодержавие» Н.П. Ерошкина. «Приличная профессура умирает стоя, - однажды заметил Николай Петрович в дружеском застолье с профессором Владимиром Евгеньевичем Иллерицким и автором этих строк. Владимир Евгеньевич осенью 1982 г, прочитав лекцию и проведя на кафедре консультации, один спустился метро – ехать домой – и только что и успел, что схватиться за сердце. Николай Петрович 30 января 1988 г. возвращался из Ленинграда – счастливый, с горой материала для уже третьего тома «Высших и центральных государственных учреждений России». В вагоне было очень тепло, утро же стояло морозное, за 20. Позвонил домой, сел в такси бодрый настолько, что совершенно забыл о таблетках. Разницу температур почти в 50 градусов больное сердце не вынесло».

Виктор Александрович Муравьев утром 24 октября 2009 г. приехал в единственное место, где ему в последние годы было по-настоящему хорошо и покойно, где 20 лет он почти самостоятельно и самозабвенно, не особенно привлекая постороннюю рабочую силу, строил свой дом. Он не торопился: он вырастил детей, он посадил деревья, он написал книги. Оставалось малое: достроить дом, увы, уже требовавший ремонта. Он ушел стоя, в нескольких сотнях метров от оставшегося без своего строителя дома.

 
 

Конференции.
Круглые столы.
Выставки. Презентации
Международный научный симпозиум «Социально-экономическое развитие бывших регионов Российской империи в ХІХ – начале ХХ в.»

Проведение симпозиума запланировано 3–6 апреля 2014 г. в г. Ялта

 
2-я Всероссийская научно-практическая конференция «Сохранение электронной информации в России»
5 декабря 2013 г. в Москве при поддержке Министерства культуры Российской Федерации состоится
 
Олимпиады по истории

Олимпиада РГГУ для школьников 11-х классов

 



Вестник архивиста

Информационная система <<Архивы Российской академии наук>>

Для размещения материалов на сайте обращайтесь на электронную почту rodnaya.istoriya@gmail.com
© 2017 Родная история. Все права защищены.